Империус Сердца

Тишина, установившаяся между ними, была густой и звенящей, словно натянутая струна. Виктория взяла в руки лунный камень и пестик. Ее пальцы слегка дрожали от выброса адреналина, и она сжала инструмент так, чтобы костяшки побелели, принудив себя к сосредоточенности. Она опустила голову, делая вид, что изучает текстуру камня, но на самом деле ей нужно было укрыться от его пронзительного взгляда, который, казалось, прожигал ее насквозь. «Соберись, — сурово приказала она себе. — Он пытается тебя вывести. Не дай ему этого». Она начала измельчать камень, механически повторяя движения. И тут, краем сознания, мысль, которую она до этого подавляла, вырвалась на свободу. «Боже, он... чертовски красив. Слишком». Вблизи это осознание было почти физическим ударом. Идеально очерченные скулы, густые ресницы, обрамляющие темные, бездонные глаза... В них было что-то гипнотическое, магическое, что-то, что тянуло к себе, как водоворот, суля гибель. Его черты были высечены с неестественным, почти скульптурным совершенством. И этот голос... низкий, бархатный, способный становиться ледяным или обволакивающим, как самый опасный наркотик. Она почувствовала, как по ее спине пробежала смесь страха и чего-то еще... запретного, тревожного возбуждения. Ненавидеть его стало вдруг сложнее. Теперь это была ненависть, замешанная на острой, нежеланной притягательности. Том наблюдал за ней. Он видел, как ее пальцы сжали пестик, как она избегает его взгляда. Удовлетворение, медленное и сладкое, как яд, разлилось по его жилам. «Она дрожит. Наконец-то. Не просто злится, а... чувствует. Мою силу. Мое присутствие». Он наклонился чуть ближе, нарушая ее личное пространство, его голос прозвучал тихо, почти интимно, притворяясь участливым. «У вас получается, мисс Стивенсон. Ваша техника... впечатляет. Для гриффиндорки». Он снова использовал это слово — «гриффиндорки» — как оскорбление, как обозначение второго сорта. Это встряхнуло ее. Ее зеленые глаза вспыхнули, встречая его взгляд. Запретные мысли о его красоте испарились, сожженные новым приступом ярости. «В Колдовстранце нас учат быть универсалами, Реддл, — ее голос был острым, как лезвие. — А не зацикливаться на факультетских предрассудках. Может, вам стоит перенять этот опыт?» Она с силой толкнула пестик, и камень с хрустом превратился в мелкую, мерцающую пыль. Она сделала это быстрее, чем требовалось, демонстрируя свое мастерство и вызов. Теперь он улыбнулся по-настояшему — узко, хищно. Ее ответная вспышка доставила ему удовольствие. Ее огонь был... интригующим. Ему захотелось разжечь его еще сильнее, чтобы посмотреть, как высоко она сможет взлететь, прежде чем сгореть. «Предрассудки? — он мягко парировал. — Нет. Это просто... иерархия. Естественный порядок вещей. Сильный подчиняет слабого. Знающий — невежду». «А вы всегда считаете себя сильным и знающим?» — она закончила измельчать и отодвинула от себя ступку, ее движения стали резкими. «Факты говорят сами за себя», — он пожал плечами, принимая от нее ступку. Его пальцы снова едва коснулись ее, и на этот раз она одернула руку, как от ожога. Они закончили основу для зелья в тяжелом, насыщенном молчании. Виктория действовала с автоматической точностью, ее разум лихорадочно работал, анализируя каждое его слово, каждый взгляд. Она понимала, что играет с огнем, который мог быть как невыносимо притягательным, так и смертельно опасным. Когда прозвенел долгожданный звонок, она не стала дожидаться, пока он что-то скажет. Она резко повернулась, схватила свою сумку и пергаменты и, не глядя на него, бросилась к выходу, растворяясь в толпе студентов. Ее уход был не бегством — он был тактическим отступлением. Ей нужно было пространство. Воздух. Дистанцию от этого гипнотического, удушающего присутствия. Том не стал ее останавливать. Он наблюдал, как она уходит, как алая мантия мелькает между спин других учеников. На его лице застыла задумчивая, расчетливая улыбка. Он поднес руку к лицу, к тому месту, где ее пальцы едва коснулись его, и провел по коже, словно пытаясь уловить остаточное тепло. «Беги, львенок, — прошептал он про себя, и в его глазах вспыхнул азарт охотника, почуявшего достойную добычу. — Беги, пока можешь. Но твоя тень уже принадлежит мне. И скоро... скоро ты и сама будешь моей». Он медленно собрал свои вещи, его разум был уже занят новыми планами. Она была не просто вызовом. Она становилась навязчивой идеей. А то, что хотел Том Реддл, он всегда получал. Любой ценой. Вечер в Большом зале после такого дня должен быть насыщен внутренними переживаниями. Большой зал сиял в свете тысяч свечей, а над головой медленно плыли вечерние облака, окрашенные закатом в багровые и золотые тона. Шум голосов, звон посуды и смех создавали иллюзию нормальности, но для Виктории этот ужин был похож на прохождение по минному полю. Она сидела между Оливией и другим гриффиндорцем, делая вид, что слушает их оживленный спор о последнем матче по квиддичу. На ее тарелке лежал нетронутый пирог. Внутри все еще горело. Не ярость — та немного поутихла, сменившись холодной, настороженной дрожью. Теперь это было нечто иное, более сложное и тревожное. «Он намеренно нарушал дистанцию. Его голос... он менял его, чтобы проверить реакцию. Как змея, которая гипнотизирует жертву», — проносилось в ее голове. Она невольно потерла пальцы, которые касались его. Кожа все еще помнила ледяной холод его рук. И этот взгляд... гипнотический, всевидящий. Она закрыла глаза на секунду, и перед ней снова встало его лицо, прекрасное и безжалостное, с темными глазами, полными обещания боли и чего-то еще, чего она не могла определить, но что заставляло сердце биться чаще не только от страха. Она заставила себя отпить глоток воды, чувствуя, как комок в горле мешает глотать. «Стивенсон, возьми себя в руки. Он всего лишь мальчишка. Очень умный, очень опасный, но всего лишь мальчишка. Не позволяй ему подействовать на тебя». Но это была ложь. Том Реддл не был «всего лишь мальчишкой». Она видела это в его глазах — возрастную, древнюю силу, которая пугала своей интенсивностью. Именно в этот момент ее взгляд, против ее воли, сам потянулся через зал к столу Слизерина. И сразу нашел его. Он не смотрел в ее сторону. Он сидел, откинувшись на спинке скамьи, с элегантной небрежностью аристократа, ведя тихую беседу с Лестрейнджем. Бокал с темным соком в его длинных пальцах казался скипетром. Он улыбался чьей-то шутке, и эта улыбка была светской, красивой, но совершенно безжизненной. И все же... она чувствовала его внимание. Оно было подобно невидимому щупальцу, тянущемуся через весь зал и обвивающему ее шею. Он знал, что она на него смотрит. Он, должно быть, чувствовал это. И тогда, как по команде, его голова медленно повернулась. Его темные глаза встретились с ее зелеными через все расстояние, через шум и гам зала. Он не улыбнулся. Не нахмурился. Он просто смотрел. Спокойный, всепонимающий, владеющий ситуацией. Его взгляд скользнул по ее лицу, по ее неподвижным рукам, лежавшим на столе, и она почувствовала, как по ее спине пробегают мурашки. Он поднял свой бокал, сделал крошечный, почти невидимый жест в ее сторону и отпил, не отрывая от нее глаз. Это был не тост. Это было напоминание. Клеймо. Виктория резко отвернулась, сердце заколотилось где-то в висках. Она уставилась в свою тарелку, чувствуя, как жар разливается по щекам. Не от стыда. От гнева. И от того самого нежеланного, запретного возбуждения, которое он в ней вызывал. «...Виктория? Ты в порядке? Ты вся раскраснелась», — обеспокоенно спросила Оливия. «Душно, — резко ответила Виктория, отодвигая скамью. Ей нужно было уйти. Сейчас же. — Я... пойду, пройдусь. Подышу». Она встала и, не глядя больше в сторону Слизерина, быстрыми шагами направилась к выходу из Зала, чувствуя его взгляд на своей спине. Он жгел ее мантию, словно раскаленное железо. За столом Слизерина Том Реддл медленно опустил бокал. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке удовлетворения. Он видел, как она вздрогнула. Видел, как покраснела. Видел ее поспешное бегство. «Она пытается бороться, — прошептал он про себя, наслаждаясь тонким ароматом вишневого сока. — Она пытается отрицать то, что уже чувствует. Страх... и влечение. Две стороны одной медали. Самая прочная цепь». Лестрейндж что-то пробормотал, но Том его уже не слушал. Его разум был занят. Он мысленно разбирал каждую ее реакцию, каждую эмоцию, мелькнувшую на ее лице, как драгоценные камни, которые нужно оправить в свою корону. Она была самым сложным и самым интересным проектом, что появлялся у него за долгое время. «Беги, Виктория Стивенсон, — думал он, следя за тем, как ее стройная фигура скрывается за дверью. — Накопи свои силы. Завтра я снова приду за тобой. И снова. И снова. До тех пор, пока ты не перестанешь убегать. И тогда... тогда ты будешь принадлежать мне всецело». Он откинулся на спинку скамьи, чувствуя приятную усталость охотника в конце первого дня погони. Охота только начиналась. И он знал — в конце концов, он получит свою добычу. Прохладный воздух замковых коридоров обжег ее разгоряченные щеки, но не принес облегчения. Виктория шла, не разбирая пути, ее каблуки отстукивали резкую, нервную дробь по каменным плитам. Образ его глаз, темных и всевидящих, преследовал ее. «Он играет со мной, — проносилось в голове, ясно и беспощадно. — Как кот с мышью. И я... я позволяю этому происходить». Она сжала кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по рукам. Это была не просто ярость. Это было унижение. Унижение от того, что он смог вывести ее из равновесия, что заставил среагировать, сбежать. И еще большее унижение от той предательской искорки, что вспыхнула в глубине ее существа при его близости. Она ненавидела его. Но в самой этой ненависти была какая-то болезненная, острая интенсивность, которой она никогда прежде не знала. Оказавшись в безлюдном коридоре, она прислонилась лбом к холодному камню стены, пытаясь унять дрожь в коленях. От него исходила аура абсолютной, неоспоримой власти. И часть ее, та самая бунтарская, горячая часть, жаждала бросить вызов этой власти, сломать ее, доказать, что он не всесилен. Но другая, более рациональная, шептала, что это — путь к самоуничтожению. Том Реддл не стал задерживаться в Большом зале после ее ухода. Удовлетворение от маленькой победы было приятным, но мимолетным. Теперь его ум требовал действия. Он видел направление, в котором она скрылась, и пошел за ней неторопливой, уверенной походкой, не сомневаясь, что найдет. Он нашел ее в боковом коридоре, ведущем в одну из библиотечных галерей. Она стояла у окна, вглядываясь в темноту ночного парка, ее плечи были напряжены под мантией. Лунный свет серебрил ее длинные темные волосы, и он снова уловил тот самый запах — амортенции и меда. Назойливый, чужой, но чертовски притягательный. Он остановился в нескольких шагах, дав ей почувствовать его присутствие. Она вздрогнула, но не обернулась. «Бегство — не самая сильная стратегия для гриффиндорской львицы, мисс Стивенсон», — его голос прозвучал мягко, почти сочувственно, но в этой мягкости сквозила ядовитая насмешка. Виктория сжала кулаки еще сильнее. Она медленно повернулась к нему, ее лицо было бледным, но глаза горели зеленым огнем. «Это не бегство. Это тактическое отступление, чтобы не сделать чего-то опрометчивого. Например, не швырнуть в вас чашу с пуншем». Он усмехнулся, низко и приглушенно. Звук казался непривычно живым в пустом коридоре. «О, я бы с удовольствием на это посмотрел. Попытка нападения на старосту... Думаю, даже для новенькой из Колдовстранца это означало бы немедленное отчисление». «Вы действительно наслаждаетесь этим, не так ли?» — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала неподдельная горечь. «Властью. Страхом. Возможностью ломать людей». Том сделал шаг вперед. Теперь их разделяло не больше метра. Он смотрел на нее сверху вниз, его высокий рост заставлял ее чувствовать себя уязвимой, и он это знал. «Я наслаждаюсь... порядком. Естественным ходом вещей. Сильные правят, слабые подчиняются. Я не ломаю людей, мисс Стивенсон. Я просто показываю им их истинное место. Как, например, сейчас». Он протянул руку, не чтобы дотронуться до нее, а чтобы взять прядь ее волос, выбившуюся из строгой прически. Она замерла, словно парализованная, наблюдая, как его длинные, бледные пальцы скользят по темным волосам. Его прикосновение было легким, как паутина, но обжигающим. «Вы боретесь, потому что еще не поняли, где ваше место, — продолжил он, его голос стал тише, интимнее, опаснее. — Но вы умны. Вы поймете. Рано или поздно». «Мое место не там, где вы его для меня определили, Реддл», — прошептала она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Он физически ощущал, как дрожит воздух вокруг нее. «Ошибаетесь, — он отпустил ее волосы, и его рука медленно опустилась. — Ваше место — там, где его определю я. Все в этих стенах, в конце концов, принадлежит мне. Просто некоторые... еще не осознали этого». Он снова посмотрел на нее — долгим, пронизывающим взглядом, словно сканируя ее душу, выискивая самые потаенные страхи и желания. «Спокойной ночи, мисс Стивенсон. У нас завтра снова зельеварение. Я с нетерпением жду нашего... сотрудничества». Он развернулся и ушел, его черная мантия бесшумно скользнула по камням, растворяясь в темноте коридора. Виктория осталась стоять у окна, дрожа всем телом. Она подняла руку и дотронулась до волос, которые он трогал. На них, казалось, остался след — не физический, а магический, метка, клеймо. Он не угрожал ей расправой. Он не пытался ее заклясть. Он делал нечто худшее — он методично, шаг за шагом, разрушал ее волю, ее уверенность, ее границы. И самое ужасное было в том, что часть ее, та самая, что заметила его красоту, что отозвалась на опасность острым возбуждением, с лихорадочным, запретным любопытством ждала их следующей встречи. Война была объявлена. И она понимала, что проигрыш в этой войне будет означать не просто поражение. Это будет полное и окончательное порабощение. На следующий день кабинет зельеварения снова стал ареной. Воздух был наполнен напряжением, более острым, чем едкие пары от кипящих тиглей. Виктория стояла у своего стола, внешне спокойная, но каждый нерв в ее теле был натянут, как струна. Она провела бессонную ночь, перебирая варианты, и пришла к единственно возможному для себя выводу: отступать нельзя. Если он использует психологию и власть, она ответит прямой, дерзкой провокацией. Ей нужно было показать, что его угрозы не работают. Том Реддл появился у их общего стола с видом полного собственника. Его взгляд скользнул по ней, оценивающий и холодный. «Надеюсь, вы хорошо отдохнули, мисс Стивенсон. Сегодня нам предстоит добавить в основу кровь летучей мыши. Процесс, требующий... абсолютной стабильности». Его тон намекал, что стабильности от нее ждать не стоит. Они работали молча. Виктория делала вид, что сосредоточена, но ее ум был занят одним. Основа их зелья, та самая, что они вчера создали в атмосфере взаимной ненависти, стояла между ними в колбе, переливаясь перламутром. Она ждала момента. И он представился. Том, проверяя что-то в своем учебнике, наклонился над столом, его безупречная мантия легла на край стола, образуя идеальную мишень. Это было мгновение, полное презрительной небрежности с его стороны — демонстрация того, что он не считает ее способной ни на что. «Сейчас», — пронеслось в ее голове. Она сделала вид, что поскальзывается на пролитой кем-то воде, и с легким, почти притворным вскриком резко двинула локтем. Колба с основой зелья опрокинулась. Все произошло за долю секунды. Вязкая, переливающаяся жидкость хлынула через край стола и широким потоком пролилась на темно-зеленую мантию Тома Реддла. Перламутровые пятна мгновенно расползлись по дорогой ткани, уродливые и невозвратимые. В классе воцарилась мертвая тишина, которую тут же нарушил возглас Слагхорна: «Боже правый! Мисс Стивенсон! Осторожнее!» Но все взгляды были прикованы не к ней, а к Тому. Он замер. Его спина выпрямилась. Он медленно, очень медленно выпрямился и посмотрел на свою испорченную мантию. Затем его взгляд поднялся на Викторию. И в этот раз никакой маски, никакого холодного контроля не было. Его лицо на мгновение исказилось чистой, немой яростью. В его темных глазах вспыхнул такой огонь обещающей расправы, что у Виктории похолодело внутри, но она не отвела взгляда. Она сделала вид, что ужасно смущена. «Простите, Реддл, — сказала она, и в ее голосе прозвучала фальшивая нота сожаления. — Я поскользнулась. Кажется, на вашей мантии... Не думаю, что это отстирается». Он не ответил. Он просто смотрел на нее. Воздух вокруг него, казалось, загустел и зарядился статическим электричеством. Эйвери и Лестрейндж застыли, ожидая взрыва. Даже Слагхорн замолчал, почувствовав нечто большее, чем обычная студенческая оплошность. «Она сделала это нарочно, — пронеслось в голове Тома с ослепительной ясностью. — Она посмела. Испачкать. Осквернить. Публично». Ярость была настолько всепоглощающей, что он едва сдерживался, чтобы не схватить свою палочку. Но он был Том Реддл. Он никогда не терял контроля публично. И вот, через несколько секунд, которые показались вечностью, его лицо снова стало гладким и непроницаемым. Он взял тряпку, которую протянул испуганный Слагхорн, и с ледяным спокойствием начал вытирать мантию, хотя было ясно, что это бесполезно. «Не извиняйтесь, мисс Стивенсон, — наконец произнес он. Его голос был тихим, но каждое слово было отточено, как лезвие, и резало слух. — Неловкость... свойственна тем, кто не умеет владеть собой. А последствия... — он поднял на нее взгляд, и в его глазах она прочитала свою судьбу. — Последствия всегда настигают тех, кто играет с огнем. Рано или поздно». Он отложил тряпку, его движения были плавными и выверенными. «Профессор, я вынужден отлучиться, чтобы привести себя в порядок. Полагаю, мисс Стивенсон сможет завершить работу над зельем одна. Ведь она так уверена в своем мастерстве». С этими словами он развернулся и вышел из класса. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Виктория осталась стоять у стола, один на один с перекошенными от ужаса лицами однокурсников и с разлитой по столу основой их зелья. Она добилась своего. Она вывела его. Она нанесла удар. Но триумф был горьким и полным страха. Его последние слова повисли в воздухе не угрозой, а пророчеством. Он не простит. И его месть будет не мгновенной и горячей, а холодной, выверенной и беспощадной. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Война продолжалась. И она только что применила ядерное оружие. Теперь ей оставалось лишь ждать ответного удара. И она знала — он последует. Обязательно последует. Ответный удар Тома Реддла не заставил себя ждать. Он был точен, изощрен и бил точно в цель. Следующие несколько дней прошли в звенящей тишине. Том Реддл не смотрел в ее сторону на уроках, не обращался к ней, словно ее не существовало. Он появился на следующий день после инцидента в новой, безупречной мантии и вел себя с ледяным, отстраненным совершенством. Это молчание было страшнее любых угроз. Виктория чувствовала себя как подсудимый, ожидающий приговора. Развязка наступила на уроке защиты от темных искусств. Профессор Меррипод задала сложный практикум — отразить одновременно две атаки от тренировочных манекенов, используя не только щитовое заклинание, но и быстрое уклонение. Когда очередь дошла до Виктории, она вышла в центр зала, собранная и готовая. Она была прекрасна в своем сосредоточенном усилии — легкая, как кошка, она парировала первые заклятья, ее палочка выписывала в воздухе точные дуги. Но когда второй манекен выпустил в нее ослепляющую вспышку и кнут из магической энергии, случилось необъяснимое. Ее палочка, всегда послушная и точная, вдруг дрогнула в руке. Щит, который она создавала, на мгновение погас, а ее ноги, собиравшиеся сделать стремительный перекат, будто приросли к полу. Это была доля секунды, крошечный сбой, но его хватило. Энергетический кнут манекена больно хлестнул ее по плечу, отбросив к стене. Она не успела даже вскрикнуть. В зале повисло изумленное молчание. Все видели ее мастерство на предыдущих уроках. Эта ошибка была необъяснима. «Стивенсон! — воскликнула профессор Меррипод. — Сконцентрируйтесь! В бое такая оплошность стоила бы вам жизни!» Виктория, потирая ушибленное плечо, с трудом поднялась. Ее глаза тут же нашли Тома Реддла. Он стоял в стороне, в тени, его лицо было бесстрастным. Но в его глазах она прочитала то, что искала — ледяное, безмолвное торжество. И тогда она поняла. Это он. Каким-то образом. Не она дрогнула. Это он сделал так, что она дрогнула. Ощущение было жутким, унизительным. Он не нападал на нее открыто. Он не портил ее вещи. Он атаковал ее мастерство, ее уверенность в себе как в волшебнице. Он доказал, что может дотянуться до нее даже здесь, в самый ответственный момент, и сделать так, что она окажется беспомощной и опозоренной на глазах у всех. Вечером того же дня, когда она пыталась уединенно поужинать, к ней подошел взволнованный первокурсник-Гриффиндорец. «Мисс Стивенсон? Профессор Дамблдор просил передать. Ваш пергамент с выбором предметов для ЖАБА... он, кажется, утерян. Вам нужно будет заполнить новый». Ледяная рука сжала ее сердце. Она побежала в кабинет Дамблдора. Тот подтвердил ее худшие опасения с вежливым сожалением: ее заявление, аккуратно сданное неделю назад, бесследно исчезло из его документов. Крайний срок подачи истекал завтра. Она шла обратно по коридорам, чувствуя, как почва уходит у нее из-под ног. Это была не случайность. Это была система. Тонкая, недоказуемая, но неумолимая. Он демонстрировал свою власть не только над ее телом, но и над ее будущим. Он мог в любой момент сделать так, чтобы ее усилия оказались напрасными. Позже, в библиотеке, когда она отчаялась найти нужную книгу по защите, библиотекарь, мистер Пинс, с апатичным видом сообщил ей, что последний экземпляр только что взял мистер Реддл. «Для важного исследования», — добавил он. Виктория стояла среди стеллажей, дрожа от бессильной ярости и страха. Он был вездесущ. Он контролировал все — от ее успехов в классе до административных формальностей. Он методично, шаг за шагом, отрезал ей все пути к отступлению и самоутверждению. И тогда, в глубине души, рождалось новое, тревожное понимание. Бунтовать, бросать ему вызов в лоб — было бесполезно. Он был сильнее, умнее и обладал куда большими ресурсами. Он играл в шахматы, пока она пыталась драться на кулаках. Она вышла из библиотеки и, сама того не осознавая, ее ноги понесли ее вниз, по знакомому маршруту. К подземельям. К гостиной Слизерина. Она не знала, что будет делать. Умолять? Противостоять? Но она понимала, что должна увидеть его. Должна... капитулировать? Нет. Но должна найти новый способ вести эту войну. И первый шаг — это признать масштаб силы своего противника. Она остановилась перед знакомой сырой стеной, за которой скрывался вход в логово змеи. Ее сердце бешено колотилось. Она была здесь, по своей воле. И это, возможно, было самым большим его триумфом.