Школьная троица

Он подошел так близко, что почти касался их лица. — Я доверял тебе, — сказал Кирилл тихо, почти безошибочно контролируя дрогнувший голос. Эрик сжался под его тяжёлым взглядом. Косушкин за его спиной был напряжён, как пружина, готовый в любой миг прыгнуть на Кирилла. — Кирилл, ты не поймёшь, — наконец медленно проговорил Эрик. — Не пойму? — перебил Кирилл, и в голосе его вдруг прозвучала горечь. — Я видел, как ты на него смотришь. Видел каждое прикосновение, каждый взгляд… Ты думал, я слепой? Он резко шагнул ближе к Эрику: — А он? Он вообще тебя любит? Или просто играет? Косушкин вышел вперёд. — Она не твоя собственность, Кирилл. Все замерли. Даже дождь словно притих. Кирилл медленно повернулся к Косушкину, глаза сверкнули от ярости. — "Он"? — прошипел он. — Ты даже не знаешь, что говоришь. Тишина ударила с новой силой. Эрик почувствовал, как земля уходит из-под ног — он понял всё. Кирилл не просто знал о них... Он *сам* чувствовал то же самое. И теперь его сердце разрывалось между правдой и страхом перед **ним** — перед Косушкиным, перед бурей в его глазах, перед тем, что вот-вот должно было случиться. Ветер ворвался в прихожую сквозь открытую дверь... В комнате стало ещё холоднее: словно вместе с ветром ворвался и страх, осевший на языке горькой ледяной коркой. Кирилл смотрел не мигая, Косушкин не шевелился. Эрик чувствовал себя центром этого напряжения, зажатым между двумя противоречивыми мирами: тем, что должно было произойти, и тем, чего он так хотел избежать. Где-то вдали грянул очередной гром... Кирилл сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Эрик отступил назад, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Косушкин за его спиной будто превратился в камень — единственная точка опоры в этом хаосе. Кирилл теперь стоял так близко, что Эрику приходилось запрокидывать голову, чтобы удержать его взгляд. Тишина гудела. — Это не игра, — наконец прошептал Кирилл. Голос его дрожал. В глазах стояла боль. Он посмотрел на Эрика, потом на Косушкина. — Я не стану просить уступить... Но и молчать больше не буду. Резко развернулся и вышел в ночь. Дождь поглотил его силуэт. А Эрик остался стоять в дверях — с бушующей грудью, мокрыми щеками и пониманием: **всё изменилось**. Дождь хлестал по лицу, когда Кирилл бежал прочь — не оглядываясь, будто мог сбежать от всего: от правды, от чувств, от них. А Эрик стоял в проёме двери, чувствуя тепло Косушкина за спиной и пустоту в груди перед собой. Всё было сказано. Всё только начиналось.