Магия оффлайн

      Слова — не звуки, а чистая, переданная через магию мысль — вошли прямо под кожу. Тэхён стоял, не дыша, и несколько секунд понимал только одно.       Его человеком.       Дракон подошёл ещё ближе — неторопливо, осторожно, с грацией огромного кота, будто боялся раздавить хрупкое существо перед собой.       Опустил морду до уровня лица Тэхёна. Теперь они смотрели друг на друга прямо — гигантский ящер и ведьма в спортивном костюме.       И тут золотые заколки в волосах Тэхёна ожили. Металл, холодный секунду назад, внезапно стал тёплым, как чешуя на солнце, и в ушах отозвался тонкий, чистый звон — не звук, а скорее вибрация, эхо далёкого драконьего рыка, прошедшее сквозь время и пространство.       Чонгук знал. Предвидел. Не просто подарок — защита.        Дракон принюхался снова, и на этот раз его дыхание было теплее, почти ласковым.       И тогда его хвост неожиданно дёрнулся.       Сначала неуверенно, потом всё увереннее. Замахал. Из стороны в сторону, сметая с земли каменную пыль и мелкие камешки, как огромная неподъёмная метла.       Тэхён уставился на этот невероятный абсурдный маятник, от которого зависела, как ему казалось, его дальнейшая судьба.       — Ты… — его голос сорвался. После он сглотнул вязкую слюну и попробовал снова:        — Ты виляешь хвостом? Как… как пёс, который нашёл нового друга?       Дракон издал звук — не рык, не рёв, а что-то среднее между глубоким счастливым урчанием и довольным мурлыканьем горного хребта. Низкое, вибрирующее, от которого камни под ногами Тэхёна слегка подпрыгивали, а в груди отзывалось гулом.       Потом он отступил на шаг — два — и начал… пританцовывать.       Переступать с одной массивной лапы на другую, покачивая головой в такт, а его хвост метался по двору с такой силой, что задел угол амбара — оттуда донёсся грохот падающих ящиков и звон разбитого стекла.       — Ты радуешься, — выдохнул Тэхён, и его голос прозвучал тонко и сдавленно как у перепуганного подростка. — Ты реально радуешься. Мне. Почему? Что я такого сделал? Я просто стою тут в своём унылом спортивном костюме!       Дракон подошёл ещё ближе, укоротив дистанцию до нуля, и ткнулся мордой прямо в грудь Тэхёна — легонько, почти нежно, но учитывая размер и вес морды, Ким всё равно откатился на полметра, едва удержав равновесие.       — Окей. — Тэхён, всё ещё не веря себе, осторожно, как сапёр, обезвреживающий бомбу, поднял руку и кончиками пальцев коснулся чешуи между ноздрями дракона. — Окей, привет. Меня зовут Тэхён. Ты очень большой. И очень горячий. И я до сих пор не понимаю, что происходит, но ты, кажется, чертовски милый?       Дракон притих; огромные пылающие глаза на мгновение прикрылись и он издал тихое блаженное мурлыканье, явно наслаждаясь прикосновением как кот.       И тут Тэхён почувствовал. Сквозь шершавую теплоту чешуи, сквозь приглушённое урчание — тонкую вибрирующую нить. Его пальцы, водившие по драконьей коже, нащупали не физический шрам, а след магии — глубокий, древний, вплавленный в саму чешую, — и в ответ метка на тыльной стороне левой ладони, под мизинцем, отозвалась не ледяным уколом, как утром, а мягким живым теплом. Огонь отогнал холод.        Хотя бы на время.       Потом дракон выдохнул.       Расслабленно, небрежно.       И изо рта вырвалось пламя.       Небольшое — всего лишь струя огня длиной метра в два, не больше. Для дракона это был, видимо, эквивалент случайной сонной отрыжки после вкусного ужина.       Для Тэхёна это был эквивалент мгновенного полномасштабного сердечного приступа, помноженного на осознание собственной смертности.       Пламя прошло в считанных сантиметрах от его лица, он почувствовал, как воздух вокруг стал обжигающе сухим. Огонь опалил край его толстовки (серой, спортивной, последней приличной вещи в гардеробе), оставив чёрную дымящуюся дыру размером с монету.       — ЭЙ! — заорал Тэхён, отпрыгивая так, будто его укусили, и судорожно сбивая пепел с ткани. — ТЫ ЧЁРТОВ ХОДЯЧИЙ КОСТЁР, ТЫ ЧУТЬ МЕНЯ НЕ СЖЁГ! ЭТО БЫЛ МОЙ ПОСЛЕДНИЙ КОМПЛЕКТ!       Дракон мгновенно сник. Его огромная голова виновато опустилась, уши (маленькие, похожие на плавники) прижались к черепу. Из горла донеслось тихое жалобное урчание, полное такого искреннего раскаяния, что даже камень бы растаял.       Извинение. Чистейшей воды, без пяти минут со слезами на глазах, извинение.        Тэхён посмотрел на дыру в толстовке — аккуратную, обугленную по краям, как будто её прожгли лазером. Потом перевёл взгляд на виноватую морду дракона, чьи золотистые глаза теперь смотрели так жалобно и преданно, будто этот монстр размером с дом был готов расплакаться чешуйчатыми слезами от стыда.       Он почувствовал, как сопротивление внутри тает, как мороженое на летнем солнце, вытесняемое абсурдностью ситуации. Гигантский змей изрыгнул пламень в сантиметрах от его лица, а он переживал за последний спортивный костюм.       И сдался.       — Ладно, — вздохнул Тэхён, смиряясь с участью быть мишенью для драконьих нежностей, и снова протянул руку, погружая пальцы в шершавую тёплую чешую между ноздрями. — Ладно, прощаю. Но больше так не делай, договорились? Мой гардероб и так на грани полного вымирания, а Токки уже точит вилы.       Дракон благодарно заурчал — низко, почти молитвенно, и ткнулся мордой ему в ладонь с такой нежностью, что это казалось невероятным: существо, способное испепелить целый отряд магов одним выдохом, сейчас тёрлось о его руку как гигантский перегретый котёнок.       И тут за его спиной раздалось тихое хихиканье.       Не просто смешок. А мелодичное, отточенное, женское хихиканье, едва сдерживаемое за изящно поднятой рукой. Звук был лёгкий, почти красивый, и именно поэтому Тэхёну сразу захотелось оказаться где-нибудь не здесь.       Рука сама перестала двигаться по чешуе. В груди на миг стало пусто, а потом слишком шумно. Внутри сработало что-то древнее и очень честное: за тобой наблюдают. Внимательно. И давно.       Он медленно, неспешно, словно боясь спугнуть и дракона, и незваных зрителей, обернулся.       В начале аллеи, в ажурной тени оголённых ветвей, стояли две женщины. Они казались настолько не принадлежащими этому месту — его грязи, жару и хаосу — что напоминали ожившие витражи из какой-нибудь древней башни.       И Тэхён понял. Не потому что увидел — его просто догнала волна такой плотной старой магии, что у него в носу защекотало, а в висках зазвенело, будто он случайно сунул голову в работающий трансформатор.       Перед ним стояли две ведьмы.       И не те, что варят зелья из подорожника и ворчат на погоду. Нет. Это были те самые, из легенд, учебников и, возможно, кошмаров его бабушки. От них исходила такая мощь, что его собственная магия, обычно буйная и самоуверенная, съежилась где-то в районе копчика и затихла, притворяясь пылинкой.       Первая ведьма была… монументальной.       Определить её возраст было так же реалистично, как попытаться измерить температуру у раскалённой лавы — бесполезно и чревато ожогами. Магия вилась вокруг нее густым тяжёлым туманом, смывая годы, но оставляя на лице отпечаток такого снобизма и власти, что, казалось, она лично присутствовала при подписании первых магических законов.       Её лицо казалось высеченным из мрамора снобистским скульптором — высокие скулы, тонкий нос, губы, сложенные в выражение вечной, слегка брезгливой заинтересованности. Морщин почти не было — видимо, магия разглаживала не только кожу, но и все возможные следы обычных человеческих эмоций вроде радости или удивления. Лишь у глаз затаилась легкая сеточка — не от возраста, а, похоже, от постоянного привычного прищура при взгляде на недостойных.       А волосы…       Волосы были произведением искусства, архитектурным проектом и, вероятно, самостоятельным магическим артефактом. Серебристо-седые, они были заплетены в такую сложную систему кос, узлов и плетений, что Тэхён, глядя на них, мысленно провалил экзамен по высшей топологии. В них были вплетены золотые шпильки с рунами, которые тихо пульсировали, словно прожилки на крыльях древней бабочки-убийцы. На концах некоторых красовались крошечные драконы, выточенные так искусно, что Тэхёну почудилось, будто один из них только что зевнул.       Одета она была в ханбок, который стоил, наверное, больше, чем всё его поместье. Тяжёлый тёмно-бордовый шёлк, расшитый золотом так, что узоры напоминали не просто пламя, а целый адский пожар, застывший в момент наивысшего апогея. От неё исходила такая аура непререкаемого авторитета, что Тэхён на мгновение почувствовал непреодолимое желание выпрямить спину и срочно перестать быть собой.       Рядом с этим монументом магического снобизма стояла вторая ведьма. И тут у Тэхёна в голове что-то щёлкнуло.       Моложе. Лет сорока пяти, не больше. Но возраст на неё сел с таким изяществом, будто проходил многолетние курсы этикета. Красива она была не броско, а… основательно. Такой красотой, что не кричит о себе, а просто подаёт счёт за своё существование, и все вокруг молча соглашаются его оплатить.       И черты лица… Чёрт побери, черты лица!       Тэхён почувствовал, как у него подкашиваются ноги не от магии, а от чистой беспримесной паники. Скулы — те самые, что он видел в профиль на полигоне, когда маг поворачивал голову. Нос — тот же прямой, лезвие с лёгкой, почти незаметной горбинкой, которая вдруг показалась Тэхёну до неприличия знакомой. Даже губы, полные и чётко очерченные, будто насмехались над ним своим сходством.       Это была ходячая, дышащая разгадка к той картинке, что преследовала его с того самого видения. Черты Чонгука вдруг получили источник, и от этого стало только хуже.       Она смотрела на него тёмными миндалевидными глазами — такими же, как у Чонгука, только в её взгляде не было его огненной суровости. Вместо этого — внимательный, изучающий интерес, от которого становилось одновременно и спокойнее, и в десять раз тревожнее.       Волосы, гладкие и чёрные как смоль, были убраны в низкий пучок, но несколько непослушных прядей выбились, мягко обрамляя лицо. И Тэхён, к своему ужасу, поймал себя на мысли, что это чертовски мило.       На ней было платье — не вычурное, как у старшей ведьмы, а простое изумрудное, до боли современное. Но сидело оно на ней так, словно было сшито из жидкого шёлка и намёков, а разрез сбоку выглядел не вульгарно, а… стратегически. На шее — тонкая золотая цепочка с кулоном в виде крошечного дракона, свернувшегося кольцом. Символика была настолько прозрачной, что Тэхён чуть не закашлялся.       И вот они стояли, эти две королевы магического мира, склонив головы друг к другу, и вели тихий, но отчётливо слышный диалог, глядя прямо на него. Старшая, та, с седыми волосами-артефактом, наклонилась к младшей и прошептала с такой театральностью, что это могло бы победить в номинации «Лучшая немая сцена года».       И каждое слово долетало до Тэхёна с кристальной убийственной ясностью.       — Посмотри на эту талию. — Старшая ведьма окинула Тэхёна таким взглядом, будто оценивала породистого жеребца. Голос звучал с неприличным одобрением. — Какая линия.       Тэхён понял, что речь идет о его талии.       Жар добрался до ушей раньше, чем Тэхён успел приказать лицу держаться достойно.             — Руки тоже хорошие. Длинные. Пальцы чуткие — видно, что ведьма.       «Земля, развернись», — тихо прошептал Тэхён.       Младшая — та самая, с лицом-копией Чонгука — кивнула, не отрывая от Тэхёна тёплого изучающего взгляда. Уголки её губ дрогнули в почти материнской улыбке.       — А волосы, мама, — она вздохнула с театральным умилением, — шикарные. Густые. И эта… праздничная блёсточность. Магические блёстки? Очаровательно.       — Очаровательно, — брюзгливо согласилась старшая, и в её глазах вспыхнули весёлые ядовитые искорки. — И посмотри, как он заливается краской. Прямо фарфоровая куколка.       Лицо сдало его полностью. Сразу. Без борьбы. Даже блёстки в волосах, казалось, стали сиять громче от чужого внимания. Он стоял, вцепившись в чешую дракона, и отчаянно пытался мысленно раствориться в воздухе или хотя бы провалиться в первую же трещину в камнях.       — Я… — попытался он издать что-то похожее на человеческую речь, но получился лишь жалкий писк. Он сглотнул ком паники и попробовал снова, выжимая из себя подобие достоинства: — Добрый день. Я… э-э…       Мозг выдавал голубой экран. Слова зависли где-то между горлом и сознанием, отказываясь складываться во что-либо внятное.       И тут дракон, словно решив, что ситуация недостаточно сюрреалистична, медленно, с театральным стоном удовольствия повалился набок.       А затем с глухим стуком, от которого дрогнула земля, перекатился на спину.       Огромный, размером с небольшой дом, огнедышащий монстр, чья чешуя отражала удары мечей, а когти рвали камень, теперь лежал перед ним в позе щенка, жаждущего ласки. Его мощные лапы беспомощно торчали в воздухе, обнажая мягкий уязвимый живот, покрытый золотисто-кремовой чешуёй.       И смотрел на Тэхёна.       Выжидающе. С немым укором:        «Ну, и что ты ждёшь? Чеши уже!»       Тэхён перевёл взгляд с дракона на женщин, а потом обратно на дракона. В его голове медленно и чётко пронеслось:        «Вот же блять».       — Ты… — его голос сорвался на фальцет, в котором смешались отчаяние и полное неверие в происходящее. — Ты сейчас серьёзно? Со всеми этими… — он мотнул головой в сторону сдерживающих смех женщин, — …свидетелями? Ты решил выставить меня полным идиотом в глазах… ну, всех?       Дракон в ответ жалобно поскулил, шевельнув кончиком хвоста с такой умоляющей интонацией, что это противоречило всем законам биологии и здравого смысла.       — Господи, — Тэхён сдался так же громко и неохотно, как его некогда покинувший гардероб. — Ладно. Хорошо. Только потому что ты чертовски милый для летучей печки размером с амбар.       После опустился на колени и ткнулся ладонью в живот чудища. Чешуя на удивление оказалась приятной — тёплой, почти бархатистой, и откуда-то из глубин громадины пошла мощная довольная вибрация, от которой зазвенели зубы.       Тэхён, уже почти машинально, начал водить ладонью по золотистой чешуе, нащупывая места, где урчание становилось особенно густым и довольным. Он даже на мгновение забыл про зрителей, пока из груди дракона не вырвался такой звук блаженства, будто тому почесали самое эрогенное место.       — Мама, — прошептала младшая ведьма, и в её голосе прозвучала та самая умилённая нежность, от которой обычно показывают рекламу котят, — Бао его принял. Полностью.       — Вижу, — старшая фыркнула, и в её внезапно смягчившемся взгляде мелькнуло что-то ностальгическое и едкое одновременно. — Давно я не видела, чтобы он так разваливался. Прямо как в тот раз, когда…       Она не успела договорить.       По аллее раздались быстрые тяжёлые шаги — такие знакомые, что у Тэхёна похолодело всё внутри.       — Мама! Бабушка!       Голос. Низкий, натянутый, с одышкой. Тот самый.       Тэхён замер, его ладонь прилипла к драконьему пузу, словно вмороженная.       Внутри всё сорвалось вниз, и Тэхён на секунду всерьёз пожалел, что у него нет возможности провалиться следом.       Он с трудом, будто на шее висела гиря, поднял голову.       Чонгук.       Чонгук остановился так резко, что пар от ведра качнулся и пошёл в сторону. На лице у него было абсолютное, неподдельное недоумение, быстро переходящее в паническое «какого чёрта?». Его взгляд скользнул по Тэхёну, сидевшему у драконьего брюха, и стал выражением чистого немого ужаса человека, который только что понял, что стоит на эпицентре вулкана, вот-вот готового извергнуться семейным скандалом вековой давности.       Он был всё в той же чёрной куртке, волосы взъерошены, а на щеке красовалось свежее пятно сажи, словно он только что тушил пожар голыми руками. В одной руке он сжимал ведро, от которого валил пар и пахло чем-то подозрительно мясным.       Его взгляд метнулся от мамы с бабушкой к Тэхёну, от Тэхёна к дракону и снова к Тэхёну. В глазах читалась отчаянная попытка сложить два плюс два, но результат упорно получался «апельсин».       — Что… что вы тут делаете? — выдавил он наконец, и его обычно низкий уверенный голос дал трещину, подскочив на пол-октавы.       А в голове у Тэхёна в это время нёсся полноценный ураган, сносящий последние остатки самообладания.       Мама.       Бабушка.       Два слова грохнулись в сознании с весом гирь. Он выдохнул коротко, без звука, будто тело решило сдаться раньше него. В висках застучало. Тэхён стоял, залитый краской стыда и ужаса, с рукой, прилипшей к дракону, и понимал: пути назад нет. Он только что выиграл джекпот в лотерее самого нелепого и опасного семейного конфликта в магической истории.

***

      Кровь отхлынула от лица, оставив лёгкую тошнотворную пустоту, а затем прилила обратно с такой силой, что Тэхён почувствовал, как уши стали тяжёлыми и горячими, а лицо, судя по ощущениям, уже можно было использовать как предупреждающий знак на дороге.       — Я… — Ким дёрнулся, пытаясь подняться, но дракон недовольно заурчал и положил хвост поперёк его бёдер — мягко, тяжело и с совершенно ясным смыслом: «Сидеть». — Я могу все объяснить…       — Пожалуйста, — ответил Чонгук слабо. — Очень хочу услышать, как ты объяснишь, почему чешешь живот Бао.       — Бао? — переспросил Тэхён.       — Мой дракон. Которого ты… гладишь.       Маг растерянно посмотрел на своего питомца.       Того, лежащего в позе полнейшего блаженства с глупой ухмылкой на морде, раскинувшего лапы и обвившего хвостом Тэхёна, словно он был его новой любимой игрушкой.       — Он сам! — в свою защиту произнёс Тэхён. — Это он всё начал!        Дракон в ответ издал гордое фырканье, явно поддерживая эту версию.       Чонгук посмотрел на Бао, потом на Тэхёна, потом снова на Бао — и, кажется, впервые в жизни не нашёл ни команды, ни ругательства.       — Бао, — позвал Чонгук тихо, и в голосе была смесь укора и восхищения, — что ты делаешь?       Дракон открыл один глаз, посмотрел на своего всадника и издал звук, который можно было перевести как:        «Занят. Не мешай. Этот человек умеет чесать живот правильно».       Мирэ смотрела на Тэхёна так, будто видела призрак.       — Бао принял тебя, — произнесла она тихо, и голос дрожал. — Полностью. С первой встречи.       После посмотрела на сына.        — Чонгук… это… после Акиры…       Чонгук резко поднял голову.        — Мам, не надо.       — Бао — дракон с характером, — всё же продолжила Мирэ, качая головой. — Он уважает Чонгука, слушается его — на полигоне они лучшая пара. Но он не… ласковый. Не ищет контакта. Считает это ниже своего достоинства. Даже мне он не позволяет себя гладить. А тут… — Она снова посмотрела на Тэхёна с тем же удивлением. — Он за пять минут сам лёг на спину. Это всё равно, что генерал вдруг начал бы просить щекотки у рядового. С точки зрения драконьей иерархии — нонсенс.       Некоторое время никто не говорил.       Тэхён не понимал, что именно случилось, но видел, как это ударило по всем сразу: по Мирэ, по Хваён, по Чонгуку — и даже по Бао, который притих у его ног.        — Акира? — тихо спросил он.        Чонгук не ответил. Просто отвернулся.       — Кто такой Акира? — снова спросил Тэхён, глядя на напряжённую спину мага.       Тот молчал.       — Мой первый дракон, — наконец выдавил он, не оборачиваясь. — Партнёр. С детства.       — Он умер, — тихо добавила Мирэ. — Три года назад. В бою. Защищая Чонгука.       Тэхён почувствовал, как внутри всё холодеет.       — Я не знал… прости.       — Откуда тебе знать… — Чонгук обернулся, и в глазах была боль — старая, глубокая, не зажившая. — После него… я думал, всё. Больше никого. Ни драконов, ни…       Он замолчал, сжав челюсти.       — Но Совет настоял, — продолжила Мирэ, вздохнув. — Боевой маг без дракона — не маг. Дали Бао. Совсем молодого, только из питомника. И он… совсем не такой, как Акира. Другой характер, другой темперамент. Чонгук почти три года учился понимать его с нуля. Они отлично работают на полигоне — ты сам видел. Но чтобы Бао вот так… расслабился, доверился кому-то постороннему с первой встречи… — Она посмотрела на Тэхёна. — Этого не было ни разу. Даже со мной.       После посмотрела на Тэхёна.       — До сегодняшнего дня.       Тэхён перевёл взгляд на Бао. Дракон смотрел на него золотыми глазами — тёплыми, доверчивыми.       Принял. С первого взгляда.       — Я не хотел… — начал Тэхён.       — Ты ничего не сделал неправильно, — оборвал Чонгук, и в голосе прорвалось что-то сырое, незащищённое. — Наоборот. Ты сделал то, что я не мог три года. Заставил его довериться.       Пауза.       — Через тебя. Потому что он почувствовал… нас.       Слово «нас» прозвучало тихо, но после него всё вокруг стало другим.       Хваён долго смотрела на внука.       — Акира был хорошим драконом, — произнесла она тихо. — Он любил тебя. До последнего вздоха.       Она подошла и положила руку на его плечо. Не как властительница клана. Как бабушка.       — Он отдал жизнь, чтобы ты жил. Весь этот дар — годы, которые у тебя есть — они его последний подарок. Не хорони себя в прошлом вместе с ним. — Она посмотрела на Тэхёна, потом на Бао, который тихо положил голову рядом с ногой Чонгука. — Бао — не Акира. Но он здесь. И, кажется, не один. — В её голосе прозвучала та самая, опасная узнаваемая усмешка, но на этот раз тёплая. — Новое приходит вовремя. Даже если является в виде ведьмы с сияющими волосами и дырой в спортивном костюме.       Чонгук не ответил. Но он наклонил голову, и его лоб почти коснулся её руки на его плече. Краткий немой жест принятия. Прощения. Благодарности.       Мирэ тихо всхлипнула, прикрыв рот рукой.       Тэхён стоял, не зная, что сказать, чувствуя себя свидетелем чего-то глубоко личного.       Бао тихо заурчал и подполз ближе к Чонгуку, положив голову рядом.       Чонгук провёл рукой по чешуе.       — Я пытаюсь, — прошептал он. — Правда пытаюсь.       — Знаю, — Хваён погладила его по голове как в детстве. — И у тебя получается. — Она посмотрела на Тэхёна. — С его помощью.       Хваён сказала это почти мягко, но Тэхён всё равно почувствовал: она только что поставила точку там, где они с Чонгуком ещё боялись даже начать фразу.       Их взгляды встретились поверх пропасти старой боли и нового хрупкого чуда. А вокруг стояли свидетели, которые эту пропасть знали куда лучше их самих.       Хваён первой нарушила заклинание. Она медленно перевела взгляд с внука на гостя, и в нём снова зажглись те самые насмешливые живые искорки — словно она решила, что с трагедией на сегодня покончено и пора возвращаться к комедии.       — Ну что ж, — произнесла ведьма, и в нём прозвучало что-то опасное, — Чонгук, не представишь нам своего гостя?       И вот оно.       — Чонгук? — мягко подсказала Мирэ.       Повернувшись к женщинам с видом человека, которого вот-вот поведут на эшафот, маг тяжело вздохнул и произнёс:       — Бабушка, мама… это Тэхён. Мой… — Он замялся, и кончики ушей порозовели так быстро, что Тэхён почти пожалел его. Почти. — Мой гость.       Хваён улыбнулась — той самой улыбкой кошки, что только что поймала не только мышь, но и припасла на десерт канарейку.       — Гость, — протянула она, растягивая слово, словно пробуя его на вкус. — Как… официально.       Мирэ подошла ближе, её взгляд скользнул по Тэхёну — тёплый, оценивающий, материнский. Она присела рядом с драконом, протянула руку и мягко похлопала его по боку.       — Бао, дорогой, отпусти мальчика. Дай ему встать.       Дракон неохотно разжал хвост, и Тэхён, пошатываясь, поднялся на ноги, отряхивая с серых штанов прилипшую чешую и каменную пыль. Чонгук протянул руку, помогая ведьме встать ровнее, и это прикосновение было единственной твёрдой точкой опоры в медленно рушащейся реальности.       Хваён сделала шаг вперёд, её серебряные волосы мягко колыхнулись, золотые шпильки тихо звякнули. Она окинула Тэхёна долгим изучающим взглядом — не холодным, но проницательным, видящим насквозь. В её тёмных глазах мелькнуло что-то знакомое, какое-то узнавание.       Её взгляд скользнул по его лицу, вниз к рукам и снова вверх — задержался на золотых заколках в волосах. Не просто задержался — впился, будто нашёл разгадку к чему-то давно утраченному.       — Золото, — наконец произнесла она, и её голос был тихим, но от этого каждое слово звучало отчётливее. — Руна огня. Наша руна. Чонгук подарил их тебе?       Она не спрашивала. Она знала.       Мирэ, стоявшая позади, сделала резкое короткое движение — будто её дёрнули за невидимую нить. Её пальцы вцепились в рукав собственного платья.       — Мама, это… — выдохнула она, и в этом слове был весь шок, всё потрясение от осознания. — С родовой руной… Мама, он ведь их…       Она не договорила. Не нужно было.       Хваён медленно, почти церемониально кивнула. Её взгляд, всё ещё прикованный к заколкам, словно взвешивал их истинную цену — не в золоте, а в намерениях, которые они символизировали.       — Вижу, — произнесла она. И в этом одном слове было всё: холодная ясность оценки, признание дерзости внука и — где-то в самой глубине — искра чего-то, похожего на гордость. — Серьёзные намерения у моего внука. Очень.       Бао затих первым.       Потом стихли все остальные — не потому что закончились слова, а потому что заколки вдруг перестали быть подарком и стали заявлением, которое старшие женщины поняли быстрее самих адресатов.       И только тогда, выдержав эту немую сцену, Хваён снова наклонила голову. Движение было таким же изящным, но теперь в нём уже не было ритуальной вежливости; только холодная точность человека, который слышит в ответе больше, чем собеседник успел сказать.       — А теперь, милый, — её голос снова приобрёл ту лёгкую, почти невинную любознательность, но теперь она обжигала как притворная нежность. — Случайно не состоишь в родстве с Ким Чонхи?       Воздух вокруг Тэхёна не просто сгустился. Он застыл. Стал ледяным и колким, впиваясь в кожу.       Он моргнул, открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то между мозгом и языком, образовав затор из панических мыслей. Дыхание сбилось раньше, чем он успел придумать хоть один безопасный ответ.       — Я… — голос прозвучал хрипло, чуждо, как будто принадлежал кому-то другому. Он сглотнул, попробовал снова, цепляясь за руку Чонгука, как утопающий за обломок корабля. — Да. Она моя бабушка. Матриарх рода Кимов.       Мирэ больше не улыбалась.       Её лицо изменилось медленно, будто она успела увидеть всю цепочку последствий раньше, чем Тэхён понял хотя бы первое звено.       Она перевела взгляд на мать — долгий, красноречивый, полный невысказанного «О нет, только не это», потом на Чонгука, чьё лицо вдруг стало очень внимательным и напряжённым, потом обратно на Тэхёна. В её глазах читалось что-то среднее между изумлением и нарастающим осознанием грядущей катастрофы библейских масштабов.       Чонгук напрягся рядом, его пальцы невольно сжали плечо Тэхёна — не больно, но ощутимо, как предупреждение или молчаливая поддержка перед лицом шторма.       — Повтори, — приказала Хваён.       — Ким Чонхи, — чётко проговорил Тэхён, — матриарх рода Кимов, ведьма Восточного круга — моя бабушка.       На этот раз даже ветер будто обошёл их стороной.       Птицы где-то за аллеей продолжали жить своей жизнью, но здесь, рядом с Бао и двумя древними ведьмами, мир сузился до четырёх слов:       Ким Чонхи. Моя бабушка.       Мирэ закрыла лицо рукой.       Взгляд Чонгука стал другим — собранным, острым, слишком быстрым для человека, который только что краснел перед бабушкой.       — Серьёзно? — его голос прозвучал ровно, но в нём читалось напряжение туго натянутой струны. — Ким Чонхи. Та самая Ким Чонхи?       — Та самая, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как под этим взглядом стало неуютно в собственной коже.       Чонгук провёл ладонью по лицу, оставив тёмный след на щеке.       — Отлично. Просто замечательно. — Он посмотрел на небо, будто ища там хоть каплю здравого смысла. — Из всех ведьм в мире…       — Я не специально! — вырвалось у Тэхёна, и он инстинктивно шагнул вперёд, но Бао тут же перехватил его хвостом у колен и без всякой суеты вернул на место.       Чонгук посмотрел на него. Не сквозь него, а прямо в него. И в его тёмных глазах под слоем усталости и сажи мелькнуло что-то — не злость, не разочарование. Скорее… понимание. Принятие неизбежного.        — Я знаю, — тихо ответил он. — Я просто… — Он сделал короткую паузу, подбирая слова. — Нам обоим сейчас очень влетит.       — Знаю. — Тэхён попытался выдавить что-то вроде улыбки. Получилось жалко и криво.       И тогда Чонгук шагнул вперёд, преодолевая невидимый барьер. Его рука опустилась на плечо Тэхёна — тяжело, тепло, с такой несокрушимой уверенностью, что это ощущение стало якорем в бушующем море абсурда.        — Разберёмся, — произнёс он, и в этих двух словах была вся сила его характера: ни тени сомнения, только решимость. — Как-нибудь.       И только после этого, словно поставив точку в их личном диалоге перед лицом общей бури, Чонгук простонал — протяжно, обречённо.       А Хваён — Хваён громко рассмеялась.

***

      — Ким Чонхи, — повторила старшая ведьма величаво, будто пробуя слова на вкус, смакуя каждый слог. Она выпрямилась, и её осанка стала ещё более величественной, почти королевской, как у генерала перед решающей битвой. — Как интересно. Как невероятно… интересно.       Потом улыбнулась — широко, тепло, и от этого стало только опаснее. В этой улыбке было слишком много удовольствия для человека, который обещал вести себя прилично.       — Тогда позволь представиться должным образом, милый, — она изящно склонила голову, и золотые драконы на её шпильках словно ожили, сверкнув в тусклом свете хищным блеском. — Чон Хваён. Совет Первого Ковена. Создательница Эликсира Зари. Старая, очень старая знакомая твоей бабушки.       Что-то внутри Тэхёна щёлкнуло.       Не просто щёлкнуло — взорвалось как цепная реакция, запущенная в реакторе его сознания.       Чон Хваён.       ЧОН ХВАЁН.       О нет.       О нет-нет-нет-нет-НЕТ.       Мирэ тихо, обречённо вздохнула, прикрыв глаза, и в этом вздохе читалась вся полнота понимания грядущего хаоса, вся тяжесть предстоящих объяснений и дипломатических манёвров.       — Мама, — начала она осторожно, голосом сапёра, пытающегося разрядить бомбу только словами и молитвами. — Может, не стоит…       — Что «не стоит»? — Хваён повернулась к Мирэ с невинным видом, и этой невинности хватило бы на целый детский сад ангелочков. — Я просто знакомлюсь с внуком старой подруги.       Мирэ замерла. Потом медленно, очень медленно выпрямилась. Всё её мягкое уступчивое естество в одно мгновение испарилось, обнажив стальной стержень, который все эти годы никто не замечал.       — Старая подруга, — произнесла она, и в её голосе не было ни тени обычной почтительности. Это был голос матери, защищающей своего ребёнка. — Мама, вы с Ким Чонхи не разговариваете двадцать лет. Двадцать. Последний раз, когда ваши пути пересеклись, пострадало здание. Его восстанавливали три месяца.       — Детали, — отмахнулась Хваён, но её улыбка потускнела.       — Нет, не детали! — Мирэ сделала резкий шаг вперёд, встав между Хваён и Чонгуком с Тэхёном. — Если ты собираешься использовать отношения моего сына как повод для очередного… спектакля с Чонхи, то нет. Я не позволю.       Даже Хваён на мгновение растерялась.       Для женщины, которая, судя по легендам, могла унизить оппонента в трёх регистрах формальной вежливости, это уже было почти чудом.       — Я просто констатирую факт, — наконец сказала Хваён, и в её голосе впервые прозвучала уступка.       — Констатируй тише, — парировала Мирэ, — и без искр в глазах. Я тебя знаю.       Тэхён стоял, вжавшись спиной в тёплый бок дракона, чувствуя, как реальность вокруг него неуловимо, но верно трещит по швам. Разрозненные факты, которые до этого валялись в голове отдельными опасными осколками, вдруг легли рядом — и картина стала слишком понятной.       Чон Хваён.       Легенда магического мира. Создательница Эликсира Зари, спасшая тысячи жизней во время эпидемии. Член Совета Первого Ковена — древнейшего из всех. Он стоял над любым из кругов. И над Восточным, где правила Чонхи, — тоже.       И заклятый, непримиримый, въевшийся в плоть и кровь враг его бабушки.       — Мама, — сказала Мирэ уже тише, но именно от этого Тэхён почему-то напрягся сильнее. — Только не делай вид, что это просто знакомство.       — А что ещё? — Хваён посмотрела в ответ с невинностью, которой хватило бы на целый хор ангелов и ещё осталось бы на маленький монастырь. — Я увидела внука старой знакомой. Проявляю вежливость.       — Ты называешь Ким Чонхи «старой знакомой» только тогда, когда собираешься через пять минут устроить международный инцидент.       — Война — слишком громкое слово.       — Шестьдесят лет, мама.       Хваён чуть приподняла бровь.       — У тебя драматический талант от отца.       — У меня инстинкт самосохранения от конгресса в Сеуле.       Тэхён медленно моргнул. Про конгресс в Сеуле он слышал. Все слышали. Даже те, кто не интересовался алхимией, политикой кругов и историей ведьмовских родов, потому что эту историю пересказывали на ярмарках, в академических коридорах и в предупреждающих лекциях для молодых алхимиков под общим смыслом: если две великие ведьмы спорят о методологии синтеза, лучше выйти из здания до того, как они закончат обмен любезностями.       Два величайших рода ведьм Восточной Азии.       Кимы и Чоны.       Когда-то — союзники, работавшие плечом к плечу в самые тёмные времена.       Потом — соперники, соревнующиеся за право называться сильнейшими.       А затем — что-то куда хуже простой конкуренции. Вражда, закалённая в огне взаимного уважения и абсолютной, почти талантливой непримиримости.       — Всё ведь началось с симпозиума, — Мирэ говорила уже скорее для Тэхёна, чем для матери; с той усталой точностью человека, который пересказывает семейную катастрофу не впервые. — Научный спор о природе драконьего огня. Две теории. Две молодые ведьмы, уверенные, что именно они правы. И ни одного разумного человека рядом, чтобы вовремя забрать у них реактивы.       — Я была разумной, — сухо заметила Хваён.       — Ты была вооружённой.       — Научно подготовленной.       — Лабораторию потом восстанавливали почти год.       — Потому что Чонхи решила доказывать несостоятельность моей формулы экспериментом на несущей стене.       — Потому что ты назвала её расчёты «сельским гаданием на кипящем уксусе».       — Формулировка была точной.       Мирэ закрыла глаза на короткую секунду.       — Закончилось разрушенной лабораторией, двумя сожжёнными древними гримуарами, травмами у обеих и публичной клятвой никогда, ни при каких обстоятельствах больше не работать вместе.       — Один гримуар был уже в плохом состоянии, — сказала Хваён.       — Он был бесценным.       — Бесценное тоже может быть плохо написано.       Бао за спиной Тэхёна тихо заурчал, будто семейная история такого масштаба наконец начинала соответствовать его ожиданиям от утра.       Прошло шестьдесят лет.       Клятва держалась железно.       Их случайные встречи на конференциях превращались в словесные дуэли такой изощрённости и ядовитой элегантности, что студенты магических академий записывали их, конспектировали и потом использовали как примеры высшего ораторского искусства: как унизить оппонента в рамках безупречной формальной вежливости.       — А двадцать лет назад, — продолжила Мирэ, — вас по ошибке пригласили на один Международный конгресс алхимиков.       — По чьему-то злому умыслу.       — Через двадцать минут зал эвакуировали.       — Там изначально была плохая вентиляция.       — Здание восстанавливали три месяца.       — Слабая противопожарная защита.       — На месте вашего столкновения до сих пор нестабильный магический фон, компасы показывают неверное направление, а организаторы любых крупных мероприятий первым делом проверяют списки гостей. Не безопасность. Не финансирование. Не программу. Списки. Главное правило: не приглашать Чон Хваён и Ким Чонхи одновременно, если здание нужно сохранить в вертикальном положении.       — Драматизируешь, — сказала Хваён, но улыбка у неё стала тоньше.       — Я пережила этот конгресс в шестнадцать, — ответила Мирэ. — И до сих пор не могу спокойно смотреть на зелёный дым.       А он, несчастный наивный идиот, умудрился привязаться к драконышу (нет, подождите, не к драконышу, к дракону размером с амбар, просто познакомиться, ничего такого) — к дракону внука этой самой Чон Хваён.       Чесал ему живот.       На земле.       На глазах у неё.       После того, как она нахваливала его талию и волосы.       Монтекки и Капулетти. Только без красивых балконов и романтичных монологов, зато с драконами, магическими взрывами и двумя пожилыми ведьмами, способными устроить апокалипсис, если встретятся в одной комнате.       И заторможенно, как рассвет после самой длинной ночи, до Тэхёна начала доходить вся полнота, весь невероятный космический масштаб того кошмара, который только что закрылся за ним, как ловушка с очень вежливой табличкой «добро пожаловать».       Чонгук — внук Чон Хваён.       Он — внук Ким Чонхи.       Их бабушки ненавидят друг друга с такой силой, что это чувство пережило десятилетия, войны, эпидемии и смену эпох.       А они… они что? Держатся за руки? У них резонанс магий? Дракон Чонгука принял его, как родного?       О.       Господи.       Боже.       Всех святых, которых он никогда не уважал, но сейчас готов молить о помощи.       Он влип.       Не просто в неприятность — в родовой, политический и, судя по лицу Мирэ, потенциально взрывоопасный кошмар без одного нормального выхода.       Его бабушка убьёт его.       Нет, не убьёт — хуже. Она будет разочарована. Она будет смотреть на него тем самым взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю. Она будет произносить его имя с той интонацией, которая означает: «Из всех внуков, из всех поколений нашего рода именно ты умудрился опозорить нас так изобретательно».       А бабушка Чонгука…       Он перевёл взгляд на Хваён, которая смотрела на него с таким живым интересом, будто перед ней наконец поставили редкий эксперимент, который мог взорваться прямо во время наблюдения.       …бабушка Чонгука, похоже, находит всё это восхитительно забавным.       — Тэхён? — окликнул Чонгук тихо, с нотками беспокойства. — Ты бледный. Очень бледный. Всё хорошо?       — Я… — Тэхён сглотнул. — Мы сейчас все стоим в центре катастрофы, да?       Он сказал это тихо, почти вежливо.       От этого стало только хуже.       Хваён рассмеялась — тихо, мелодично, и в этом смехе было столько искреннего веселья, что стало почти обидно.       — О, милый мой мальчик, — она шагнула ближе, и Тэхён почувствовал запах — жасмин, старые книги, что-то пряное, древнее, — ты только сейчас это понял? Я осознала это с первой секунды, как увидела тебя рядом с Бао. — Она наклонила голову, изучая его с тёплым, почти бабушкиным интересом. — Внук Чонхи. С магией воды, если я не ошибаюсь? Вижу отблеск. И дракон Чонгука принял тебя как своего.       После выпрямилась, сложила руки перед собой, и вдруг вся её поза стала величественной, официальной.       — Знаешь что, Ким Тэхён, внук Ким Чонхи из рода Кимов? — в её голосе зазвучала сталь, прикрытая бархатом. — Мне это нравится. Очень нравится. Чонхи будет в ярости. Она, вероятно, устроит мне сцену. Может, даже вызовет на дуэль как в старые добрые времена. — Её улыбка стала шире, и Мирэ тут же устало закрыла глаза — видимо, знала это выражение лица слишком хорошо. — И я этого жду. С нетерпением.       — Мама, — Мирэ прикрыла лицо рукой, — ты не можешь использовать отношения нашего сына как повод для…       — Нет! — слово прозвучало резко, чётко, с несвойственной Чонгуку сталью в голосе. Он сделал шаг вперёд, намеренно встав между Тэхёном и бабушкой, и его осанка изменилась — это была уже не поза смущённого внука, а стойка инструктора, готового к бою. — Никаких дуэлей.       Хваён медленно подняла бровь. Её улыбка не исчезла, но в ней появилась нотка искреннего любопытства.       — Нет? — переспросила она мягко.       — Никаких дуэлей. Никаких провокаций. Никакого… — Он сжал челюсти, подбирая слово, и оно вырвалось почти что рычанием: — Использования этого как повода для ваших старых войн.       Бао приподнял голову.       Этого хватило, чтобы все поняли: сейчас Чонгук сказал не как внук, которого можно дразнить, а как маг, который выбирает сторону.       Хваён замерла. Её взгляд скользил по его напряжённым плечам, по сжатым кулакам, по выражению лица, в котором не было ни капли сомнения. Потом неожиданно она медленно улыбнулась — уже не хищно, а с чем-то, похожим на глубокое безмолвное удовлетворение.       — Защищаешь? — спросила она, и в голосе её не было насмешки, только вопрос.       — Прошу, — ответил Чонгук, не опуская глаз. — Это важно. Для меня.       Что-то в её строгом непроницаемом взгляде дрогнуло и смягчилось. Глубокая морщинка у глаза разгладилась. Она перевела взгляд на Тэхёна, который застыл, не дыша, потом снова посмотрела на внука.       — Хорошо, — произнесла она наконец, и это слово прозвучало как печать. — Никаких дуэлей. Обещаю.       — И никаких намеренных провокаций? — настаивал Чонгук, не отступая.       Хваён фыркнула, и в этом звуке было столько знакомого, почти материнского раздражения, что Тэхён невольно выдохнул.       — Ну, это уже слишком, дорогой. Я не святая. Но… обещаю вести себя прилично. Насколько это в моих силах.       Мирэ, наблюдая за этим, тихо выдохнула. Казалось, вместе с воздухом из неё вышло и многолетнее напряжение. Она повернулась к Тэхёну, который всё ещё стоял, прижавшись к Бао, и её взгляд стал другим — тёплым, почти родственным.       — Прости, что тебе пришлось стать свидетелем… всего этого, — сказала она, мягким жестом включая в «это» и свою мать, и дракона, и шестидесятилетнюю вражду. — Наша семейная драма имеет дурную привычку устраивать представления без приглашения.       Тэхён попытался улыбнуться. Получилось неуверенно.       — Ничего. У меня своя не лучше. Просто… менее масштабная в разрушениях.       Мирэ тихо рассмеялась, и это был добрый открытый звук.       — Знаю, — ответила она, и в её глазах читалось неподдельное понимание. — Чонхи… она сильная женщина. Гордая. С ней нелегко, — она сказала это не как осуждение, а как констатацию факта, в которой слышалось странное уважение.       — Дипломатично сказано, — фыркнул Тэхён.       — Я много лет тренировалась, — с лёгкой усмешкой призналась Мирэ. Потом её взгляд стал серьёзнее. — Но он… — Она кивнула в сторону Чонгука. — Он хороший человек. Упрямый. Иногда слишком. Но его сердце… оно на правильном месте. Держись за него.       Слова Мирэ, такие простые и такие страшные в своей окончательности, ударили Тэхёна не в душу, а прямо под дых. Воздух вырвался из лёгких коротким беззвучным выдохом. Внезапно стало ясно: всё это — не сюрреалистичный сон, который рассосётся. Дракон — реальный. Вражда — реальная. И этот разговор, и эта просьба — самые что ни на есть реальные, вбивающие его жизнь в бетон необратимых последствий.       Он почувствовал, как земля окончательно уходит из-под ног.       — Я… мне нужно сесть, — прошептал Тэхён.       — Или лечь, — согласился Чонгук, подхватывая парня под локоть. — Дыши. Сделай глубокий вдох.       Бао, всё это время наблюдавший за происходящим с философским спокойствием существа, которое уже выбрало сторону, тихо заурчал и подставил тёплый бок.       Тэхён прислонился к чешуе, чувствуя, как жар проникает сквозь ткань серого спортивного костюма, и закрыл глаза.       Его жизнь только что стала сценарием, который даже самый безумный драматург отверг бы как «слишком неправдоподобный».       И где-то в городе его бабушка ещё не знала, что ссылка, задуманная как самая спокойная и послушная, только что превратилась в начало войны, которая превзойдёт все предыдущие.       Или, может быть, мира.       Тэхён не был уверен, что хуже.