Электрический лаймовый.

хотя бы напиши мокрым асфальтом, скрипом шин       — меня вообще мужские тела не особо привлекают. предательство себя — дело уже привычное. не привлекают, да. а разъёбывают вхламину. особенно тела худые, хрупкие, бледные, словно из дорогого мрамора, блядски идеальные. но теперь попробуй где-нибудь об этом ляпнуть — и карьере твоей пизда, и тебе самому. преимущество публичности — учишься врать не краснея и не запинаясь. предательство своей сути — к этому нельзя привыкнуть. Серёжа ненавидит себя за малодушие. с особенно злым аутосадизмом врёт быстро и ловко про многочисленных девушек, секс с фанатками. плэйбой, блять. пытается даже вдаваться в детали. правда, как говорили в одном фильме, в этом деле важно запоминать, что соврал, кому соврал и когда соврал. а память никогда не была его сильной стороной. так что иногда приходится заткнуться с загадочным видом и оставить окружающих теряться в догадках. у публичности есть и недостаток — тебя тошнит от себя большую часть времени. образ — враньё. улыбки — враньё. веселье — враньё. потому что никто не понимает, как бывает невыносимо. когда хочется выть в углу, а приходится выходить под софиты и натягивать улыбку. всё больше проникаясь мотивами Джокера. как говорит Шаст, мы сами этого хотели. только этого ли? всё фейк под слоем грима. незаметно мы успели просрать всё, что было важным. оказывается, настоящую злость познаёшь лишь когда то, что ты любишь, становится преступлением. когда ты сам становишься преступлением. хочешь, просто расскажи как сам и от чего болит треш под названием вечеринка два.ноль лаймовые гармины фиксируют со спортивной точностью. бесстрастно сообщают, что Арсений сжёг три тысячи семьсот калорий за последние бешеные часы, а ещё чуть не оглох. они же сообщают, что если он будет спать по четыре часа в сутки и не ляжет прямо сейчас, то загнётся раньше ожидаемого срока. Серёжа снова не может оторваться от него. если бы он мог — он бы запретил вообще всем людям на земле на Арса смотреть, касаться. любить его.       — поехали домой?       — Серёж, твой дом больше не мой, помнишь?       — не помню, — Серёга мотает головой и ощущает подступающее паническое бессилие. руки холодеют, — ты же на ногах не стоишь.       — пожалуйста, давай не будем начинать. я устал как мразь. хочу просто вырубиться на горизонтальной поверхности, а не вести душеспасительные беседы.       — обещаю, я слова не скажу. пожалуйста. поехали домой. и Арс сдаётся. он не может отказывать такому Серёге. просто нет сил. мокрый, взъерошенный, с красными глазами от линз и дымовухи — постепенно начинает отпускать, и его кроет. как всегда. мне грустно от того, что все в тебе не видят сути бог рассудит посмотри, сколько вокруг разбитых судеб в чёрной панамере тихо, тепло и темно, оранжевые огни далеко вверху проносятся. оглушённость и опустошённость после вечеринки останутся точно на сутки минимум. гул мотора доносится словно из-под толщи воды. Серёжа давит на газ сильнее, чем надо. адреналин ещё не отпустил. даже не пытаясь соблюдать правила на пустынных ночных проспектах. боковым зрением видит, как Арс отключился на пассажирском, прислонив голову к двери. в огромной безразмерной зипке, кудри разметались, скулы отбрасывают острые тени. упавший в его машину замученный ангел. дома на подземном паркинге тихий полумрак, под низким потолком чуть дрожат маленькие лампочки. пахнет резиной и бензином. Серёжа смертельно устал. сейчас или вообще — а какая разница. в заглушённой панамере сидит несколько минут, переходящих в дрёму, не желая будить глубоко заснувшего Арса.       — Арс…, — тихо трогает за плечо, касается пальцами шеи. тот вздрагивает и моментально открывает глаза, сонные и дезориентированные. — пойдём? Арс давно спутал день с ночью, дни недели, времена года. он просто цепляется за руку Серёжи и бредёт за ним. лабиринт коридоров, лифт, ещё лифт, ещё коридор — и финиш, знакомая металлическая дверь. в квартире темно, лишь пара неоновых ночников подсвечивают пол, чтобы не разбить нос случайно.       — ложись в гостевой, хорошо? Серёжа иррационально боится, что Арс уйдёт. чувствует себя ужасно. зачем постоянно тянет его? зачем не отпускает? выйдя из душа и захватив бутылку минералки на кухне, ползёт к себе в спальню. видит, что туда уже ведут мокрые следы из гостевой ванной комнаты.       — я хочу спать рядом с тобой, можно? тихий голос Арса в его спальне — главное и единственное, что он хочет слышать в этой чёртовой жизни. Серёжа валится на широкую кровать, прижимается ближе, обхватывает руками. на ощупь находит лаймовый ремешок, расстёгивает и снимает часы с худого запястья, задерживаясь пальцами на неслышном пульсе. убирает подальше, укладывая циферблатом вниз.       — тебе всё можно, — выдыхает в обнажённое чуть влажное плечо. преимущество публичности — никто и никогда по-настоящему до них не дотянется. а с постоянным давящим страхом со временем научаешься жить. если надежды больше нет — надо самому стать надеждой. Серёжа не знает, сколько ещё он так протянет. сколько они протянут. и не хочет знать. Арс, перевернувшись, утыкается ему в шею. ночь бесшумно прячет их в своих тёмных крыльях. ты будешь тем, кто всё поймёт и меня не осудит а я буду тем, кто тебя просто любит