Узы, связанные тьмой

Высоко в темном, беззвездном небе висел одинокий полумесяц, кривой и острый, словно серебряный серп, готовый срезать краешек мира. Его холодный, обманчивый свет цеплялся лишь за самые верхушки лиственных крон, создавая призрачное свечение, но не решался пролиться дальше, вглубь чащи, оставляя землю во власти почти непроглядной тьмы. В этой давящей тишине, нарушаемой лишь шелестом последних осенних листьев, слышались приглушенные шорохи, сдавленное дыхание и отборные, сквозь зубы, ругательства. Большой черный мешок для строительного мусора громко и неприлично шуршал, цепляясь за каждый сучок. Тяжесть двух тел в пакете отзывалась ноющей болью в мышцах спины и плеч, но ярость, все еще кипевшая в жилах, и липкий адреналин давали девушке силы тащить эту ношу, одновременно неся в другой руке лопату и тяжелую канистру с бензином, которая мерно плескалась с каждым шагом. Однако силы были не бесконечны, и, добравшись поглубже в чащу, туда, где свет месяца окончательно терялся, она с глухим стоном опустила мешок на влажную, покрытую палым листом землю. Упершись руками в колени, убийца тяжело, по-собачьи, вздохнула и вытерла тыльной стороной ладони пот со лба, оставив грязную полосу. Легкая, почти безумная улыбка скривила ее губы, а затем она рассмеялась — коротким, истеричным, обрывающимся смехом. До чего же докатилась ее жизнь... До этой лесной чащобы, до трупов в мешке, до лопаты в дрожащих руках. Успокоив дыхание, девушка нервным, резким движением поправила короткие, выгоревшие на солнце красные волосы, зачесав их назад, с открытым и потным лбом. Потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и с новой решимостью принялась копать. Лопата глухо, с мокрым чавканьем врезалась в мягкую, поддающуюся землю. Ритмичный звук — удар, скрежет, шуршание отброшенной земли — заполнил собой ночную тишину. Яма медленно, нехотя, углублялась, превращаясь в сырую, темную утробу. Скинув тела в приготовленную могилу, она облила их бензином. Резкий, едкий запах ударил в нос, перебивая запах прели и влажной земли. Брошенная спичка с шипением и треском возвестила о рождении костра. Огонь вспыхнул ослепительно, яростно, на мгновение окрасив округу в адские, оранжево-багровые тона. В нос ударил тошнотворный, непередаваемый запах горелого полиэтилена и жареной плоти. Чуть поморщившись, она хмыкнула, наблюдая, как пляшут языки пламени. В ее карих, казалось бы, таких теплых глазах поблескивали холодные, бездушные отблески этого самодельного погребального костра. Девушка стояла неподвижно, словно истукан, и крутила на пальце прядь своих вишневых волос, с мрачным, почти чувственным удовольствием наблюдая, как горят тела ее мужа и его любовницы. Улыбка вновь, уже спокойная и удовлетворенная, коснулась ее губ. Но внимание девушки, обостренное до предела, уловило едва слышный шорох в стороне от поляны. Не громкий, не похожий на шум зверя. Страх, липкой и холодной паутиной, оплел ее сердце, сжал легкие. Но холодный вес пистолета в кармане худи внушал тень уверенности, и ее пальцы сильнее, до побеления костяшек, сжали рукоять оружия. Витки дыма от костра расступились, словно занавес в каком-то инфернальном театре, и из чащи старых, густых деревьев, под сенью которых царила почти абсолютная темень, вышел мужчина. Его появление было неестественно бесшумным, призрачным, будто он материализовался из самой ночи. Он был облачен в безупречный, идеально скроенный черный смокинг, который сидел на его статной фигуре так безукоризненно, что казался второй кожей, порождением самой тьмы. Дорогая ткань ласкала его мускулы, отбрасывая бархатные, глубокие блики в свете огня. На его руках были плотно облегающие черные перчатки из тончайшей кожи. Его лицо скрывала маска — не простая повязка, а тщательно выполненный, искусно сделанный лик настоящего демона. Маска сделана в виде красного демонического черепа с агрессивными, чётко очерченными чертами. Отличительной особенностью являются два больших красных рога, которые изгибаются назад. Поверхность маски покрыта яркими огненными прожилками, создающими эффект раскалённой лавы, текущей изнутри. Завершают зловещий образ светящиеся жёлтым светом глазницы, которые придают маске живой и угрожающий вид. Пистолет в его заперчатой руке был направлен в сторону девушки. Дуло, черное, цилиндрическое и бездушное, казалось, было точкой схода, фокусом всей этой сумасшедшей композиции, сотканной из огня, теней и греха. Он целился ровно в ту часть ее спины, где, должно быть, бешено колотилось сердце, оглушенное грохотом собственных поступков. Мужчина произнес первые слова, и его голос, приглушенный из-за маски, прозвучал низко, размеренно и спокойно, без единой нотки волнения или неуверенности. Каждое слово было обточенным лезвием, готовым вонзиться. — Тебе лучше не шевелиться, — сказал он. И в этой простой, почти бытовой фразе было куда больше первобытной угрозы, чем в самых громких криках. Лишь тогда девушка, медленно повернув голову, заметила в его другой, опущенной руке большой, объемный полиэтиленовый пакет с ручками. Он был тяжелым, бесформенным и оттого однозначно, до жути зловещим. Из-за полупрозрачного матового пластика угадывались, проступали смутные очертания чего-то большого, мягкого и безвольного, что покорно подчинялось каждому движению мужчины. В мозгу само собой, с леденящей ясностью, сложилось знание, не требующее доказательств: внутри — мертвое тело. Холодный, бездыханный груз, который он нес с такой же будничной легкостью, как портфель с деловыми бумагами. Мужчина медленно, с театральной паузой, перевел взгляд с нее на пылающую яму, затем на зловещий сверток в своей руке, и снова на нее. В его позе, в наклоне головы, читалась не просто угроза, а какая-то отстраненная, почти академическая заинтересованность, как у ученого, нашедшего редкий экземпляр. — Удивительно... — произнес он, и в его голосе прозвучала искренняя, оттого леденящая душу заинтригованность. — Два убийцы, каждый со своей ношей, каждый со своими грехами и своими методами… встретились на одной забытой богом поляне. Какая удивительная, поистине символичная случайность. Судьба, должно быть, обладает извращенным чувством юмора, чтобы сплести наши тропы в таком месте, в такой час. Девушка прикусила нижнюю губу до боли. Она смотрела на мужчину перед собой, особенно на его маскарадную маску, думала: «Что за чертов маскарад, в кого он такой нарядился? В Сатану?» Она не спешила вынимать руки из карманов худи, наоборот, только сильнее, успокаивающе сжимала пистолет, чувствуя шершавость рукоятки. — Да уж... Встреча и впрямь неожиданная, «коллега». — Она намеренно сделала ударение на этом слове. — А вы, как я вижу, прямиком с маскарада? Карнавал в самом разгаре? Прищурившись, она хитрно, по-кошачьи, улыбнулась и одним резким, отточенным движением достала свой пистолет, направив дуло в сторону мужчины. Рука была абсолютно собрана и без единной дрожжи. — Простите за бестактность, но это вам лучше не двигаться, — с притворной, сладковатой вежливостью сказала обладательница красных волос, но затем продолжила уже серьезнее, голос стал стальным: — Предлагаю мирно разойтись. Уносите свой пакет, я свой дожгу. И забудем эту встречу как страшный сон. Мужчина перестал двигаться, стоя неподвижно на краю поляны. Его демоническая маска была нечитаема, а затем он медленно кивнул в сторону пылающего котлована, где уже догорали, превращаясь в угли, останки. — Справедливое решение, — его голос прозвучал почти одобрительно, но в этой похвале крылась смертельная опасность, как яд в меде. — Утилизация отходов — это важнейшая часть нашей работы. Что ж, предлагаю действовать без лишних проволочек. Давайте вы начнете плавно, очень-очень плавно отходить назад, к опушке. Пять шагов будет достаточно. А я, в свою очередь, избавлюсь от этого бремени. — Он слегка встряхнул полиэтиленовый пакет, отчего внутри что-то мягкое и тяжелое уныло, пугающе перекатилось. — Кинув его в ваш гостеприимный костер. Надеюсь, он не против поделиться теплом. И прежде чем она успела отреагировать, его рука с пистолетом совершила едва заметное, но невероятно угрожающее движение. Дуло, до этого бывшее направленным в общем направлении ее туловища, теперь совершило короткий, точный бросок, встав в идеальную, смертоносную линию с ее головой. Черный круг смотрел прямо в точку между ее глаз, не мигая, не дрогнув. В этом жесте не было ни злобы, ни нервозности — лишь холодная, отточенная тысячами часов практики точность. Он не просто угрожал — он уже прицеливался. И в напряженной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня и биением ее собственного сердца, казалось, уже был слышен немой, сухой щелчок взведенного курка. Девушка, едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась. — А я надеялась, что мы по-взрослому договорились. Знаете, как-то не очень по-джентльменски убивать свою «коллегу». — Она снова обыграла это слово. — А ведь меня дома дочь ждет! Маленькая, спрашивает вечно: «Мама, а когда ты с работы?» Девушка состроила наигранно-грустную мину, хотя по ее блестящим, жестким глазам было видно, что ей плевать как на дочь в этот момент, так, возможно, и на собственную жизнь. Поэтому она недолго смогла держать театральную маску материнской печали — на ее лице вновь показалась та же самая, хищная и уставшая, улыбка. Маньячка склонила голову набок, изучая его. — Чего же вы медлите, мистер Демон? — промурлыкала она, и в ее голосе зазвучала насмешка. — Или вам нужен формальный пригласительный? Может, мне просто в вас выстрелить, чтобы разрядить обстановку? Девушка большим пальцем сняла пистолет с предохранителя. Громкий, отчетливый щелчок прозвучал особенно громко в ночной тишине. Она с легкой, безумной улыбкой глядела на мужчину, будто приглашая его на танец. Тишину, висевшую над поляной, густую и тягучую, как смола, разорвал его голос, прозвучавший внезапно устало и почти раздраженно, как у человека, которому надоела глупая игра. — Хватит уже. Эти два слова повисли в воздухе, безвозвратно меняя расстановку сил. Медленно, почти нехотя, его рука с пистолетом опустилась. Дуло, еще секунду назад бывшее холодным продолжением воли маньяка, теперь смотрело в землю, втоптанную в грязь листву у его ног. Это был жест если не капитуляции, то явного, осознанного прекращения противостояния. Напряжение, свинцом давившее на плечи, чуть ослабло, но не исчезло вовсе, превратившись в настороженное, зыбкое перемирие. Он стоял, все так же безупречный в своем смокинге, и смотрел куда-то мимо нее, в темноту леса, будто находя там больше смысла, чем в их безумной встрече. — Уходи отсюда, — произнес он, и в его голосе не было ни угрозы, ни приказа, а лишь холодное, утомленное предложение, констатация факта. — Уходи отсюда по-хорошему. Незачем нам здесь меряться тенями. У каждого своя дорога, своя ноша и своя тьма, которую предстоит нести. Мужчина сделал паузу, и лишь потрескивание догорающих веток в яме нарушало молчание, ставшее вдруг оглушительным. — Разойдемся, как в синем море корабли. Ты — на запад, я — на восток. Пусть эта поляна останется лишь точкой на карте, которую мы оба постараемся забыть. Никто никого не видел, ничего не слышал. Просто две одинокие лодки, случайно пересекшиеся в ночном тумане, чтобы больше никогда не встретиться. Возьми свою тайну с собой и оставь мою мне. В словах мужчины была странная, почти меланхоличная поэзия, резко контрастирующая с демонической маской на его лице. Это было не прощение и не дружба, а скорее усталое перемирие между двумя хищниками, не видящими смысла в схватке, где победитель может стать следующим проигравшим. Он предлагал ей исчезнуть, раствориться в предрассветной мгле, и в этом предложении была ледяная, но безошибочная логика. Девушка хищно, по-волчьи, улыбнулась, почувствовав вкус победы, пусть и хрупкой. Она поставила пистолет на предохранитель с еще одним громким щелчком и убрала его в карман худи. Она поправила сбившиеся волосы, развернулась к нему спиной, демонстрируя абсолютное, пусть и показное, доверие, и на прощанье бросила через плечо: — Пока-пока, «коллега». Приятно было пообщаться. Она игриво, почти насмешливо, помахала ему рукой, не оборачиваясь, и быстрым, уверенным шагом направилась к опушке леса, где меж деревьев угадывался силуэт ее старенькой, видавшей виды машины. Под подошвами грубых берцев трещали и хрустели сучья. Уверенной, пружинящей походкой она вышла к автомобилю, но осознать всю глубину и опасность ситуации смогла лишь в салоне, уткнувшись лбом в прохладный пластик руля. Только тогда ее начало бить мелкой дрожью. Затем она глубоко вздохнула, завела двигатель и поехала домой. Ведь ее действительно ждали дочь и материнские заботы... Обычная жизнь, на которую было наложено темное, двойное дно. * * * Справившись со своей мрачной работой, дождавшись, когда костер прогорит до тлеющих углей, мужчина наконец развернулся и направился прочь от зловещего освещения, которое теперь лишь слабо мерцало. Его шаги по влажной, примятой траве были бесшумными, уверенными и легкими. Он двигался к другой опушке, где между стройными стволами берез угадывался силуэт припаркованного в глубокой тени автомобиля — дорогого, темного, представительского класса, с идеально чистыми, черными стеклами, выглядевшего абсолютно чуждым и неуместным в этом заброшенном, диком месте. Достигнув машины, он позволил себе короткий, сдержанный выдох, в котором смешались физическая усталость и глубинное, моральное удовлетворение от выполненной задачи. — Ха... — тихо, почти беззвучно, прошептал он, опускаясь на эргономичное водительское сиденье и запуская двигатель, который отозвался мощным, но приглушенным рычанием. — Завтра пятница. — Эта простая, бытовая мысль, казалось, доставляла ему некое обывательское, почти буржуазное удовольствие, резко контрастирующее с тем адом, что происходило несколько минут назад. — Финансовый отчёт для начальства сделан, все идеально по пунктам. Никакого лишнего текста, вопросов никаких не должновозникнуть. Чистая работа.– говорил мужчина, полностью погрузившись в мысли о работе. Как-будто его вообще не волновало, что минуту назад он смотрел как труп его жертвы разгорался в пламени костра. Он повернулся к пассажирскому сиденью, где лежал небольшой, изящный бархатный ридикюль темно-бордового цвета. Расстегнув миниатюрную, золотистую застежку, он аккуратно, почти с нежностью, снял демоническую маску. Под ней открылось лицо молодого человека лет двадцати пяти, с удивительно чистой и гладкой, бледной кожей, с правильными, почти античными чертами и большими, сейчас спокойными и ясными, голубыми глазами. Ничто в его внешности — ни прямой нос, ни аккуратно очерченные губы — не выдавало только что пережитое напряжение и холодную жестокость. Достав из ридикюля дорогую деревянную расческу с тонкими, частыми зубьями и небольшой флакон с лаком для волос, он с профессиональной, парикмахерской тщательностью принялся приводить в порядок свою прическу. Его темные, шелковистые волосы на несколько минут стали объектом пристального, почти ритуального внимания. Он укладывал каждую прядь, поправлял линию пробора, добиваясь безупречной, геометрической точности. Наконец, легкое, почти невесомое облако лака зафиксировало результат. Его волосы теперь лежали идеально, словно отполированные, переливаясь под холодным светом салонного плафона. — Хмм... — он бросил беглый взгляд на тонкий хронограф на запястье, его тонкие губы сложились в едва заметную гримасу задумчивости. — Скоро двадцать два часа, пора возвращаться домой. Впереди еще вечер, который можно посвятить чему-то приятному, отгородившись от дневных... забот.