«Бонни and Клайд. Шанс, которого не было»

      Макс с Сашей привезли Пчёлкину с ребёнком на только начавшую строиться дачу километрах в сорока от Москвы. Сам Белов, убедившись, что охрана под командованием Карельского будет тщательно выполнять свои обязанности, отправился с Филом в другое безопасное место. Намаявшийся Даня прямо в одежде уснул на старом продавленном диване. Для тепла его ещё укрыли разномастным тряпьём, которое отыскалось в доме, — куском плотной портьеры и чьей-то довольно новой телогрейкой, лишь слегка перепачканной извёсткой. Мальчик спал неспокойно — вздрагивал, ворочался, тяжело вздыхал… А ещё он время от времени покашливал, и это, конечно, беспокоило Пчёлкину. Какой-то нехороший у него был кашель — сухой, отрывистый… Впрочем, главной заботой, её непреходящей головной болью, разламывающей виски, оставалась жуткая картина боя, разыгравшегося прямо у неё на глазах. И оглушительная пальба, и страшный чёрный человек с трясущимся от выстрелов автоматом, и широко раскинувший руки Валера, медленно опрокидывающийся на спину, и, конечно, Саша — неподвижно лежащий ничком на ковре из рассыпавшихся роз… Всё это неизгладимым кошмаром навсегда запечатлелось в её памяти. И Варя понимала — как бы она ни старалась, как бы ни успокаивала себя, ей уже никогда не удастся забыть тот опустошающий душу ужас, который она пережила, когда впивалась взглядом в застывшую фигуру мужа на асфальте, гадая при этом — жив ли он или же с этой секунды она стала вдовой. Варя сидела в полутемной комнате, вслушиваясь в тревожное дыхание сына. Каждый его кашель отзывался в её сердце острой болью. Саша обещал ей, что всё будет по-другому, они начнут новую жизнь. И вот теперь она здесь, в холодной недостроенной даче, с больным ребёнком, а муж снова где-то там, в смертельной опасности. И почему-то в этот момент полной беспомощности, когда разум метался в поисках опоры, хотелось поговорить с Космосом. У него была какая-то особенность — всегда выслушивать без эмоций и утешать молчанием, как не умели ни брат, ни муж. Варя прижала пальцы к вискам, пытаясь отогнать непрошеные воспоминания. Почему именно сейчас? Почему, когда весь мир рушится, сознание цепляется за эти осколки прошлого? Может быть, потому, что тогда, много лет назад, она сделала выбор, который привёл её сюда — в этот продуваемый ветрами дом, к этой жизни на пороховой бочке. Она помнила, как металась между ними двоими. Тогда, на даче, Космос впервые открылся ей по-настоящему. Под стрекот сверчков, в сумерках пахнущей сиренью веранды, он рассказывал ей о том, как любит её, любил всегда… И она влюбилась. Крепко и навсегда, как ей казалось тогда. И полтора года головокружительного счастья, когда казалось, что мир обрёл новые краски. Но появился Саша — и она сделала выбор. Не разумом — самой сутью своей, потянувшейся к этой буре, к этому огню. Данька снова закашлялся, и она поспешила к нему, инстинктивно проверяя температуру. Кожа горячая, слишком горячая. А что, если Саша не вернётся? Что, если он уже никогда не вернётся, и ей придётся растить сына одной, объяснять ему, почему у других детей есть отцы, а у него нет? Эта мысль вонзилась в сердце острой иглой. Она снова подошла к окну, вглядываясь в темноту. Где-то там был Космос. Возможно, уже знал о случившемся. Возможно, ждал известий. А может, и винил себя — ведь его неуёмная жажда доказать что-то Саше, вечное соперничество могли стать причиной всего этого кошмара. И если бы сейчас, в эту минуту, Холмогоров появился на пороге, что бы она сказала ему? О чём бы попросила? Смог бы он защитить её и Даню так же, как Саша? Или это был бы только новый виток предательства, которое она и так носила в себе все эти годы — чувство, которое испытывала к Космосу даже будучи женой другого? Варя сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет. Она сделала свой выбор давно и не имела права на слабость сейчас. Что бы ни случилось, она должна быть сильной — ради Даньки, ради Саши. А воспоминания — пусть останутся воспоминаниями, запертыми в дальнем углу памяти. Нынешняя жизнь была такой, какой и должна была быть, когда они выбирали этот путь. Варя его сама выбирала. «Сашка, где же ты?» — беззвучно шептали её губы, а перед глазами снова и снова возникал образ упавшего мужа и рассыпавшихся вокруг него роз — алых, как кровь. Сжимая плечи ладонями, Варя беспокойно перемещалась по небольшой комнате. «Как жить дальше?» — этот вопрос не давал покоя, требуя немедленного решения. Неужели придётся притворяться, что опасность миновала, продолжать повседневное существование и постоянно ожидать нового нападения, терзая себя мучительной мыслью — а вдруг следующий раз окажется последним? Прощаться с Сашей каждое утро, втайне страшась, что больше не увидит его? Замирать от страха при каждом звонке телефона? Господи, разве такого будущего она хотела для себя и сына? И можно ли считать это настоящей жизнью? Существование семейства Беловых-Пчёлкиных никогда не станет безмятежным, ведь вся их жизнь — непрерывное хождение по краю пропасти! Через незаполненный дверной проём Варя посмотрела в соседнюю комнату, очевидно служившую столовой. Макс увлечённо разбирал маленькую электрическую плиту. При этом телохранитель Вари выглядел настолько обыденно, что невозможно было поверить — несколько часов назад этот человек лишил жизни двух нападавших. Ещё двое охранников, вызванных Максом для подкрепления, сидели у стола, очищая картофель. — Ну и ситуация — хоть караул кричи! — с раздражением проговорил один, проводя рукой по лысой голове. — В доме из продуктов только картошка! — А ведь проезжали мимо магазина… — обеспокоенно добавил второй. — Да, кстати, Олег, — Макс повернулся к тому, что был постарше, — завтра с утра я останусь с Варей, а ты сгоняешь на рынок и купишь там всё по полной программе… — И лекарства, — тихо вставила Варя, прислонившись к дверному косяку. — У Даньки жар. Нужны жаропонижающие, от кашля что-нибудь… Он всегда так тяжело простуду переносит. Макс оторвался от плитки, внимательно посмотрел на неё: — Сильный жар? — С каждой минутой растёт, — она потёрла переносицу усталым жестом. — И кашляет всё чаще. — Антибиотики не помешали бы, — заметил Олег, откладывая нож. — У моего пацана тоже кашель начинался, а потом раз — и бронхит. Варя вздрогнула: — Нет, только не это. В таких условиях… — она обвела взглядом сырые стены дачи. — Не паникуй раньше времени, — Макс поднялся, вытирая руки о джинсы. — Завтра привезём всё необходимое. А пока… — он полез в карман куртки и достал пачку таблеток. — Вот, парацетамол. Сбивает температуру. — Откуда у тебя? — Я всегда на ногах болячки переживаю. В их деле часто приходилось обходиться без врачей. Раны, ушибы, переломы — всё лечили своими силами, на ходу. — Спасибо, — она взяла таблетки. — Плитку-то починить сможешь? — А то! — Макс снова взялся за отвёртку. — Ещё пять минут — и будет как новая. Молодой охранник, всё ещё чистивший картошку, вдруг замер: — Тихо! Слышали? Машина. Все напряглись. Олег молниеносно выхватил пистолет, Макс отбросил отвёртку и потянулся к кобуре. — К нам? — Варя побледнела, инстинктивно отступая к комнате, где спал сын. — Не знаю, — Макс осторожно подошёл к окну и выглянул в щель между занавесками. — Нет, мимо проехала. Соседская, наверное. Напряжение не отпускало. Все понимали — их могли выследить. Если не сейчас, то позже. Вопрос времени. Варя прерывисто вздохнула: — Я проверю, как там Данька. Вернувшись в комнату, она присела на край дивана. Сын метался во сне, лицо пылало. Она положила руку ему на лоб — жар усиливался. Растолкав таблетку парацетамола, она с трудом заставила полусонного ребёнка проглотить порошок с водой. Данька снова погрузился в беспокойный сон, а Варя так и осталась сидеть рядом, прислушиваясь к его хриплому дыханию. Из кухни доносились приглушённые голоса охранников, звяканье посуды, стук ножей. Обычные бытовые звуки, создававшие иллюзию нормальности посреди этого кошмара. Вдруг из кармана Вариного пальто, брошенного на стул, донеслась приглушённая трель телефона. Она вздрогнула. Странно, вроде выключала телефон… или забыла?.. Осторожно, стараясь не потревожить сына, она достала из кармана мобильник. — Алло? — её голос прозвучал как шёпот, полный тревоги. Тишина на другом конце длилась всего мгновение, но в ней уже отражался весь спектр её страха. Только чужое, тихое, но знакомое дыхание, и голос обжёг ухо: — Звезда моя, прости меня, — пробормотал Космос. — Я реально не знал, что так получится… Она почувствовала, как её пальцы сжались на трубке, а глаза наполнились слезами. — Извинения приняты, — её голос прозвучал бесцветно, почти безжизненно. — Ты как, ты в порядке? — В полном порядке. — А Даня? — В порядке. — Если тебе что-то нужно… — Нет. Спасибо, что позвонил, но больше не нужно. Саша просил отключить телефон. — Да, я понял. Космос сделал глубокий вдох, словно собираясь обнять её через сотни километров. И Пчёлкина сбросила вызов. Мобильник Макса внезапно ожил, разрывая тишину комнаты. Варя уловила, как он тихо ответил, стараясь не привлекать внимания: «Да… На месте. Передаю…», — и охранник появился в дверном проёме, протягивая ей аппарат с извиняющимся взглядом. — Варя, прости, это Саша звонит. Она взяла телефон, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, без единой трещины, скрывая бурю внутри. — Слушаю. На том конце линии Саша заговорил сразу, его тон был полон тревоги, но он старался смягчить слова нежностью: — Маленькая, продержись ещё немного, ладно?... Вам придётся там переждать, пока я разберусь во всём этом хаосе… Его голос звучал озабоченно, как у человека, который несёт груз ответственности за тех, кого любит, и Варя почувствовала, как его забота просачивается сквозь слова, несмотря на расстояние. — Хорошо, — отозвалась она монотонно, словно её эмоции были заперты за толстой стеной, которую она не смела разрушить. Саша, не теряя времени, перешёл к инструкциям, его голос стал твёрже, но в нём всё равно сквозила нежность: — Ты свой телефон выключила? — Да, — и почти не солгала — отключала в эту же минуту. — И не звони с него сама, слышишь? Если возникнет что-то срочное, скажи Максу. Он знает, как меня найти или связаться с кем-то из нас. — Хорошо. Саша знал жену: её силу, её страсть, но и её уязвимость. В этот момент он осознал, насколько снова подвёл её — как в те далёкие дни на свадьбе, когда его ошибки сеяли первые семена недоверия. Он ожидал вспышки гнева, слёз или упрёков, которые были бы честнее, чем эта искусственная отрешённость. Но вместо этого её спокойствие пугало его, заставляя чувствовать себя ещё более виноватым. Саша вздохнул, и в его голосе зазвучала тёплая нежность, как лёгкое прикосновение в темноте: — Я люблю тебя, моя маленькая. Ты знаешь, как много вы с Данькой значите для меня… — Я знаю, я тебя тоже, — ответила Варя, её слова прозвучали так, будто он просто констатировал факт, вроде того, что небо синее. И сама завершила диалог: — Я отдаю телефон. Она вернула мобильный Карельскому, закрыла дверь и легла на диван, на котором спал Даня, уткнулась лицом в сцепленные руки и тихо заплакала.

***

      Тем временем в своём укрытии Белый только что положил трубку, в которой монотонно звучали противные гудки. Напротив него сидел Фил. Левая рука его, перебинтованная поверх синюшной кожи, висела на чёрной перевязи. Второй рукой он с каким-то ожесточённым терпением пытался выковырять расплющенные пули из бронежилета. — Что, психует? — не обернулся, только коротко кивнул в сторону трубки. — Так… Фил понимающе хмыкнул, и в этом звуке было столько же усталости, сколько и цинизма. — Понятно… Баба есть баба, что с неё взять? Комната снова погрузилась в полумрак, в котором только слышалось тяжёлое дыхание Фила и стук собственного сердца у Белова в ушах. — Есть маза, что ноги у этого дела с Лубянки растут… — С Лубянки?! — Валера резко поднял голову, отвёртка в его руке замерла. — Я ж тебе говорил про «Белую стрелу», а ты смеялся! — Фил, «Белая стрела» — это фильм про индейцев киностудии «ДЕФА», — с лёгкой досадой поморщился Саша, пытаясь ухватиться за эту соломинку иронии, как за последний якорь в шторме. — С Гойко Митичем в главной роли… Лошади, томагавки, песни у костра. Фил безнадёжно махнул здоровой рукой. — Да тебе разве что докажешь! — Федералы сами пачкаться не будут, они через третьи руки работают, — задумчиво продолжал Саша, его голос упал до шёпота, как листья в осеннем лесу, и взгляд упёрся в трещину на стене: — Может быть, это даже… Космос… Имя сорвалось с губ непроизвольно, как вздох в тишине, и повисло в воздухе — густое, колючее, пропитанное ядом воспоминаний. Саша почувствовал, как сердце сжалось в кулак, не от страха перед федералами, а от этой тихой, подспудной боли, что жила в нём годами, как старая рана, ноющая перед дождём. Космос… Близкий, родной, оболтус. Белый видел, что тот до сих пор страдает по Пчёлкиной. Вдруг?.. Ну вдруг это был такой спланированный ход, а?! Белого в утиль, в землю, а Варьку с пацаном под своё крылышко, авось там и стерпится, снова слюбится? Ну бред! — Ты что, предъявляешь? — мгновенно насторожился Фил. Он встал, стул заскрипел, протестуя против внезапного движения, взгляд — цепкий, пронизывающий, как рентген. Он подошёл к Саше в два шага, воздух между ними сгустился, пропитанный недоверием, и на миг Саша почувствовал себя обнажённым. — Да нет, — опустив глаза, пожал плечами Белый, но жест вышел скомканным, вымученным, как признание в поражении. Он уставился в пол, где пыльные следы ботинок вились узором. — Я только предположил… Чёрт, Фил, всё путается в голове. Как в тумане. — Брат, погоди, Космос не смог бы… — недоумённо покачал головой Филатов, опускаясь на корточки перед Сашей, чтобы поймать его взгляд. — Мы с ним через огонь прошли, ты вспомни! В той заварушке в восемьдесят девятом, когда нас прессовали, он и Юрий Ростиславович нас вытащили, рискуя всем. Не он это, Сань. Не может быть. — Наверное… — Саша отвернулся, уставившись в тёмный угол, где паутина на лампочке дрожала от сквозняка, как его мысли. — Я сейчас никому не верю… Никому, Фил. Даже себе. Фил стоял напротив, широко расставив ноги, его здоровая рука нервно сжимала край дверного косяка. — Да ты что, Сань? Совсем крышей поехал?! Белов вздохнул, и этот вздох вырвался из него с трудом, как будто он пытался выплюнуть что-то горькое. — Вот что, Валер… Может, уже сейчас за нами мясники едут… — Ну и что? — не понял тот, моргая в полумраке. — Я всё думаю — ты ж, по сути, не при чём, — пристально глядя в лицо Фила, продолжил Белый, голос его стал ровным. — Зачем тебе-то голову свою подставлять? Фил замер, и Саша увидел, как в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, как грозовая туча. — Сань, не зли меня, а? — Валера перебил его сразу, как только сообразил, куда он клонит. — Что это за разговоры, вообще? Ты меня за кого принимаешь, брат?! — Ладно, Фил, я ж не в обиду. Может, соскочишь, правда? — Белов не спускал с него слегка прищуренных глаз, но взгляд этот был не холодным — он был полон отчаяния. Саша чувствовал, как сердце колотится в рёбрах, как птица в клетке: смесь страха потерять друга и этой дурацкой нужды в подтверждении, что мир ещё не полностью сгнил. — И проблем никаких не будет? Лицо у Фила от гнева налилось кровью. Он встал напротив Белого. — Слушай, Белов, ты за кого меня держишь?! — закипев, воскликнул он. — Да ладно, Фил… — попытался успокоить друга Саша, поднимая руки в примирительном жесте. — Я что, вообще левый пацан какой-то?! — продолжал возмущаться тот, голос его нарастал, как гром, перекатывающийся по небу. — Или я тебя кидал когда-нибудь?! Мы ж через ад прошли, Сань! Я за тебя башку подставлял, а ты… ты меня так? — Что ты завёлся? — Так ты скажи тогда, что я мразь и предатель! — нависнув над Сашей, бил себя в грудь здоровой рукой Фил. — Да я ж не про это… — А ты про это скажи! Ты предъяви и скажи, что Валера Филатов — предатель! — О чём ты говоришь вообще?! — повысил голос и Саша, вставая с дивана. — Нет, ты скажи конкретно! Саша встал и коснулся его плеча: — Сынок, послушай папу… Хрясь! Удар пришёл внезапно, как выстрел в упор: тяжёлый кулак Фила врезался в челюсть Саши с хрустом, что эхом отозвался в костях. Мир качнулся, вспыхнул белым — боль взорвалась в голове, горячая, ослепляющая, как фейерверк в темноте. Саша отлетел назад, споткнулся о табуретку, и она с грохотом рухнула, разбрасывая осколки разбитой кружки, как звёзды по полу. Он осел на колени, ладонь прижата к лицу — кровь теплилась на губах. Фил стоял над ним, кулак всё ещё сжат, дыхание тяжёлое. Он присел рядом, и Саша поднял взгляд, губы растянулись в кривой, кровавой улыбке. — Запомни раз и навсегда: никогда не думай и не говори о друзьях плохо, понял?! — тяжело дыша Саше в лицо, внушительно заговорил друг. — И на Космоса ты зря катишь. И вообще, я давно заметил — чем круче ты поднимаешься, тем больше в тебе лажи. Когда быстро взлетаешь наверх, к славе, можно удариться головой не меньше, чем при падении, ты подумай об этом, братишка… И Варька… Она любит тебя, идиота. — И с неподдельной, по-детски открытой обидой добавил: — А я тебе, между прочим, сегодня жизнь спас. Белый согласно закивал. Удар его даже отрезвил. — Ты прав, братишка… Это я мразь. — Сань… — выдохнул Фил, голос его стал ниже, теплее. — Брат, ты… ты не мразь. Мы все на нервах. Но никто из нас — ни я, ни Пчёлкины, ни Кос — тебя никогда не сдаст. Мы вообще-то клятву давали. Саша кивнул, чувствуя, как нервы дёргаются, и обнял Фила — крепко, по-братски, прижимаясь лбом к его плечу. — Завтра созвонюсь с Пчёлой и Космосом, привезу их сюда, — сказал Фил. — А там решим, что дальше делать.

***

      — Макс! — крикнула Варя. Она высунулась в окно, её пальцы впились в подоконник. — Даня заболел сильно, надо срочно связаться с Сашей! Макс обернулся. Его обычно сосредоточенное лицо было сейчас растерянным, но он тут же кивнул. Пока он созванивался с Белым, Варя качала сына на руках, целовала его в горячий влажный лоб и молилась, чтобы малышу стало чуть легче. Наконец дверь в комнату приоткрылась, и на пороге появился Макс. Лицо у него было напряжённым, в глазах читалась растерянность. — Саша трубку не берёт. Эти слова ударили Пчёлкину как обухом. Холод, ещё более лютый, чем прежде, пробежал по её позвоночнику. — Значит, набери мне Космоса или Витю, Макс, — приказала она, и в её голосе уже не было слёз, только сталь. — Скажи, что ребёнку очень плохо. Понял? Немедленно.

***

      Новости о покушении на Сашу Белого разлетелись по Москве в мгновение ока, словно лесной пожар, подхваченный ветром: сначала шёпот «Белого подстрелили», а потом — всепожирающее пламя, что ворвалось в офисы, кафе и даже уютные кухни, где семьи ужинали под телевизор. Первые звонки в его офисе — на Цветном, зазвенели уже через час: отрывистые, встревоженные, как далёкие сирены. К вечеру все телефоны взбесились, треща без умолку, словно рассерженный улей. Звонили все — приятели, деловые партнёры, эти волки в отглаженных костюмах, вынюхивали судьбу активов: «А сделки? Поставки? Кто теперь за рулём?». А те, кто хоть как-то был не в ладах с бригадирами, торопились клясться в невиновности, слова их текли патокой: «Ребят, это не наша работа, слово пацана! Давай пересечёмся, утрясём». Оборону держали Пчёлкин и Космос — два бастиона в этом вихре, но один из них уже давал трещины. Вернее, от натиска звонков отмахивался в итоге только Пчёлкин. Он мерил шагами кабинет Саши. Раздражение клокотало в нём, как кипяток в чайнике: каждый входящий звонок уже вызывал зуд. Ещё он ненавидел Космоса за слабость, за то, что оставил его одного разбираться с этой лавиной. — Откуда я знаю, где он?! Я чё, Пушкин, что ли?! — нервно кричал он в трубку. — Скажи — на Багамы уехал! Ну, объяви им, что у нас пауза… Что, не понимают, что ли?! Бля, ну объясни тогда популярно! Всё, давай. Витя отключил мобильник и шумно выдохнул: — Водки бы сейчас… — Хочешь? — предложил ему Космос, указывая на две дорожки на столе. — В глаз тебе заехать хочу! Коротко постучав, в кабинет вошла секретарша Люда. У неё в руках была толстая папка с договорами и поднос с рюмкой водки. — О! Люд, ты что, мысли читаешь? — удивлённо усмехнулся Витя. — Что-нибудь ещё? — улыбнулась девушка. — Не надо ничего, спасибо! — Пчёлкин залпом опрокинул рюмку и взял у неё бумаги. В очередной раз зазвонил телефон, в этот раз у Космоса. Он замер над столом, маленькое лезвие в пальцах дрогнуло, оставив на полированной поверхности неровный след белого порошка. Он и брать-то не хотел, намеревался нажать «отбой» вызова, но Пчёла просверлил его взглядом и ткнул в него пальцем: — Даже не вздумай сбрасывать! Ответь живо! Холмогоров с прищуром посмотрел на друга, поднёс мобильник к уху. — Алло-о-о-у? Добавочный три-шестьдесят две! — Нормально отвечай, урод! — прорычал Витя. — Алло, Кос! — услышал он взволнованный, испуганный голос Вари, и её голос отрезвил, привёл в чувство. — Варька! Ты чё, ревёшь?! Чё случилось?! Космос встрепенулся, в нём нашлась и сила отпихнуть от себя руки Пчёлкина, который уже тянулся к телефону, услышав, что тот говорит с сестрой. — Да я понял! Понял, да!.. Дай трубку Максу. Варя послушалась, и через пару мгновений ответил Карельский: — Да, Космос. — Макс, слушай сюда: вези их в больницу ближайшую. Пусть ребёнка осмотрят, но не регистрируют, понял? От Вари с Даней ни на шаг не отходи… Башкой отвечаешь! И пытайся до Белого дозвониться. Положив трубку, Кос обернулся на взвинченного Пчёлу. Тот рявкнул: — Ну, чё там? Не молчи, баран! — Даньке плохо, температура, кашель. Остальное ты слышал. Витя только вздохнул, чтобы ответить, когда его телефон снова ожил. Матерясь на чём свет стоит, он ответил, но вскоре тут же смягчился. — Да, Фил. Еду, — и взглянул на Холмогорова. — Значит так, я к Белому, а ты поезжай в больницу.

***

      Пальцы Белова выбивали нетерпеливую, нервную дробь по подоконнику — ритм этот был хаотичным, как сердцебиение загнанного зверя. Саша прислонился лбом к холодному стеклу и прошептал: — Фил, Фил, ну где ты?! Переживания эти были сокрушительными, смешались с паранойей. А если его взяли? Саша сжал кулак, ногти впились в ладонь, оставляя полумесяцы, и в этот миг зазвенел звонок — резкий, как выстрел в тишине, — и он метнулся к телефону, сердце ухнуло в пятки, но в тот же миг он понял: это не трубка, это дверь. Он схватил со стола свой «Магнум», вернулся к окну и вновь осторожно заглянул за штору. Внизу, у подъезда, не было ни людей, ни машин. Звонок повторился — длинней и настойчивей, вибрируя в воздухе, как струна, готовая лопнуть, — и Саша встал за дверным косяком, оставаясь вне возможной линии огня, спина прижата к стене, пистолет в руке: — Кто? — негромко и настороженно спросил он, голос вышел с хрипотцой, как у человека, что глотает пыль в пустыне. — Да я это, Саш, — послышался из-за двери невозмутимый голос Фила. — Открывай. Подавив вздох облегчения, Белый открыл. Фил вошёл первым, а за его спиной Белов увидел Витю. — Брат, извини, я на себя взял — Пчёлу привёз. А то бы мы год друг друга шугались… Белов молча посторонился, освобождая проход в квартиру. Пчёлкин остановился в дверях, выдал сразу: — Варька до тебя не дозвонилась, не смогла. Даня заболел. Космос распорядился их в больницу везти, сам к ним туда поехал, в Лыково. — Понял. Заходи уже. — Короче, брат, расклад такой: Виктор Петрович твой — сука полная! — сразу оповестил Валера, когда парни оказались в комнате. Саша и не сомневался, что Зорин пойдёт на попятную. Боится. — Сань, я голову даю — это Лука тебя заказал, — сказал Витя, усевшись в углу на продавленном стуле. — Ему канал в Чечню нужен, а ты в отказ пошёл. Ну, он и решил, что через Космоса решит вопрос… Саша задумчиво кивнул: — Пчёл, а кто Космоса с Лукой свёл? — Да этот… Володя-мент… Саша кивнул, чувствуя, как пазлы в голове складываются. — Пацаны, послушайте, только поймите меня правильно, — насупясь, сказал он, брови сдвинулись, морщинки на лбу углубились, как борозды на поле перед бурей. — Я не хочу никого обнадёживать, но могут стрелять по мне, а зацепят вас… Фил быстро переглянулся с Витей. — Я ж тебе сказал — он в маразме. Пчёлкин улыбнулся и достал из-за пазухи свой «Кольт», металл блеснул в свете лампы: — Сань, я не въезжаю! Это ж общее дело, ты что?! И потом, мы же с первого класса вместе! И за всё, что мы делаем, мы отвечаем тоже вместе! — И во всём этом дерьме прикрываю вас я! — с усмешкой подытожил Фил, вытащив из-под пальто целых два «Стечкина». Саша замер, глядя на друзей, и улыбка тронула губы — кривая, но настоящая. Он поднял свой «Магнум», ствол вверх, как тост: — Бригада! В кармане Пчёлкина зазвонил мобильник. Продолжая улыбаться, Витя достал трубку из кармана пальто. — Алло… — голос вышел ровным, но улыбка тут же сползла с его лица. Он прикрыл микрофон ладонью и растерянно посмотрел на Белова. — Сань, беда… Это Лука звонит. Они больницу оцепили, хотят с тобой говорить. Саша запрокинул голову, беззвучно выматерившись. Хотелось прям завыть и заорать, но он только выхватил телефон из рук Пчёлкина и рявкнул в трубку: — Да! — Давай только без нервов, да, пацанчик?! — послышался голос Луки. — Слушай сюда, вора! — едва сдерживаясь, тут же перебил его Белый, голос сорвался на рык, полный той отцовской, мужской ярости, что рвёт цепи: — Если с моей женой, если с моим сыном что-нибудь случится, если рядом с ними хоть веерочком дунет, я тебя на куски порежу! Пчёлкин замер, закусывая губы. Они с Филом молча смотрели в напряжённую спину Белого, пока тот договаривался с Лукой. Наконец тот обернулся, возвращая мобилу Вите: — Через два часа… Но, пацаны, это ловушка. Задницей чую. Витя шагнул ближе, хлопнув его по плечу — сильно, по-братски. — Поехали, брат…

***

      Космос уже шагал по коридору больницы к лестнице, ведущей на второй этаж, где сейчас оперировали Даньку. И вдруг — телефонный звонок. Холмогоров остановился, выругавшись, потому что в последние дни ни один звонок не предвещал ничего хорошего. Как и этот. — Кос! — услышал он голос Вити. — Ты где? Нам только что сообщили, что больницу зверьё оцепило! Твою мать, они знают, что Варя с Даней там! Оцепили всю округу! — Да где?! — нахмурился Космос. — Никого… — и тут же взгляд его упал на окно, и он увидел, как к хлипкому забору подлетают машины разных калибров. — Блять!.. Они здесь. Он сжал телефон так сильно, что пластик затрещал. — Ничего не делай, понял? Не вступай с ними в разговор! — кричал на том проводе Пчёла. — Займите позицию с пацанами, и всё! Мы с Белым попытаемся всё решить. Холмогоров только молча сбросил вызов. — Главный врач где? — шагнул он к стойке медсестры на этаже. — По коридору, третья дверь налево… — пролепетала медсестра. Космос достиг нужного кабинета и без стука ввалился внутрь. — Вы что-то хотели? — врач приподнялся, опираясь на стол, лицо его было растерянным. Не говоря ни слова, Космос обогнул стол главврача и подошёл к заставленному цветочными горшками окну. Обзор отсюда был хороший — вся прилегающая к больнице улица была видна как на ладони. Без тени смущения Космос распахнул полы пальто, продемонстрировав хозяину кабинета весь свой «ТТшник» в кобуре под мышкой. Врач откинулся на спинку стула, лицо его побелело, как мел, очки сползли обратно на нос. — Короче, доктор. Там у вас наверху делают операцию ребёнку Саши Белого, слышали о таком? Врач растерянно кивнул. — Мальчику почти год. А там, — он не глядя ткнул пальцем на окно, — стоят нехорошие ребята и очень хотят навредить. Я защищаю ребёнка и поставлю людей с автоматами на вход. Заметив, как рука главврача потянулась к телефонному аппарату, Холмогоров потянул на себя чёрный длинный провод и с корнем вырвал его. — Доктор, — голос его стал тише, но твёрже, — так уж сложилось, что ментам мы с вами позвонить не можем. Вы скажете персоналу, что так надо. Если всё будет хорошо, в вашу больницу поставят лучшее в мире оборудование, слово даю. Врач кивнул медленно, сломленно, чувствуя, как воля тает под этим взглядом.

***

      Операция действительно прошла на удивление легко. Убедившись, что Даня в порядке — его пальчики слабо сжались вокруг её мизинца, — Пчёлкина, всё ещё укутанная в больничный халат, направилась к кабинету педиатра. — Войдите, — раздался из-за двери чуть усталый, но ровный голос, когда Варя постучала. Она переступила порог. Строгая докторша, женщина с жёсткими чертами лица, с уложенными в аккуратный хвост седеющими прядями, стояла у раковины из потемневшего фаянса, намыливая ладони. Варя приблизилась, пытаясь улыбнуться — улыбка вышла робкой, но на губах шевельнулось тепло благодарности. — Светлана Валентиновна, я пришла поблагодарить… — Не нужно, — ледяным тоном прервала её женщина, не отрывая взгляда от раковины, промокнула руки полотенцем и вернулась к столу. — Это ребёнок. Какие уж тут благодарности? — Всё равно… — Варя запнулась, чувствуя, как неловкость заливает щёки жаром, опустилась на стул у стола: пальцы её нервно сплелись в замок. — Странные вы люди… — тон врача стал колючим, и она села, откидывая стопку бумаг. — Кого вы имеете в виду? — Вас, — женщина развернулась к Пчёлкиной, довольная даже, что вызвала на её лице озабоченное выражение, но глаза её выдавали осуждение. — Словно с другой планеты. — В каком смысле? — опешила Варя. — Вот я стою в операционной и думаю — на что завтра накормить детей своих? А вы? О чём вы думаете?! Какие проблемы у вас?! — она замолчала, поджимая губы, затем кивнула в сторону: — Вы видели, что творится у больницы?! — Видела… — тихо ответила Варя. Конечно, как не видеть, когда в ожидании окончания операции сына стояла у окна и молилась, чтобы эти мордовороты не начали палить. — И неужели нравится? — Я это уже пять лет вижу… Но привыкнуть к этому никогда не получится. Терапевт замерла, опустила голову и тяжело вздохнула. Чему она хотела поучать? Жизнь такая, а дети… дети ни в чём не виноваты, вне зависимости, чьи они — простого инженера или криминального авторитета. — Идите к сыну, — внезапно произнесла она тихо, с теплотой, что прорвалась сквозь корку усталости, и коснулась плеча Пчёлкиной — прикосновение вышло нежным, как материнское. Варя встала послушно, как после приговора, ноги казались свинцовыми. — Спасибо вам ещё раз.

***

      Обогнув стоящих у дверей больницы Макса и ещё одного охранника с автоматами, Космос шагнул на крыльцо. Он оглядел группу напротив и, прочистив горло, гаркнул: — Братва! Мы не хотим замеса! Но если кто-нибудь попытается рыпнуться в сторону женщины и ребёнка — всех перемочим. Он поднял мобильник и ответил наконец Белому. — Космос, мы на позиции, — тихо произнёс Саша в трубку, голос его вышел приглушённым, как шёпот в предрассветной тишине. — Что у вас? Можно наших вытащить? — Сань, это за гранью, — отозвался шёпотом Холмогоров с тяжёлой озабоченностью. — Их тут человек тридцать, не меньше. Если вспыхнет настоящая заварушка — беда будет! — Понял, — выдохнул Белов, горло сжалось от кома — смесь ярости и беспомощности, что жгла внутри, как сигарета, прижатая к ладони: «Тридцать… Против нас? Варя… Данька… Держитесь, родные. Я придумаю». — Держи связь, не отключайся. Он повернулся к друзьям. — Что думаете? — Отличная позиция, — отозвался Витя. — Всё на виду, как на ладони. Лука с Русланом должны были быть без оружия — Саша выторговал себе право это проверить. При этом вор на аналогичном праве настаивать не стал. Это Сашу не удивило — ведь Лука фактически держал его жену и сына в заложниках и, видимо, полагал, что этого вполне достаточно, чтобы заставить Белого стать сговорчивей и воздержаться от каких-либо резких действий. На этом предположении и решил сыграть Белый. План был таков — завалить Руслана и обоих охранников, захватить безоружного Луку и заставить его снять оцепление с больницы. Белов взглянул на часы — пять минут седьмого. — Ну, с богом… — выдохнул Белов, слова эти повисли в сыром воздухе пустыря. Бог… Если он есть, пусть прикроет Варю. Даньку. А их… их пусть простит. — Он не продаст, — согласился Фил.

***

      — Варь, поднимайся! — Космос, едва услышавший в трубке от Белого, что всё в порядке — Лука ликвидирован, и что сами пацаны смылись со стрелки, теперь едут в город и будут ждать их дома, вбежал в вестибюль больницы, присел на корточки около ног Пчёлкиной и обхватил её колени обеими руками. — Слышишь? Варь, всё нормально! Пацаны уже домой едут… Поднимайся, кутай Даньку, поехали. — Никуда я не поеду… — не глядя на него, пробормотала Варя. — Со мной? — Ни с тобой, ни с кем из вас… — Звезда, да ты чего? — Холмогоров попытался улыбнуться и голос сделал такой ободряющий, чтобы она расслабилась, но ничего на Пчёлкину не действовало. — Всё ещё злишься на меня? Или на Саню?.. — тишина. — Ну, хочешь, я Пчёлу вызову?! С ним поедешь?! — Да пошли вы все на хер! — взревела вдруг Варя, подскочив с места, игнорируя взгляды медперсонала. Космос отскочил от неё как укушенный, хмурясь. — Не кричи! Даньку встревожишь!.. — Мой ребёнок — хочу кричу, хочу нет! — Пчёлкина ловко увернулась от его раскинутых рук, когда он попытался её остановить. — Успокойся. У тебя истерика. Девушка! — Кос окликнул медсестру на посту, покрутил пальцами: — Организуйте валерианку там, или что поможет… Пчёлкина, сжав сухие губы в тонкую полоску, гневно взирала на друга. Шагнула на него почти вплотную, с прищуром взглянула ему в глаза: — А ты что, больно спокойный, да?.. — её тихий голос шипел от яда. — А если бы это был твой ребёнок, ты бы таким же спокойным был, а?.. — Он мне и так не чужой… Космос, раздув ноздри, вздёрнул подбородок, принял из рук притихшей медсестрички стакан с водой и разбавленным в нём успокоительным. — Я бы сделал так, чтобы мой ребёнок никогда не оказался в такой ситуации. И жена бы не оказалась. Так что предъявляй эти претензии не мне, а Белому. Я сделал всё, что мог, и всё, что от меня зависело. И за всё я уже попросил у тебя прощения, теперь пей, — он буквально запрокинул её голову, надавил пальцами на скулы, открывая рот, и влил несколько глотков ей в горло. — Надевай пальто и пошли. Пчёлкина закрутила головой, выворачиваясь из его хватки, закашлялась, утёрла рукавом кофты подбородок. И тут Данька запищал у неё на руках, заплакал, и она сама не выдержала — всхлипнула, вжала сына сильнее в грудь, стала целовать его светлые волосики. — Да чтоб вас всех… Чтоб вас всех… — Выбрала — живи, — жестоко отчеканил Космос, хватая её за локоть, и буквально потащил её к выходу. — Идём. Муж ждёт. — Я сказала — я не поеду! Холмогоров резко остановился, обхватил её за плечи и взглянул строго в глаза: — Ты можешь строить из себя обиженку сколько тебе влезет, Варвара Павловна, но обижаться тут не на что — ты сама в эту жизнь полезла. Но о сыне подумай — ему спать пора у себя в тёплой кроватке. Пчёлкина дёрнула плечом, стряхивая его руку. Космос молча накинул на неё пальто, открыл перед ней дверь, тихонько проталкивая Варю на улицу, и крикнул: — Макс! Заводи.

***

      Тени сомнений, что накрыли разум Пчёлкиной в той больнице в Лыково, пока на улице Космос и Макс охраняли её, а муж, брат и друг были на стрелке с Лукой, — не развеялись даже после похорон свекрови. Напротив, внезапный уход женщины, чья жизнь оборвалась, как нить под ножницами судьбы, лишь углубил в душе Вари пропасть осознания: их семья балансировала на краю, и без решительного, беспощадного поворота — без разрыва с этим вихрем — всё могло рухнуть в одночасье, утащив за собой не только её, но и тех, кого она любила больше жизни. У могилы Сашиной матери Пчёлкина стояла неподвижно, чувствуя, как земля под ногами подаётся, как трясина. Татьяна Николаевна не дожила и до пятидесяти. Неужели и её, Варю, ждёт то же — внезапный удар, что остановит сердце в груди? Эта мысль жгла, как яд в венах, разъедая изнутри: смерть свекрови, такая обыденная, мирная, вдруг показалась Варваре роскошью — по сравнению с той агонией, что проживала сама молодая девушка. А если раньше? Если пуля снайпера найдёт её в окне, когда девушка целует Даню на ночь? Или бомба в машине, что разорвёт их на куски по пути к родителям? Или перережут горло в тихом подъезде?.. Ужас этот был не абстрактным — он пульсировал в висках, сжимал лёгкие, заставляя дыхание сбиваться: воображение рисовало это очень ясно, и ничего удивительного, когда она наяву видела, как стреляют в её мужа и друга… Бежать. Разорвать этот круг. Эта мысль — рождённая из отчаяния, пропитанная солью слёз — была её топливом, глубокая, всепоглощающая, что делала Варю сильнее, но и уязвимее — женщиной, чья любовь была её крестом и щитом в этом мире, где каждый день мог стать последним. Эти нескончаемые размышления, терзавшие Варю, этот клубок сомнений и её собственная нерешительность — всё это сводило её с ума. Ей некуда было деть накопившееся напряжение, не с кем было разделить груз. Она понимала, что даже если бы решилась заговорить с мамой, та, без тени колебаний, а ещё и с радостью, потребовала бы немедленного развода. А тут ещё Саша, едва проводив последнего гостя после похорон, сорвался и уехал в неизвестном направлении — один, бросив её с Даней, без всякой охраны. Этот поступок, словно кувалдой, обрушился на её и без того натянутые нервы. После того как она уложила измученного сына, Варя вместе с Витей, который сам вызвался помочь, закрылась на кухне. Они быстро убирались после поминок, которые прошли в смятении и спешке. И тут — последняя капля. Крышка миксера заела. Варя, вся дрожа от еле сдерживаемой ярости и боли, с силой отшвырнула прибор. Громкий грохот, когда её кулак опустился на столешницу, разнёсся по кухне. Она вскинула голову, её глаза, полные усталости, встретились с взглядом брата. — Ну ты чё швыряешь-то?! — буркнул Пчёлкин, хватая миксер. — Щас я посмотрю, чё он заел… Варя лишь вырвала миксер из его рук, открыла кухонное окно и со всей злостью швырнула ни в чём не повинный аппарат на улицу. — А если кому по башке прилетит?! — фыркнул брат. — Ты чё психуешь?!.. — Всё, Вить! — выкрикнула она, голос дрожал, выдавая её истощение. — Мне надоело это всё! Не могу я так больше! Ни женских сил, ни… — она замотала головой, с трудом сдерживая рыдания, — ни общечеловеческих сил больше нет! Пчёлкин, конечно, уловил эту трещину в броне сестры: с привычным ворчанием, полным той братской заботы, что маскировалась под грубоватость, он мягко, но твёрдо отстранил её от окна, усадил на стул. — Да ладно тебе, остынь, Вареник! Варя закрыла глаза и уронила голову на стол, стукнувшись лбом о холодное покрытие. — Вить… Ты не понимаешь. Я люблю его — люблю так, что это жрёт меня заживо, но… я задыхаюсь в этой клетке. Даня… Он растёт в страхе, а я… Я хочу для него покоя. Витя закурил, молчал, давая сестре возможность высказаться. Не стал брюзжать, что, мол, я тебя предупреждал, я тебе говорил, но вы сами с усами, мадам, лезли вперёд батьки в пекло. Варя зарычала, вскинула голову, но тут же впечаталась затылком в стену и устремила взгляд к потолку, к жёлтой тёплой лампочке. — Я живу с ним четыре года в браке, так?.. В 89-м мы отсиживались на Урале, — она сделала паузу, заставляя себя вспомнить, — ты вспомни, Вить, вспомни… в день свадьбы я чуть не наступила на гранату! И потеряла ребёнка… — эти слова, сорвавшись с губ, прозвучали как стон. Воспоминание об утраченной жизни, о крови, о страхе, который она тогда почувствовала, — всё это нахлынуло на неё с новой силой, окрашивая мир в мрачные тона. Она перевела дыхание, пытаясь совладать с дрожью. — Он потом клялся: всё, Вареник, мы выходим из «игры», всё для сына сделаю. Ну и чё? Вышли? Ага! Сто, блять, раз! Залезли в такую жопу, что ни конца, ни края!.. Неделю назад его чуть не убили у меня на глазах! — Пчёлкина, успокойся, ты Даню разбудишь, — Витя протянул руку, пытаясь поймать её взгляд, обхватил тёплыми пальцами её пульсирующее запястье. — Да, Даня… Вот скажи… Вчера вы… разобрались с теми, кто устроил это покушение… Как мне теперь жить, зная, что отец моего сына… — последнее слово застряло в горле, как кость в глотке, она закашлялась, давясь дымом и слезами, что подступили к глазам: — Убийца… — Развод, не развод — это тебе решать, конечно, — вдруг сказал Витя, слова его повисли в воздухе кухни, густом от дыма и невысказанного, и он крепче сжал её руку. — Но только не сейчас. Ну, дай нам всем выкарабкаться из этой трясины — покушение это, тётю Таню мы только что похоронили… Сане щас тоже нихера не легко. На нём ответственности… Да блин, сама знаешь всё. Пчёлкина вдруг громко всхлипнула, и слёзы хлынули из её глаз: — Жалко дурака… — прошептала она. Пчёла тяжело вздохнул, приблизился к сестре, обнял её крепко за спину, поцеловал в макушку. — Я рядом, Варюх. Всегда с тобой рядом. Ты сейчас о мелком думай, а о Сане не думай… Отдохните пока друг от друга. Переживёте, перебеситесь, может, всё нормально и будет.