Бабочкой маленькой обернусь

Морозная весна убивает семена, дождливое лето добивает надежду на урожай. Простая истина, известная каждому крестьянскому ребенку. Белые снежинки, появляющиеся по утрам на траве и крышах домов были так прекрасны и желанны в декабре, но так опасны и ненавистны в апреле. Босоногие дети с пеленок знали, что, если они увидят их весной, то детство закончится, и начнется лотерея за право на жизнь. Это были первые снежинки Хёна. Мальчишка лежал на спине на деревянном настиле крыльца. Длинные щуплые конечности несуразно свисали вниз, так как попросту не умещались на скромном квадратике метр на метр. Было что-то нездорово пленящее в этой позе. Впалый от голода живот прижимался прямо к спине, словно на нем лежал огромный камень, и ребра начинали почти болезненно вздыматься вверх. Было неприятно. Но с другой стороны ведь, чтобы сохранять такое положение, совсем не нужно напрягаться, а значит тратить силы. Все мышцы расслаблялись, и булыжник начинал давить сильнее, будто заставляя медленно тонуть в деревянном настиле, как в болотной топи. А тонуть на спине можно было дольше ─ рот и нос остаются наверху. Хён не знал, почему думал, что погружается в трясину. Возможно, эта мысль помогала отвлечься от щемящего чувства голода, ведь утопленникам еда не нужна. Им уже ничего не нужно. Мальчик думал о том, сколько людей умрут от истощения в этом году, а сколько утопятся от стыда перед семьей, которую не смогли прокормить. Размышления о смерти не казались ему чем-то запретным, он слишком много раз видел ее своими собственными глазами: от убоя молочных поросят из господского свинарника до публичной казни на центральной городской площади. Он думал даже скорее не о смерти и голоде, а о том, как люди смогут его пережить. Если смогут. Очевидно, такие бедные семьи, как его, смогут себе позволить еду от силы раз в два дня. Замученная волнениями и изнурительным трудом мать уже стала уменьшать порции, чтобы незаметно подготовить сына к самому худшему. Но, к сожалению, Хён был слишком умным, чтобы не понять. Он молча смотрел на белесую баланду из риса, до неприличия разбавленную водой, благодарил мать и с закрытыми глазами отправлял первую ложку в рот. Как можно медленнее пережевывая мерзкие и безвкусные переваренные рисинки, мальчик снова погружался в мысли. Если они голодают, то что тогда делают господа? Несколько недель этот вопрос крутился в голове, пока ответ сам не нашел его. Господа избавляются от лишних ртов в поместье, отдавая собственных детей кому угодно лишь бы в семью побогаче, чтоб не сдох. Сначала хозяева в суете выдали замуж двух старших дочерей, а теперь от отчаяния готовились распрощаться с единственным сыном. Молодой господин всегда был особенным. Они с Хёном были почти ровесники, поэтому сложилось так, что первые его воспоминания были по странному совпадению связаны именно с Чэнь Куаньцзюем ─ наследником, посланным роду Чэнь самой луной. По-другому маленький Ким не мог объяснить неземную красоту молодого господина. Белоснежная кожа, под которой легко можно было разглядеть зеленоватые венки, черные, гладкие и блестящие волосы, что были похожи скорее на отрез дорогого шелка, и такие же блестящие глаза, всегда казавшиеся просто огромными из-за длинных лучиков ресниц. Куаньцзюй всегда оставался в тени: в глубине поместья, за десятком комнат и коридоров, в кругу учителей и нянечек. Он охранялся не хуже императорской сокровищницы, и если бы не та самая случайность, то беспризорный сын третьесортной служанки никогда бы не смог узнать, даже как выглядит лунный господин. Тогда лето было жарким. Маленький Хён прятался от работы под палящем солнцем в господском саду. Прислуге, что не занималась уходом за растениями и прудом, запрещалось здесь появляться, но мальчик умел быть тихим, а тень от вековых елей слишком привлекательной. Под их темно-зелеными раскидистыми лапами было прохладно, пахло смолой и прелой травой. Не то, что на поле или в сарае для скотины. Может, сын господ был таким красивым, потому что каждый день вдыхал этот воздух, а не пыль, песок и навоз? Хён лег прямо под деревом, тихо пискнув, когда опавшие иголки уткнулись в искусанные насекомыми и исцарапанные о каменистую землю колени. Боль была привычной, на такую даже стыдно жаловаться, вон, мозоли на пальцах от рукоятки топора ноют сильнее. И все же тишина и прохлада сада помогли отвлечься от зуда, и это избавление было бесценным. Оно ощущалось как ванна с теплым молоком, в которую можно было нырнуть с головой, и все неприятные ощущения тут же исчезнут. Глаза закрывались сами собой… ─Вам плохо? В тот день мальчишке не удалось уснуть, хоть в первую секунду, когда он увидел над собой невероятной красоты юношу тонкими запястьями, выглядывающими из-под рукавов нательной рубахи, ему все же пришла мысль о том, что это всего лишь сон. Чэнь Куаньцзюй, что всегда был где-то недалеко, но никогда не рядом, сейчас стоял буквально в нескольких сантиметрах и словно смотрел прямо в душу своими круглыми, как монеты, черными глазами. Хён не смог выдавить из себя ни слова, ледяная волна страха и стыда нахлынула на него. Нельзя. Нельзя простому крестьянскому сыну находиться рядом с этим земным отражением луны. А Куаньцзюй не отводил взгляд, он продолжал разглядывать пыльную одежду, несуразно длинные руки и ноги, спутанные черные волосы. Он хотел получить ответ, но не дождавшись, принял игру в молчанку. Странный мальчишка с побитыми коленями мог быть немым, многие слуги рождались с уродствами, так говорил отец. Но молодому господину было все равно на его слова. Тонкая рука с молочно-белыми длинными пальцами потянулась вперед, она дрожала, выдавая страх хозяина, но все равно продолжала медленно и упорно двигаться вперед, словно стремилась погладить уличного кота. ─Вам не стоит касаться моей одежды, молодой господин, она грязная. Хён не был немым, его способности к речи купировал стыд, но нежелание опозориться еще сильнее, запятнав кожу господина, оказалось сильнее и развязало язык. Он смотрел на него исподлобья, урывками, боясь задержать взгляд дольше, чем на секунду. По правилам он должен был оставаться на коленях, молчать и смотреть лишь на ноги, но, по какой-то непонятной даже самому Хёну причине, его так и тянуло еще хотя бы раз увидеть это прекрасное лицо, вдруг это его единственный шанс. ─Тогда я возьму вас за руку. И холодные пальцы и правда сомкнулись на смуглом запястье. Тело и душу сковали ледяными кандалами. Мальчишка как завороженный смотрел на то, как его конечность утягивают вверх. К горлу подступила тошнота: молодой господин не должен был касаться его черной, испачканной в грязи руки, не должен был вести за собой по тропинкам сада, ведя к пруду с карпами, не должен был заботливо усаживать на выложенный каменной плиткой край так, чтобы израненные босые ступни оказались в прохладной воде. Это Хён был слугой, а не Куаньдцзюй, это он был обязан заботиться о благополучии наследника, а не наоборот. Рыбки в страхе прыснули от инородного тела в пруду, а не много не мало живительная влага окутала кожу, принося облегчение. Но лишь для тела, потому что на душе все еще лежал камень стыда: пробрался тайком в сад, испачкал руку господина, смел смотреть на него так дерзко и открыто, а теперь еще и купает ноги в хозяйском пруду. Наглость ─ так бы назвал его поведение кто угодно… Кто угодно, кроме Куаньцзюя. Тот лишь достал платок и, намочив уголок, стер с колен Хёна запёкшуюся кровь. С того дня мальчишка начал сбегать в запретный сад почти каждый день. Он мог просидеть там несколько часов, а потом вытерпеть побои мокрыми тряпками и палками за увиливание от работы, мог остаться без еды на весь день, но не мог упустить возможность побыть хоть минуту рядом с ним. В первое лето он молча сидел рядом с господином, внимая его рассказам про насекомых, рыб и птиц, книги и каллиграфию, про далекие страны, честно пытаясь понять все те сложные слова, что слетали с розовых и нежных, как лепестки только что распустившегося лотоса, губ. Под этими раскидистыми елями он был околдован в первый и единственный раз в своей жизни. Во второе лето Хён осмелился задать вопрос, в третье — посмотреть в глаза. Когда это произошло впервые, на губах Куаньцзюя появилась мягкая улыбка. Такая, что отпечаталась в памяти Кима навсегда и по ночам приходила в полусонный разум в виде туманного наваждения. В четверное лето молодой господин обучил мальчишку грамоте, и теперь на мокрых камнях вокруг пруда появлялись еще и записки с написанными крошащимся угольком корявыми и по-детски размашистыми буквами посланиями. Конечно, у семьи Хёна не было денег на бумагу, но если поносить лишние несколько часов камни на стройке, то можно было выпросить у управляющего небольшой клочок. И все равно, что ладони саднили, а руки отказывались слушаться еще неделю. Самое главное, что этой ночью молодой господин будет знать, что нужно выглянуть в окно и посмотреть на небо, потому что луна сегодня особенно прекрасна. За пятое и шестое лето Хён резко вытянулся, а Куаньцзюй так и остался маленьким и хрустально хрупким. Теперь во время прогулок по особенно отдаленным частям сада Ким постоянно врезался лицом в низкие ветки, собирал полный рот паутины и жуков. Он смешно мотал головой, корчил невообразимые рожи и отплевывался, пока молодой господин, наслаждаясь комедией, заливисто смеялся. Звонко, как колокольчик на воротах храма в горах на свежем ветру. Хён никогда не признается, что несколько рас специально глотал паутину, чтобы вновь услышать этот смех. Седьмое лето не наступило. Вместо Куаньцзюя в сад пришли ледяные дожди и голод, а сам он был обещан трижды овдовевшему столичному чиновнику взамен на продовольственный калым… Продать сына за свинину и муку могли лишь знатные подонки, укутанные в шелка. В этом Хён теперь был окончательно уверен. Он почти уснул на крыльце, ежась от холода и пытаясь хоть как-то закутаться в тонкую и потертую рабочую куртку, как тут в ребро неожиданно прилетел грубый пинок. Управляющий. С каждым днем он становился все злее и раздражительнее, гонял прислугу, как скот, пытаясь их трудом компенсировать плохую погоду. Все знали, что это не поможет, но все равно покорно шли на поля часами стоять по колено в ледяной воде. Но Хёну повезло, его отправили не на поле, а всего лишь колоть и таскать дрова в господскую кухню. Лучшего и пожелать было трудно: работа в тепле, так еще может перепадут свиные ушки или кожа с бульона, если быстро справится, жаль только, что сил совсем не нет. Парень сокращал дорогу по внутренним коридорчикам поместья, нагибаясь, чтобы пройти сквозь низкие проходы, каждый раз боясь задеть что-то и наделать лишнего шуму. Стены тонкие, а голодные люди слышат лучше сытых… Ему оставалось всего несколько пролетов, когда в одной из комнат его остановил оклик. ─Джинхён, остановись. В глазах тут же потемнело, а колени подогнулись. Голос был слишком хорошо ему знаком, чтобы не узнать хозяина, но от этого становилось лишь хуже. И так ослабевшее тело окончательно отказалось подчиняться. Хён отшатнулся, оперся на стену не в силах обернуться. Он боялся, он не верил, это не могло быть реальностью. Да-да, не могло, это всего лишь галлюцинация, всего лишь злая шутка истощенного сознания. Нужно не обращать внимания, просто идти дальше… Или же можно позволить себе всего один взгляд? Чтобы убедиться, да, только чтобы убедиться. Тень. Хён, оглянувшись, увидел лишь тень хрупкой фигуры в длинном шелковом одеянии, что падала на тонкую бумажную стену соседней комнаты. Расплывчатая, бледно-серая, в ней едва ли можно было разгадать человека, но то точно был его силуэт — силуэт молодого господина, что все это время был так старательно спрятан от чужих взглядов за тысячей замков. Надежда еще хотя бы раз услышать Куаньцзюя, увидеть его тонкие запястья и длинные ресницы давно покинула душу слуги, но в этот момент судьба, кажется, преподнесла ему бесценный подарок. Господин стоял неподвижно, и нельзя было угадать в какую сторону он смотрит, может быть даже в сторону Хёна… ─Ты хорошо ешь?─ неуместный вопрос, знают оба. ─Да, мой господин.─ но Ким все равно ответил, нагло соврал, знают оба. Не выдержав искушения, Хён подался вперед. Всего двух шагов хватило, чтобы пересечь комнату, и теперь их разделяла лишь тонкая перегородка из бумаги. Странно, ведь сейчас она ощущалась прочнее листа металла и толще великой стены. В этот момент тень пошевелилась, медленно и нерешительно хрупкая ладонь выскользнула из широкого рукава и потянулась к стене, прижимаясь. Куаньцзюй дрожал, но отчаянно пытался это скрыть. ─Я пришел попрощаться, Джинхён. Ким беспомощно смотрел на тень тонких и длинных пальцев, чувствуя себя мелким израненным мальчишкой, как в день их первой встречи. Горькое осознание того, что они больше никогда увидятся впервые нахлынуло на него с полной силой. Это была даже не горечь, а отчетливая жгучая ядовитая и горячая жидкость, что струилась вниз со слюной, обжигая органы, разливаясь ртутью по всему телу. Хён разом ощутил тяжесть всех сожалений, что ему удалось испытать за эти семь лет: он сожалел о том, что так и не посмел коснуться шелковых волос, ни разу не взял господина за руку, ни разу не смог найти в себе сил сказать, какой господин красивый, ему в лицо. Каждый свой шанс он упустил из-за страха и стыда, и теперь все слова окажутся навсегда невысказанными, уплывающими в даль прошлого по реке памяти. И в эту их последнюю встречу он не смог себе позволить больше одной дерзости. Хён опустился на колени, и торчащие кости гулко ударили по деревянному полу. Жар, что так не вовремя плавил внутренности и заставлял его дрожать, сейчас, словно топливо в паровой машине, толкал его на непростительное своевольство. Если бы кто-то из слуг увидел сейчас их, то Кима непременно казнили бы за то, что он позволил себе лишнюю мысль о помолвленном с другим мужчиной хозяине, но ему было все равно. Затаив дыхание, Хён медленно прижался губами к стене ровно в том месте, где с обратной стороны ее касались дрожащие пальцы Куаньцзюя. На сухой коже осталось лишь невесомое ощущение от шершавой, пахнущей миндалем поверхности. Нет, это не настоящее прикосновение к господину. Настоящего никогда не будет. ─Джинхён, ты помнишь, я рассказывал тебе, что бабочки живут всего два дня? От столицы до сюда ровно столько же дней пути...Обещаю, в следующий праздник середины осени я бабочкой маленькой обернусь и твоим вашим крохотным домиком, пролетая, взмахну крылом… Знай, я уже соскучился. С этого дня Хён больше не ждал лета. Он ждал осень, и в праздничный день ни на секунду не смыкал глаз. Вдруг бабочка все-таки пролетит над домом.