Сосуд с характером.

Щелчок карманных часов прозвучал для неё громче любого удара гонга. Это был звук отсчёта не минут, а её терпения. Каирис Ликориз Ван-Дэрис – полное имя, которое она носила как титул и как обузу, – ощущала каждый стук колёс не только через вибрацию пола, но и через ноющую, предательскую тяжесть за грудиной. Острая, знакомая колющая боль на мгновение пронзила её, заставив внутренне сжаться. Воздуха снова не хватало. Но её лицо, обрамлённое чёрным шёлком волос, оставалось маской абсолютного, почти брезгливого спокойствия. Лишь тончайшая сеть морщинок у внешних уголков глаз выдавала сверхчеловеческое усилие воли. Она сделала маленький, почти незаметный глоток воздуха, заставив лёгкие работать, и опустила газету. Её алые, холодные глаза устремились на Ройса. — Если тебе нечем заняться, — голос её был ровным, но в нём появилась стальная нить, — пройдись по вагону. Узнай, нет ли среди наших попутчиков тех, кому ты по неосторожности должен крупную сумму денег или чью дочь ты пообещал взять в жёны в пьяном угаре. Профилактика проблем экономит время и нервы. Мои. Ройс оторвался от окна, его серые глаза расширились от наигранной обиды. —Каирис! Я бы никогда… — В прошлом месяце в порту Аламандры, — безжалостно прервала она его, — некая особа по имени Элисса с тремя братьями-грузчиками. Помнишь? Твоё спасение тогда стоило мне редкого издания трактата о паровой механике и двух часов унизительных переговоров. Она произнесла это с лёгкой, хищной улыбкой, которая не достигала глаз. Кончики её заострённых, словно отточенная сталь, ногтей бесшумно постучали по рукояти одного из клинков на её бедре. Это был не нервный жест, а напоминание. Себе и ему. Ройс сдулся, как проколотый паровой котёл, и беспомощно откинулся на спинку кресла. — Ты никогда не даёшь забыть о старых грехах. — Память – единственное, что удерживает тебя в относительной целости, дядюшка, — парировала Каирис. Она потянулась к своей чёрной, изящной, но объёмной сумке из прочной вощёной кожи, что всегда была при ней. Сумка, как и её владелица, была полна секретов. Под видом банальных вещей – платка, кошелька, книги – внутри в специальных отделениях лежали флаконы и пакетики с различными веществами. Одни – сильнодействующие стимуляторы, чтобы заглушить приступы слабости, другие – успокоительные, чтобы усмирить бешеный ритм её больного сердца, когда оно пыталось вырваться из груди. Там же был и её личный, горький эликсир – небольшая термочашка с невероятно крепким, почти чёрным кофе, который она заваривала с помощью портативного спиртового нагревателя. Кофеин был её палкой-очаровывалкой: он одновременно помогал думать и провоцировал новые приступы. Порочный круг, который она приняла как данность. Она отпила глоток, ощущая знакомый, обжигающий и горький вкус. Он придавал ясность, прочищал сознание, отодвигая боль на второй план. Она снова взяла газету, но читала уже не новости, а финансовые сводки, анализируя колебания цен на сталь и уголь в регионе. Её ум, острый и цепкий, постоянно работал, выстраивая схемы, вычисляя выгоду. Богатство семьи Ван-Дэрис не было случайным; оно было выковано её предками и теперь лежало на её хрупких, но непреклонных плечах. Пустыня за окном начала меняться. Среди золотистых барханов, словно мираж, стали появляться первые признаки жизни: одинокие кактусы-великаны, скелеты высохших деревьев, а затем и редкие караваны верблюдов, ведомые закутанными в белые ткани погонщиками. Потом на горизонте замаячили очертания ветряных мельниц, чьи лопасти лениво вращались под палящим солнцем, качая воду для орошения. Скорость поезда начала снижаться. Стук колёс стал размереннее, торжественнее. — Смотри! — Ройс снова прилип к стеклу, теперь уже с восторгом. — Стены! На краю пустыни, вырастая из песка, как исполинская крепость, стоял Сарид. Белоснежные стены из местного известняка сияли ослепительно, отражая лучи солнца. Над ними курились дымки многочисленных фабрик и заводов, образуя лёгкую, желтоватую дымку. «Песчаный Вир», испуская прощальный, оглушительный гудок, плавно въехал под арочные своды центрального вокзала. Шум обрушился на них, как стена. Грохот железа, шипение пара, крики носильщиков, гортанные возгласы торговцев, рёв паровых двигателей грузовых платформ. Воздух, прежде сухой и раскалённый, наполнился запахами угольной гари, машинного масла, жареных лепёшек, пряностей и пота огромного города. Каирис встала первой. Её движения были отточенными и плавными, несмотря на то, что смена атмосферного давления и резкий шум вызвали лёгкий, давящий дискомфорт в висках. Она накинула на плечо ремень своей чёрной сумки, убедившись, что она надёжно застёгнута. Ройс же выпорхнул из вагона, как выпущенная из пружины мышь, с любопытством озираясь по сторонам. Вокзал Сарида был архитектурным чудом: громадный купол из стекла и стали, под которым кипела жизнь, настоящий муравейник. Каирис не спеша сошла на перрон, её чёрные ботинки на платформе чётко отбивали шаг по каменным плитам. Она была островком безмятежности в этом хаосе. Её холодная, аристократическая красота и двойные клинки заставляли толпу невольно расступаться перед ней. — План? — оживлённо спросил Ройс, потирая руки. — План, — Каирис остановилась, её взгляд скользнул по табличкам. — Ты направляешься в гостиницу «Эдемский оазис». Засекаешься, проверяешь номера на предмет подслушивающих устройств и прочей гадости. Никуда не выходишь, ничего не трогаешь, ни с кем не знакомишься. Ясно? — А ты? На её губах вновь сыграла та самая хищная, властная улыбка, от которой замирали сердца у мужчин и у женщин. Она заставила даже вечно непоседливого Ройса на мгновение застыть. — Я, — произнесла она тихо, но так, что её было слышно даже в этом грохоте, — отправляюсь разгребать первые последствия отцовского гения. У него, похоже, снова возникли разногласия с местными промышленными баронами. А разногласия, как ты знаешь, имеют свойство превращаться в дорогостоящие проблемы. Она повернулась и пошла, её стройная фигура в чёрном быстро затерялась в толпе, но не растворилась в ней. Она несла с собой невидимый шлейф власти, денег и смертельной опасности. И только она одна знала, что под тонкой тканью рубашки её сердце колотилось с такой силой, что каждый шаг давался ей ценой титанических усилий. Но её лицо, обращённое к встревоженному ветру Сарида, было спокойным и непроницаемым, как маска из самого белого фарфора.