«Бонни and Клайд. Шанс, которого не было»

      Хмурое утро накрыло город, как мокрый, серый плащ. Не просто облачное небо, а сплошная, свинцовая пелена, лишённая малейшего проблеска солнца. В воздухе висел тяжёлый, почти осязаемый запах сырости. Мрачно, беспросветно, обречённо… как и всё теперь в жизни Саши Белого. После того как смерть унесла его мать, его жизнь, казалось бы, вернулась в привычную колею. Формально — всё было в порядке. Бизнес процветал, как никогда. Власть, которую он заработал кровью и хладнокровием, особенно после трагического инцидента с Лукой, сконцентрировалась в его руках. Авторитет вырос. Он стал тем, кого уважают и, чего греха таить, побаиваются — от воров в законе до респектабельных, легальных предпринимателей. Сплетни, шёпот за его спиной всё ещё существовали, но теперь они звучали не как угроза, а как признание его влияния. Но за этой внешней стабильностью, за этим хрупким фасадом «всё в порядке» — провалы. Глубокие, неисцелимые. Смерть матери — не просто трагедия, а слом в его внутреннем мире. Жизнь пошла наперекосяк не в смысле хаоса, а в смысле потери точки опоры, разрушения основы. То, что раньше давалось само собой — уверенность, защита, любовь, — теперь стало прахом. Последние месяцы превратились в бесконечный цикл встреч, проверок и переговоров. Проект «Привет, оружие!», придуманный Кавериным с горькой иронией, стал для Белова второй реальностью. Сначала — эксперимент: двадцать автоматов, упакованных в контейнеры. Таможня прошла без проверок, клиенты в Чечне получили груз целым. Теперь наступило время серьёзного. Десятки гранатомётов, пулемёты, тысячи патронов. Документы уже готовы: «медицинское оборудование», «лабораторные установки». А всё из-за Введенского Игоря Леонидовича, мать его! Опять вмешался. Заставил объединить силы с Кавериным и дал чётко понять: соскочить не получится. Этим делом, как и любым другим, за которое ему доводилось браться, Белов занимался со всей ответственностью. Денег в закупку оружия было вложено немеряно. По сути, это был крупнейший коммерческий проект бригады, и Белый трудился над ним, не жалея ни времени, ни сил. А то, что творилось при этом в его душе, никого, по большому счёту, не касалось. Белов сидел за столом в своём кабинете, перед ним лежали документы, подписанные его рукой. Каждая строка — как гвоздь, вбитый в его собственную плоть. Деньги, которые он вложил в закупку оружия, были не просто цифрами на счетах — это были последние куски его души, оторванные и выложенные на стол, словно жертва на алтарь. Проект «Привет, оружие!» рос, как монстр из бетона, поглощая всё вокруг. Но внутри него не было ни радости, ни гордости. Только пустота. Пустота, которая гудела в висках, как самолёт, летящий слишком низко. Он знал, что сейчас, если остановится, рухнет. Поэтому он работал. Работал до изнеможения, не спал, не ел, только подписывал бумаги, как будто это могло заполнить ту дыру, что осталась после матери. Варя и Фил замечали. Они видели, как его руки дрожат, когда он берёт чашку кофе. Видели, как он смотрит в окно долго-долго и молчит. Фил пытался заговорить, но Белов отмахивался, как от мухи. «Всё в порядке», — говорил он. Варя молчала. Она знала, что слова сейчас бесполезны. Она видела, как он тонет, и не могла протянуть руку — он сам её оттолкнёт. И внутри бригады всё рушилось. Космос теперь превратился в призрака. Он пил, курил, был под кайфом практически постоянно, а в его глазах не было ни искры жизни. Он дебоширил, ругался со знакомыми и незнакомыми, особенно морально и социально разлагался. Кажется, последний раз он был искренним и тем прежним другом, когда уговаривал Варьку в больнице поехать домой. И тогда она смогла надавить ему на больное сама, и он полностью ушёл в ту боль. Зато брат и сестра Пчёлкины стали как единый механизм. Они проводили всё больше времени с заказчиками. Говорили о сделках, о каналах, о деньгах. Похоже, они вовсю крутили с «князьями гор» какие-то свои делишки, во всяком случае, держаться Варя стала несколько обособленно. Она смотрела на мужа, и в их взглядах уже не было любви и тепла — обычные взгляды, немного сочувствующие, но больше — осуждающие. Скандалы стали частью их жизни, как дождь в Бергене в Норвегии. Они кричали, разбивали посуду, швыряли слова, как ножи. А Данила сидел в углу, маленький, тихий, смотрел на них. Варя брала его, увозила к матери, ссылаясь на большую занятость на работе… Иногда, когда они ехали, Даня, только научившийся недавно немного говорить, лепетал: — Ма, па-па злиц-ца? Она отвечала: — Он устал, сынок, — и не смотрела на него. Потому что знала, что это ложь. Он не устал. Он просто больше не любит. И она тоже. Просто живут. По инерции. Саша вёл себя так, будто все перемены в семье и в дружбе его не касаются, и только Фил ещё пытался наладить прежние отношения. От безысходности и тоски Белов стал частенько прикладываться к бутылке: почти каждый вечер он проводил в казино, клубах или ресторанах, и все эти «культпоходы» неизменно заканчивались попойкой. Это стало настолько привычным, что Пчёлкина уже не говорила ни слова, не аргументировала наличием сына, просто стала постоянно держать дома средства для опохмелки — аскорбиновую кислоту или огуречный рассол. — Вчера, 25-го марта 1995-го года, в Чечне на трассе Грозный-Аргун было совершено дерзкое нападение на колонну федеральных войск, — озабоченно-деловым голосом вещал диктор. — Чеченские боевики уничтожили два бронетранспортёра сопровождения и три машины с военнослужащими внутренних войск. Погибло двадцать четыре и ранено восемь человек… Выслушав до конца эту новость, вдруг Саша вскочил и с глухим рычанием, выдрав приёмник из сети, с размаху грохнул его об пол. Осколки корпуса и радиодетали веером разлетелись по всему кабинету. Через секунду в дверь кабинета ворвалась Варя, папка с документами выскользнула из рук и шлёпнулась об пол. Её грудь вздымалась, как крыло раненой птицы, а в глазах горел огонь — то ли гнева, то ли страха. Она видела, как он стоит среди осколков, его пальцы всё ещё дрожат, будто после удара. Но когда её взгляд встретился с его, она замерла. В его глазах не было злости. Не было даже ярости. Там была только тоска — глубокая, бездонная, как колодец, вырытый в её собственном сердце. — Белов, ты что, озверел?! — вырвалось у неё, но голос дрожал, как струна, готовая оборваться. Она сама не понимала, почему кричит — возможно, чтобы заглушить собственный испуг. Он смотрел на неё, и в этом взгляде читалось что-то несказанное: «Я не могу больше». Но он не сказал этого. Он просто стоял, как обломок, который ещё не упал. Варя почувствовала, как ком подступает к горлу. Она хотела броситься к нему, обнять, сказать что-то утешающее — но ноги словно приросли к полу. Её руки дрожали, не зная, куда их деть. Она видела, как он сжимает кулаки, как его губы сжимаются в тонкую линию — и поняла: он не злится. Он просто не может больше. И это было хуже, чем крик. Хуже, чем удар. — Прости, — прошептала она, и её голос был так тих, что он едва слышался в комнате, пропитанной запахом горелой электроники. — Я не хотела кричать. Он медленно опустился на колени, обнял голову руками. Варя сделала шаг к нему, но остановилась. Она видела, как его плечи дрожат, как будто он нёс на себе непосильную ношу. И в этот момент она поняла: они уже не те. Они никогда не будут теми. И это — не их вина. Просто жизнь такая. Но это не утешало. Она стояла, глядя ему в глаза, и чувствовала, как сердце разрывается на части — медленно, но необратимо.

***

      Для нужд нового проекта на окраине Москвы был задействован целый производственный комплекс — несколько складов, подъездные пути, погрузочная техника. Там же был оборудован и тир — для испытания и пристрелки товара. Сегодня здесь собрались все. Пчёлкины привезли двоих чеченцев — заказчики захотели проверить, как идёт подготовка к отправке. С ними приехал и Каверин со своим помощником. Товар гостям должен был показать сам Белый. На складе оказался и Космос, хотя его сюда никто не приглашал. Пока Белый с Кавериным демонстрировали свои запасы чеченцам, Витя, Варя и Космос отправились в тир. Взяв по «Стечкину», Пчёлкины принялись палить по мишеням, а мрачный Космос, пристроившись на броне БТРа, занялся своим любимым делом. Ангар был погружён в полумрак, только лампы над мишенью освещали их фигуры, отбрасывая длинные, искажённые тени на бетонные стены. Запах пороха, острый и привычный, смешивался с холодным воздухом, врывавшимся через открытые двери. Витя выстрелил — пуля врезалась в бетон, оставляя чёрную дыру. Он попытался улыбнуться, но губы приобрели лишь хищный оскал. Варя подняла «Стечкин», её пальцы сжимали рукоять. Пуля ушла мимо. После последнего выстрела Витя бросил пистолет на стол, и он громко звякнул. Его пули растерзали мишень, оставляя точные дыры. Отстрелявшись, Пчёлкина опустила пистолет и повернулась к брату: — Ну как? — Нормально… Только это для детей, малышка, — бросил он. Варя подошла ближе. Её глаза были холодными, как сталь, но в их глубине горел огонь азарта. — Да?! Ну тогда давай-ка на пятьдесят метров, родной! Он кивнул, нажал на столе кнопку, и вдалеке поднялся ряд трудных мишеней. Пчёлкин шагнул вперёд и замер, цепко обхватив обеими ладонями рукоятку пистолета. Часто, один за другим, загремели выстрелы. Выпустив весь магазин, он взглянул на мишень через оптическую трубу и удовлетворённо кивнул: — Вот так мы и поступим со всеми американцами! Витя шагнул вперёд, но в этот момент Космос спрыгнул с БТРа. Его шаги были тяжёлыми. Он подошёл к мишени, взял пистолет из рук Вари и выстрелил — пуля прошла точно в центр. Он не смотрел туда, а просто опустил руку. Лицо было безэмоциональным, как маска, но в глазах читалось что-то несказанное — боль, которая не находила выхода, словно застывший крик в груди. Космос сжал пистолет так сильно, что костяшки пальцев побелели. Его голос вырвался из груди, хриплый и резкий: — Белый, сука! Ненавижу!.. Варя смерила его взглядом с головы до ног, и во взгляде этом была усталость от него такого и зерна отвращения к нему такому. — Старые песни о главном? Скоро кусаться будешь… — Что-что?! — угрожающе шепнул Космос. Его пальцы коснулись её скулы. Он не давил, просто легонько поднял её подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Варя замерла. В её груди что-то сжалось, как будто сердце сжалось в кулак, а дыхание прервалось. Она чувствовала его дыхание — тёплое, почти осязаемое — на своей щеке, как шёпот, который обжигал. — Ну давай повтори, ну… — его голос опустился до шёпота, и в нём не было злости, только что-то тихое, змеиное. — Что слышал, придурок! Она оттолкнула его, но её рука сама дрожала, словно боялась, что он всё ещё может коснуться её. В её груди взорвалась боль — не от его прикосновения, а от того, что она не смогла удержаться, не смогла не почувствовать его близости. Космос отступил на шаг, но его глаза всё ещё смотрели на неё. Он не сказал ни слова, не пытался оправдаться. Просто стоял, слегка наклонив голову. Варя повернулась к мишеням, но от той холодной уверенности, что была парой минут назад, не осталось ни следа. Её руки сжали «Стечкин», но пальцы дрожали. Она выстрелила — пуля врезалась в мишень, оставляя рваную дыру. Космос обхватил за плечо подошедшего в ангар Фила. — Фил, ну ты-то понимаешь, что наши товарищи — чмо?! — Слышь, базар фильтруй! — завёлся уже Витя. Побелев, Космос вскинул на него пистолет, но его руку тут же перехватил Фил. — Заткнись, ты, чеченский прихвостень! — взбешённо рявкнул, трепыхаясь в стальных объятьях Фила. — Я говорю чистую правду! Ты, твоя сестра и её муженёк Белый — суки! Потому что толкаете железо тем, кто мочит наших пацанов! — Кос, ты не прав, — попытался успокоить друга Валера. — Ты же знаешь сам, как всё срослось… — Фил, да что ты с ним… он же гонит! — так и не дойдя до мишеней, Витя вдруг повернула обратно. — Гоню?! Тогда войны не было!.. — Слышь, ты, толстовец! Ты же сам эту тему нарулил, а сейчас тебе в лом, что тебя с неё подвинули. Что, не так?! — Варя шагнула вперёд, прямо на Холмогорова. — Варюх, уймись хоть ты! — крикнул ей старший брат. — Не видишь — он накачанный до макушки. Космос сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели, но пальцы всё равно дрожали. Его тело напряглось, как пружина. — Смотрите-ка, у кого голосок прорезался снова! Чё, в больнице всех проклинала, а теперь всё тебя устраивает? Конечно! Ты только в тот момент была матерью, а сейчас где сын-то?! Сбагрила мальца на бабок-дедок, и довольная дальше схемы плетёшь! Потому что у тебя в башке всегда бабки были! У тебя и у братца твоего! Ты за зелёную бумажку жопу продашь!.. Варя вздрогнула. Её холодная маска треснула. В углах глаз сверкнули слёзы боли, но она не плакала. Она сжала губы, чтобы удержать внутренний взрыв. — Пасть закрой, дерьма кусок! — взревел Пчёлкин. — Ещё что-то в её сторону вякнешь — я тебя пристрелю, понял?! — Ты меня? — хищно улыбнулся безумной улыбкой Холмогоров. — А, может, я тебя, а? Увидев, как его рука с ТТ-шником взмыла вверх и устремила дуло в сторону Вити, Фил больно ударил Космосу по сгибу локтя и вывернул руку так, что пистолет выпал. — Сдурел?! Пчёлкина поняла, что не может больше находиться здесь. Поджав дрожащие губы, она стремительно зашагала мимо пацанов, не забыв при этом больно толкнуть Космоса в тупую башку кулаком, и вылетела прочь из ангара. Спустилась по лестнице вниз, выбежала на улицу, подняла лицо к свинцовому равнодушному небу и коротко вскрикнула, тут же закрывая лицо ладонями. Сползла вниз по бетонной стене и уронила голову на колени, накрываясь руками. Сколько так просидела, пытаясь успокоиться, сама не знала, пока не услышала приглушённые голоса мужа и Холмогорова: — Какая твоя тема?! Она знала, что он ругает Космоса. Варя знала, что это его способ защитить — гневом, угрозами, грубостью. Но это не утешало. Вместо этого в груди поднималась тяжесть, как будто на неё положили камень. — Кос, ты мелкий, бесполезный человек! Наркоша! Ты за полгода в хлам превратился! Пусть она злилась на них обоих, особенно на Космоса, оскорбившего её на глазах у брата и друга, но ей было жаль его. Это ведь не он говорил. Это обида, слабость и боль за столько лет говорили его губами. — А сейчас — марш в машину и убирайся отсюда на хрен! Голос Белова звучал как приговор. И на этом голоса стихли. Космос только сматерился в ответ Саше. И повисла пустая тишина.

***

      Фил сидел в кресле, спиной к окну, в кабинете стояла тишина — все по домам разъехались. На столе лежал телефон. Он набрал номер «Метелицы». — Не был сегодня, — ответил бармен, и голос его звучал так же равнодушно, как и всегда в последнее время. — Видели его неделю назад. Валера тяжело вздохнул. Бармен врал, потому что боялся. Или, может, не знал правды — но Фил знал: Саша был там. Он всегда был там, когда ему нужно было убежать от себя. Он набрал номер Пчёлкина. — Не видел, — ответил Витя, и в его голосе читалась тревога. — Он был у меня вчера. Они там опять с Варькой поругались. Созвонились, сказал, что хочет побыть один. В последнее время Саша с головой погружался в алкоголь, пил почти каждую ночь, предпочитая одиночество, где не было строгого взгляда Фила. Но допустить, чтобы он потерял над собой контроль в состоянии опьянения, было невозможно — последствия могли быть катастрофическими. Каждый вечер Белов пытался ускользнуть из-под присмотра, и сегодня ему это удалось. Теперь Филу пришлось звонить во все знакомые заведения, пытаясь найти его. В конце концов он нашёл Сашу в центральном казино уже довольно поздно — Саша вполне мог уже набраться. Фил выскочил из машины, резко распахнув двери казино, и швейцар, открыв ему, едва успел услышать его резкий вопрос: — Саша где? — Наверху, в VIP-зале! — вытянувшись в струнку, отрапортовал тот. Филатов пулей взлетел на второй этаж и сразу увидел за столом Белова. Ему хватило одного намётанного взгляда, чтобы понять, что его худшие предположения, увы, полностью подтвердились. Белов был опять пьян в дым. Фил беззвучно чертыхнулся и поспешил к нему. Саша сидел за столом и пил коньяк. Валера бросил на стол скомканную стодолларовую бумажку, подхватил Белова под локоть и почти силой оттащил от стола. В холле он усадил его на диван под пышной пальмой. Рядом в золочёной клетке сидел огромный цветастый попугай. Он покосился круглым глазом на пьяного и возмущённо зацокал. — Саня, хорош бухать уже! — сердито ворчал и Фил. — Завтра же будешь жалеть! На-ка вот, нюхни… Он вытащил из кармана клочок ваты и флакон с нашатырным спиртом — с ними он в последнее время не расставался. Сноровисто плеснув на ватку из пузырька, сунул её под нос Саше. Белый жалобно вздыхал и охал, мотал головой, но всё-таки послушно нюхал ватку. — Давай, давай — в себя придёшь! — подбадривал Фил. — Фил, ну ты садист, блин! — простонал Белов, мотая головой. — Вот сам бы понюхал! — посчитав процедуру законченной, он решительно отпихнул руку друга. Филатов повертел в руке ватку, не зная, куда её деть, и попытался засунуть её между прутьев клетки. — Ты что, не обижай птичку! — Белый вскинулся и оттолкнул его руку. Саша повернулся к другу и приложил руку к груди: — Вот я тебе честно скажу, Фил, птичку мне жалко. А человека мне не жалко! — и отчаянно помотал головой. — Потому что человек — тварь! Мне для человека даже пули не жалко. А птичка летает себе в небе… и мне её жалко, понимаешь? — в его глазах блеснули пьяные слёзы. — Потому что птичка — божье создание, ты понимаешь меня, Фил? — Понимаю, как не понять! Ну, ты как, получше? — Нормально… А давай её выпустим, а? — вдруг загорелся нелепой идеей Белов. — Пусть себе летает! — Нельзя, Сань, пошли… — Фил помог другу подняться и направил его к лестнице на первый этаж. Спускаясь по ней, Белый оступился и непременно загремел бы вниз, если б не мгновенно подхватившая его рука Филатова. — Братуха, ты в порядке? — озабоченно спросил он. — Нормально… — снова кивнул Белый. — Ну, всё, тогда поехали. — Куда? — Что значит — «куда»? Домой. Варька с Даней ждут. — Да пошла она, сука… — выматерился Саша. — Белый, прекращай! Не дело так о матери своего ребёнка говорить… — Теофило, что это вообще за дела?! — принялся возмущаться Белый. — Ты что это мною командуешь?! — Сань, да с чего ты взял? — сделал недоумённое лицо друг. — Ты же сам сказал: едем домой. — Я сказал? Точно? Ты не лепишь? — недоверчиво прищурился Белый и погрозил другу пальцем. — Смотри, Фил, если обманываешь, я… Я тебя породил, я тебя и убью… — Убьёшь, убьёшь… Всё, Сань, правда — хорош бухать! — Да, я тоже так считаю… — немедленно согласился Белов. — Сейчас вот только в бар зайдём… — Сань, если в бар, — то только чай или кофе! — решительно возразил Фил, не выпуская из руки локоть Белова. — Точно! Чай или кофе! — энергично кивнул Саша. Белый плавно ускользнул от друга, взобрался на высокий стул и кивнул бармену. Пока янтарная жидкость лилась в стопку, Саша прикрыл глаза, но тут же пожалел — казалось, что он на карусели, развившей скорость до трёхсот километров в час. А к Филу, приветливо помахивая рукой, приближался лощёный молодой мужчина в шикарном костюме. С ним была эффектная стройная блондинка в длинном облегающем платье. Белый, глотнув виски, сделал губы трубочкой, оценивающе рассматривая формы спутницы знакомого Валеры. И, пошатываясь, подошёл к ним. Фил приобнял друга за спину. — Саш, мы же договорились! — укоризнённо нахмурился он, пытаясь отнять бокал с алкоголем, но Белов ловко уклонялся. Вздохнув и отмахнувшись, Валера указал на знакомого: — Лучше познакомься. Это — Андрей Кордон, акула шоу-бизнеса. — Саша, кит-убийца, — без тени улыбки представился Белый. Кордон вежливо рассмеялся, демонстрируя, что шутка оценена по достоинству. Белов пожал его ладонь. И тут Белов снова обратил фокус своего внимания на блондинку рядом с Кордоном. Красивая, статная… И, чёрт возьми, знакомая! Стакан выскользнул из пальцев Белова, звякнув об пол, Фил отпрыгнул, чертыхнувшись. А Саша в упор смотрел на блондинку. Его горло сжалось, как будто кто-то впился зубами в трахею. Он не мог дышать. Не мог моргнуть. Глаза прикованы к её лицу. Лена. Лена Елисеева. Его губы дрогнули. — Ну, привет. Давно не виделись. Лена склонила голову, оценивающе разглядывая своего бывшего. Кордон скосил на неё глаза, затем взглянул на бригадиров: — Вы знакомы? — Мы учились в одной школе, Андрюш, — поправив лацкан его пиджака, кивнула Елисеева. Затем, не отнимая руки от его плеча, взглянула на окаменевшего Белова. — Давно это было, а, Саш? Белый фыркнул. — В другой жизни. — Может, пройдём к столику? — предложил Кордон, кивая в пространство. — Нет, спасибо, нам уже пора, — засуетился Фил, накидывая на плечи друга пальто. Саша тут же запротестовал: — Куда пора? Никуда нам не пора! Филатов виновато улыбнулся Кордону, оттащил друга чуть в сторону и зашипел ему на ухо: — Ты чё, братух, ебанулся? Домой бегом! Варька ждёт! Белый откровенно разозлился, отпихивая его от себя: — Ты чё приебался ко мне со своей Варькой?! Хочешь, сам к ней езжай. От меня отвали. Валера его настрой не одобрял ни на йоту, пытался быть по-прежнему голосом разума. — Серьёзно? Променяешь родную жену на бывшую тёлку, которая тебя кинула?! Ты к мозгоправу давно ходил? Но Саша был непреклонен — его даже нисколько не покоробил истинный факт о Елисеевой. — Или ты идёшь со мной, или ты идёшь на хуй, Фила, понял? Филатов опустил взгляд, сохраняя крупицы самообладания, и сухо выдал: — А если бы не я с тобой был, а Пчёлкин? Ты бы ему тоже так прямо сказал? — Но со мной же не Пчёлкин, — пожал плечами Белый. — А ты. Короче, я пошёл. Хлопнув Фила по плечу и по щеке, он направился к столику, где уже расположился Кордон и Елисеева. Последняя, к слову, с особым любопытством наблюдала за ним и растянулась в довольной улыбке, когда Белый двинулся прямиком к ним. За ним, чуть поколебавшись, шагнул и Фил.

***

      Всю сознательную жизнь Белов гнался за правильными ответами, цеплялся за контроль, как за последним якорем в бурном море хаоса. Рассудительность — его доспехи, холодный расчёт — оружие. Но Лена… В конце концов, он просто закрыл гештальт — всё-таки трахнул её, как она сама того просила тогда, в тот вечер после победы над Мухой. Выбил из неё всю душу, отыгрался на её податливом красивом теле за всё пережитое. И не мог по итогу не сказать, что ему не понравилось. Но теперь утром, стоя в прихожей, он слышал только рёв собственного сердца, которое билось так, будто пыталось вырваться из груди и убежать куда-то в ночь. «Смотри, Саша Белов, ты пошёл на измену», — голос его совести пробил сознание, как осколок льда сквозь грудь. Его руки дрожали. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди — громко, неистово, выдав его. Каждый удар — это удар совести. Каждый вдох — горящий воздух предательства, смешанный с духами Елисеевой. — Ты в порядке? — Саша слышал голос Лены где-то рядом с ухом, тихий, почти змеиный. Саша смотрел на Елисееву, горячую и влажную, чьи глаза метались из стороны в сторону на самой высокой скорости, словно стараясь уловить каждый миг их страсти. Она была красива, неотразима. Но это не была та женщина, которая приводила его в исступление. Этого не было в её стонах, они звучали иначе, красивыми, но не такими, как у Пчёлкиной. Этого не было в стонах Лены с ним. Любви не было. Ничего не было. Работа на чистых ощущениях, физическом удовлетворении и душевных ранах. Сердце Саши билось так быстро, что казалось, оно сейчас вырвется из груди. Каждый удар в унисон с его мыслями и чувствами отражал страх и желание. — Я в порядке, — наконец произнёс он. Лена снова начала его целовать. Она горячая. И влажная. В ней хорошо, чёрт возьми! Лена под ним выгнулась, обнимая его напряжённые плечи. Кусала губы. Задыхалась в блаженстве… Стоны Ленки были другими. Они были нежными и полными веры. И вместе с этим в них звучала отдельная мелодия, призыв к интимности, который поднимал у Саши мурашки по спине. Саша ощущал её мягкость под собой и подавил рык, подстроив его под глубокий вдох. В итоге Елисеева финишировала первой. Пульсируя стенками так, что у него сводило скулы, и Саша вырвался из жаркого плена. Содрогнулся, ощущая нежные руки на лопатках. Голова кипит. Лоб уткнулся в её ключицу. Он отдавался страсти… И желанию забыться…

***

      А в это время неподалёку прожигал жизнь Космос Юрьевич Холмогоров. Он был, как всегда, один. Космос заперся в отдельном кабинете на втором этаже «Золотого орла» — в самом дальнем углу, где стены обиты бархатом цвета запёкшейся крови, веет пропитанным ароматом дорогих сигар и алкоголя. Дверь щёлкнула замком, как выстрел в висок, отрезав его от мира внизу: гул голосов, звон бокалов, фальшивый смех элиты Москвы. Здесь, в этом коконе из красного дерева и хрусталя, он мог наконец-то нырнуть в свою обычную программу — ритуал самоуничтожения, который маскировал трещины в душе под слоем эйфории. Сначала был кокс. Белый порошок, искрящийся на зеркальной поверхности столика, словно снег на вершине Эвереста — чистый, манящий, обещающий полёт. Космос достал из кармана пачку банкнот, свернул одну в тугую трубку, как сигарету. Наклонился, резко выдохнул, жадно — короткий выдох, и мир взорвался фейерверком. Ноздри обожгло пламя, но это было ничто по сравнению с адом внутри. Кровь закипела, сердце заколотилось в бешеном ритме, и на миг он почувствовал себя богом — неуязвимым, вечным. Затем — реки водки. Янтарная, выдержанная в дубовых душках бочек, где таилась русская зима, лилась в гранёные стаканы со льдом, что таял, как его иллюзии. Официант — бесшумный призрак в курении — приносил поднос к дому пятнадцать минут, не задавая вопросов. Космос пил залпом, чувствуя, как жидкий огонь стекает по горлу, обволакивает желудок, размывает края реальности. Стакан звенел о зубы, лёд хрустел, а в голове эхом отдавались слова, которые он не успел сказать: «Звезда моя…» Потом — снова кокс, уже привычный, как старый шрам. Вторая дорожка, третья — порошок впитывался в кровь, превращая боль в шум. И вот они появились: три полураздетые проститутки с Тверской, выловленные им по звонку. Шампанское в венах, силикон в бюстах, губы накрашены кровью сумерек. Они водили хоровод вокруг него — шёлковые трусы шуршали по ковру, пальцы скользили по его шее, бёдрам, шептали пошлости на ухо. Одна садилась на колени, вторая наливала водку ему в рот, третья танцевала, извиваясь, как змея в агонии. Их смех звенел фальшиво, тела пахли дешёвыми духами и потом, но это помогало хоть немного не думать. Не думай о Варьке. Её глаза — холодные, стальные, больные — до сих пор стояли перед ними, как приговор. Те самые глаза, что смотрели на него в том ангаре, когда он сорвался. Космос откинулся в кресле, проститутки замерли, почуяв его отстранённость. В зеркале напротив отразилось его лицо — маска из пота и пудры, глаза красные, как у дьявола в аду. Он схватил стакан, опрокинул остатки водки. В ушах стояла её фраза — как шипение змеи: «Скоро кусаться будешь…». Проститутки замерли в хороводе, их искусственные улыбки потускнели. Одна из них — блондинка с татуировкой розы на бедре — попыталась прильнуть ближе, её губы коснулись его уха: — Милый, расслабься… Хочешь ещё дорожку? Но Космос оттолкнул её, как пустую оболочку. Схватил пустую бутылку из-под водки и швырнул её в стену. Официант влетел в кабинет, и Космос заорал: — Принеси ещё водки! Водку принесли. Тело горело, пот стекал по спине, проститутки снова закружили. — Варька, — прошептал он в пустоту, и имя повисло в прокуренном воздухе кабинета. Боль углубилась, стала океаном: физическая — сердце колотилось, готовое лопнуть; эмоциональная — воспоминания нахлынули волной: их первая ночь, её смех, как музыка. Девушки продолжали свой бессмысленный танец, водка продолжала литься рекой, белый порошок продолжал исчезать с зеркальной поверхности. Но ничто не могло стереть отпечаток боли в её глазах. Космос знал — он бежит по кругу. Чем больше он пытался забыть, тем яснее становились воспоминания. Чем глубже он погружался в искусственный рай, тем острее чувствовал себя в своей душе. Прости меня, звезда моя… Я просто боялся, что ты сгоришь. А вместо этого сжёг всё сам. Очередная линия порошка белого расплылась перед глазами. Руки тряслись уже не от возбуждения, а от передозировки. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. — Танцуйте! — хрипло крикнул он девушкам, но голос сорвался. Они закружились быстрее… Космос покинул ресторан под утро, когда уже начало светать. Он бешено гнал свой «Мерседес» по пустынным улицам, безжалостно подрезая редкие в этот час автомобили. Вдруг через дорогу, наперерез его машине, метнулась угольно-чёрная кошка. Космос, не раздумывая, ударил по тормозам. «Мерседес» остановился в метре от роковой траектории, по которой кошка перебежала дорогу. Оказавшись на другой стороне улицы, зверюшка замерла, настороженно поглядывая на остановившуюся огромную машину. Медленно и неуклюже Космос вылез из автомобиля. Его пальцы сжимали рукоять «Стечкина». — Эй, ты куда рванула-то? — заплетающимся языком крикнул он кошке. — Ты вообще соображаешь, что ты делаешь, а? Ты кого тормозишь? Это же твой Господь Бог едет! Я один решаю — жить тебе на этом свете или нет! Ты поняла? Я освобождаю мир от таких гадин, как ты! — медленно подняв пистолет, он закончил надменно и торжественно: — А ну, признавай, тварь, Бога своего! Громыхнул выстрел. Кошка испуганно присела и метнулась в сторону. Снова грянул выстрел, за ним ещё и ещё… Несчастный зверёк беспорядочно метался между всплесками жидкой мартовской грязи, поднятыми вонзавшимися в землю пулями. — Стоять! — свирепо рычал Космос, раз за разом нажимая на спусковой крючок. Когда магазин «Стечкина» опустел, разъярённый Космос швырнул пистолет вдогонку улизнувшей таки кошке. Следом за пистолетом полетела отборная площадная брань новоявленного «бога», но, к счастью, ни то, ни другое уже не могло причинить вреда бедному животному. Взбешённый Космос вернулся к брошенному прямо посреди дороги автомобилю. Через секунду, пронзительно завизжав колёсами, машина сорвалась с места, оставив после себя едкий белёсый дымок жжёной резины…

***

      — Лен, у тебя нет рассола? — простонал Саша, поглаживая виски, когда вышел из ванной. — Щас мигом организую… — отозвалась она с лёгкой усмешкой. Елисеева ловко соорудила классическую опохмелку. В высокий грациозный бокал она влила густой, мутно-зеленоватый рассол и воткнула в тонкую соломинку для изыска. Кульминацией этого шедевра стал тонкий кружочек хрустящего солёного огурчика, игриво насаженный на соломинку. И с гордостью подала Саше своё творчество. — Какая прелесть… — улыбнулся он. Не церемонясь, выдернул соломинку, влил в себя традиционный опохмеляющий коктейль одним махом и, не ожидая разрешения, плеснул добавку из здоровой литровой банки, которая предусмотрительно красовалась на столе. Переместившись в уютную гостиную после первого спасения глотка, Саша плюхнулся в кресло, уютно раскачиваясь с бокалом в руках. Лена юркнула на диванчик по соседству, поджав ноги. Чудодейственный эликсир уже творил своё: похмельная мгла в голове Белова таяла, как утренний туман, отступая ленивыми волнами. — Андрюха-то, поди, дуется на меня? — Саша повернулся к ней, прищурившись. — Не перегнул я палку вчера? Лена рассмеялась и беспечно махнула рукой, мол — не драматизируй, ерунда. — Ты от него сильно зависишь? — Смотря как посмотреть, — Лена пожала плечами. — По две роли раз в год, фестивали… С моей-то биографией и слухами вокруг — конечно, завишу… Белов тяжело выдохнул. — Паршиво же это — висеть на чьей-то шее, а, Ленок?! — Вечно на ком-нибудь висишь — вот такая доля… — философски отмахнулась она. В этот миг из спальни завибрировал и запищал мобильник Саши. Скорее всего, Варя выискивала, куда запропастился её ненаглядный муженёк. — Чёрт, ещё кто-то докапывается… — проворчал Белов раздражённо. — А выключать не пробовал? — усмехнулась Лена. — Сейчас… — с неохотой он поднялся и пошёл за телефоном в другую комнату. — Алло? На проводе оказалась не Пчёлкина. В конце концов раздался резкий, раздражённый голос её брата — пронзительный, дёрганый, он в одно мгновение прорезал плотный туман Беловского похмелья, словно ножом. — Белов, мне плевать, где ты мотался всю ночь и почему Варька до тебя дозвониться не может, и знать не желаю, честное слово, но слушай сюда… Только что позвонили — Космос наш в лепёшку! Разбился наглухо, мать его! Белов, растерянный, едва стоял на ногах. — Как — наглухо?.. — проговорил он, словно пытаясь осознать услышанное. — Ну как, как?! Насмерть! — Пчёлкин почти сорвался на визг. — Вроде влетел в грузовик или в него кто-то — чёрт его знает! Саша, да я сам пока ни хрена не понял! Сейчас еду в «Склиф», там, может, точнее скажут. Всё, потом позвоню! Гудки, пустота и гул в ушах. Белов, всё ещё держа трубку в руке, как безвольный обломок, вышёл обратно в гостиную. — Что-то случилось? — встревожилась Елисеева, едва взглянув на его вытянувшееся лицо. Он сел, будто ноги отказались держать. Губы едва шевельнулись. — Друг… разбился в хлам… — и сам не верил, что это говорит. — Кто?.. — едва слышно произнесла она. — Космос… — Саша всё ещё не мог поверить в сказанное. Он смотрел в одну точку, будто пытался через неё заглянуть туда, за грань. — Только что Пчёлкин звонил. Сказал — насмерть… Поеду… Он встал, натянул на себя брюки и рубашку, чмокнул Лену в щёку — сухо, рассеянно — и вылетел за дверь.

***

      Витя Пчёлкин вцепился в руль, как утопающий в соломинку, и гнал свою машину к «Склифу». Дождь хлестал по лобовому стеклу, дворники яростно месили воду, а в голове — сплошной туман вины. Он прибавил газу, нарушая все мыслимые границы, но даже скорость не могла унести эту тяжесть с груди. Подавленность навалилась свинцом, растерянность кружила вихрем, потрясение жгло изнутри раскалённым углём. Но хуже всего было раскаяние — оно вгрызалось в душу, как ржавчина в металл, разъедая всё живое. Почему Космос вчера остался один? Почему этот идиотский вечер закончился для него одиночеством на пустой трассе? Витя без конца прокручивал в мозгу одну и ту же петлю: почему мы его бросили? Почему я отвернулся первым? Да, Космос скатился в пропасть — в последние месяцы он был тенью самого себя. Алкоголь лил в себя рекой, кокс, характер… Невыносимый стал, мать его! Все остальные тоже отмахивались: Белов фыркал, Варька закатывала глаза, их бригада просто разбредалась по углам. Но он же был их — их брат, с ним прошли огонь и воду: первые тачки, первые бабы, первые разборки. Друг, чёрт возьми! Сколько раз Космос вытаскивал их из дерьма — в девяносто третьем под пулями и оцепленной больницей прикрыл спину… Защищал Варьку с Даней. А теперь… Брошенный, одинокий. Ответы Витя знал назубок. Косвенная вина в дальнем углу на струнах души: если б не отвернулись, если б позвонили, если б… Но признавать это? Нет, проще газовать дальше, давить на клаксон, материться. И наконец справа показался НИИ им. Склифосовского. Витя Пчёлкин ворвался в холл больницы вихрем. Сердце колотилось в унисон с сиренами «скорых», что сновали у входа. Он метнулся к стойке регистратуры, чуть не снеся стул, и склонился к окошку, упираясь ладонями в холодный мрамор. За стеклом сидела серьёзная девчонка лет двадцати пяти. — Простите, красавица, подскажете… — Витя запнулся, горло сжало спазмом. Где искать Космоса — в реанимации среди живых или в морге, под белой простынёй? Живых или мёртвых? Слово «мёртвых» повисло в воздухе невысказанным, тяжёлым. — А-а-а… — протянула она понимающе, глаза смягчились за стёклами. Такие лица она видела сотнями: бледные, с провалами под глазами. — Вы, наверное, насчёт Холмогорова Космоса Юрьевича? — Точно! Мне шепнули, его сюда… — Витя кивнул, сглатывая ком в горле. — Подождите немного, сейчас травматолог выйдет — он в курсе всего. Расскажет подробнее… — Травматолог?! — До Пчёлкина дошло не сразу, как сквозь вату. — Постойте… Значит, он живой?! — Конечно! — девушка улыбнулась мягко, ободряюще, словно мамочка утешает ребёнка, и кивнула ему за спину. — А вон и доктор идёт. К Вите подошёл долговязый парень в белом халате, чуть старше него самого. — Вы по поводу Холмогорова? Слушайте, ваш приятель не в рубашке родился — в танке! От машины его одни ошмётки на трассе, по рации передавали: грузовик смял в гармошку. А у него? Три перелома — рёбра, ключица, бедро. И то слава богу! — Вот раз-до-л-бай!!! — Пчёлкин расплылся в улыбке шире радуги, адреналин хлестнул по венам. Он со всего размаху шлёпнул ладонью по стойке — гул эхом раздался по холлу, медсестра вздрогнула, кофе в её кружке чуть расплёскался. — А где он сейчас? Можно к нему? — Его отец домой забрал. Я, конечно, возражал, — развёл руками врач, — по идее, ему стационар нужен… — Какой стационар, доктор! — Витя рассмеялся и хлопнул парня по плечу. — По нему дурка плачет! Вам вообще повезло, что он тут вас всех не перестрелял! Спасибо вам, спасибо! Ещё раз хлопнув врача по костистому плечу, Пчёлкин круто развернулся и заторопился к выходу. В дверях он на секунду остановился, вытащил из-под ворота рубашки нательный крестик и быстро прижал его к губам. В машине — первым делом Пчёлкин набрал Белову: — Сань! Живой Космос, сука! Три косточки сломаны, отец забрал домой! Еду к нему! Давай, не прощаюсь!