Узы, связанные тьмой

И вот наступил вечер пятницы. Воздух в городе был наполнен предвкушением выходных. Рабочий день подошел к концу, и мужчина, зашел в свою любимую кофейню, расположенную в фешенебельном, богемном районе города. Уютный интерьер в стиле лофт, мягкий, теплый свет, аппетитный, густой аромат свежесмолотых зерен — здесь всё дышало спокойствием, цивилизованностью и порядком. Он уже мысленно составлял план вечера: может, купить новую книгу, посмотреть свежий фильм, сверяясь с часами. — 19:23... — с тихим удовлетворением констатировал он про себя, делая шаг к стойке, где бариста уже кивала ему, зная его обычный заказ. — Идеально, я успеваю на... Его взгляд, скользнув по залу в поисках свободного столика у окна, внезапно, словно наткнувшись на невидимую стену, наткнулся на знакомый, до жути узнаваемый силуэт. За небольшим столиком у самого окна, держа в изящно изогнутых пальцах пластиковый стакан с капучино, сидела та самая девушка из леса. Она спокойно, задумчиво потягивала кофе, ее взгляд был рассеянно устремлен на вечернюю улицу, залитую неоновым светом, и ничто в ее расслабленной позе не выдавало недавнего ужаса, адреналина или напряжения. Она выглядела так, будто провела самый обычный, может, чуть утомительный день в офисе. Внутри мужчины всё сжалось в ледяной, тяжелый ком. Мысли помчались с бешеной скоростью, лишенные знаков препинания, полные чистой, животной паники: «Я же в том же самом костюме! Она не могла его не запомнить так он кричаще формален для леса черный смокинг перчатки все детали так отпечатались в памяти наверняка так надеюсь эта безумка забыла как он выглядел или не придала значения спишет на шок или темноту господи только не это сейчас она обернется и увидит» Девушка помешивала свой кофе крошечной пластиковой ложечкой, глядя в темную, почти черную гущу напитка. Рядом, на маленькой тарелочке, стоял кусок черничного чизкейка, увенчанный воздушным кремом. Она сделала большой, обжигающий глоток. Горячий напиток обжег горло, отдавая легкой, приятной болью, отчего она тихо, про себя, усмехнулась, переключаясь на чизкейк. Параллельно девушка отбивала заляпанными лаком ногтями по столу сложный ритм известной только ей песни, что играла в ее наушниках, заглушая внешний мир. День выдался отвратительным. Поэтому она была на взводе, на нервах, хоть с виду этого и нельзя было сказать. А казалось, всё начиналось так хорошо. Отложив вилку, она потерла переносицу, чувствуя надвигающуюся головную боль. Откинула голову на спинку кресла, пытаясь расслабиться, но почти сразу же, словно ее ударило током, взяла в руки телефон, пролистала ленту соцсетей, не видя ничего, после чего снова принялась за чизкейк, и так несколько раз. Казалось, будто она не могла найти себе места и сидеть спокойно, ее нервы были оголены. Ее внимание лихорадочно переключалось с кофе на телефон, с телефона на чизкейк и обратно, по замкнутому, беспокойному кругу. Погружённая в водоворот собственных мыслей, девушка быстро собрала все свои вещи в коричневую сумку, закинула её на плечо и, взяв в освободившуюся руку стакан кофе, начала уходить из кафе, спеша домой. Она совершенно перестала следить за окружающей обстановкой. Сделав несколько невидящих, поспешных шагов по направлению к выходу, она с размаху, всем телом, влетела в стоящего неподвижно, словно изваяние, мужчину. Последовал резкий, сильный толчок, и её остывший латте с карамельным сиропом широким, некрасивым коричневым веером выплеснулся на безупречную, дорогую грудь его чёрного смокинка. Липкая, прохладная жидкость мгновенно впиталась в нежную ткань, оставив на ней безобразное, расползающееся, мокрое пятно. Парень стоял в полном ступоре. Шок от внезапного столкновения и леденящее чувство дежавю, ощущение, что мир сошел с ума, на секунду парализовали его. А затем шок сменился кипящей, яростной, почти неконтролируемой волной гнева. Его идеальный, безукоризненный костюм, символ его контроля, порядка и анонимности, был испорчен, осквернен. И испортила его та самая особа, которая прошлым вечером уже стала невольным свидетелем его «дополнительной работы», а теперь ворвалась в его упорядоченную, чистую жизнь с новой порцией хаоса и грязи. Медленно, будто механическая кукла, он опустил взгляд на "сияющее", позорное пятно на своей одежде, а затем поднял глаза на неё. Его взгляд, ещё несколько минут назад бывший спокойным и отстраненным, теперь пылал немой, но невероятно интенсивной, животной злобой. В его глазах читалось не просто раздражение от испорченной вещи, а нечто гораздо более глубокое — ярость от этого абсурдного, нелепого столкновения двух реальностей, которые он так тщательно, как крепостные стены, пытался разделить. Его голос, обычно такой ровный и контролируемый, сейчас был низким, сдавленным и наполненным такой откровенной, первобытной угрозой, что, казалось, воздух вокруг них похолодел на несколько градусов. Это была не просьба, а ультиматум, в котором слышалось немое, но отчетливое обещание серьезных последствий, если она не исчезнет из его поля зрения немедленно. Девушка потупила взгляд, смотря на мужчину сначала без какой-либо реакции, будто не понимая, что произошло, но потом нахмурилась, осознав масштаб катастрофы, и буркнула, стараясь звучать как можно более безразличной: — Прошу прощения... Позвольте в качестве извинений купить вам новый кофе. И держите салфетку, может, это хоть как-то исправит ситуацию. Не дожидаясь ответа, она на автомате, словно перед капризным начальником, достала из сумки пачку бумажных салфеток и сунула ему в руку. Быстро, почти победоносно развернувшись, она направилась к бариста, чтобы сделать новый заказ, оставив его стоять с салфетками и расплывающимся пятном. Не дожидаясь сопротивления или ответа, он мощным, уверенным движением потащил её за собой, вывел из душной кофейни на прохладный, пропитанный городскими запахами вечерний тротуар и, резко свернув в ближайший грязный, безлюдный переулок, пахнущий помоями и старым кирпичом, прижал к шершавой, холодной стене. Дыхание девушки перехватило от неожиданности, силы и страха. Мужчина не стал тратить время на прелюдии или угрозы. Левой рукой он продолжал держать её, прижимая к стене, а правой с отточенной, почти магической ловкостью вскрыл нож-бабочку. Холодное, отполированное лезвие балисонга с легким, но ощутимым, недвусмысленным нажимом уперлось в тонкую ткань её худи у самого живота. — Этот костюм, — прошипел он, и его голос был ядовит и тих, — стоит больше, чем ты, наверное, зарабатываешь за месяц. И он безвозвратно испорчен из-за твоей идиотской невнимательности... «коллега». — Он ядовито, с насмешкой, повторил её собственную интонацию с лесной поляны. — Я так и знал, что ты меня узнала. Случайно разлитый кофе? Не верю. Это был умысел. Преследуешь? Что ты задумала? Говори, и лучше сразу, пока я не передумал быть вежливым. Девушка в недоумении посмотрела на него, и на секунду в ее глазах мелькнула искренняя растерянность. Она сжала губы в тонкую, бледную полоску. Но в её глазах мелькнул проблеск воспоминания — леса, огня, демонической маски, — после чего губы сами собой растянулись в ехидной, вызывающей улыбке. Она приблизила свое лицо к его лицу, чувствуя его учащенное дыхание, и прошептала так, что ее слова были слышны только ему: — Ух ты. Вот это встреча. Не думала, что увижу тебя вновь, мистер Демон. Но увы, ты ошибся, «коллега». Я ничего не задумала. Никакого слежения. Она откинула голову, облокотившись ею о шершавую стену. Девушка окинула его цепким, оценивающим взглядом, будто была не загнанной в угол добычей, а хищницей, изучающей неожиданного партнера. — Это была лишь дурацкая случайность. Девушки бывают невнимательны, особенно когда у них чертовски плохой день и ужасные, просто адовые проблемы. Так что, будь добр, отъе... отстань от меня. У меня своих забот полно. — Блядь... — это слово вырвалось у него с искренней, неподдельной яростью. — Дай хоть одну, одну вескую причину не убивать тебя прямо сейчас, в этом вонючем переулке! Маньяк прижал нож чуть сильнее к животу девушки, и она невольно втянула его, чувствуя холод лезвия даже сквозь ткань. Но тут из кармана её штанов раздался настойчивый, вибрирующий телефонный звонок с детским, наигранно-сладким рингтоном «Доченька звонит». Парень на секунду остановился и оцепенел, будто его облили ледяной водой. В его голове, словно сошедший с ума кинопроектор, пронеслась сотня мыслей, образов, воспоминаний, после чего он инстинктивно, резко отошёл от неё и спрятал нож-бабочку в карман. Его лицо вдруг побледнело, а в глазах читалась растерянность. — У... У тебя и правда есть дочка? Он нервно, суетливо поправил свой испачканный, липкий галстук. Мужчина не любил или, точнее, не мог физически и морально причинять вред матерям. В детстве его воспитывала только мать, женщина-героиня, которая еле-еле возвращалась домой поздно вечером после двух изматывающих работ, по пути забирая его, маленького и испуганного, из продленки в младшей школе, а затем, обессиленная, готовила ему ужин, проверяла уроки... Он видел, чего ей это стоило. Он просто боялся, до паники, причинить боль такой же матери, оставить другого ребенка... Без материнской любви... — Д-д-да... Конечно... Не заставляй ребёнка ждать... — Мужчина внимательно, почти болезненно наблюдал за этой картиной, полностью убирая нож-бабочку обратно во внутренний карман пиджака с руками, которые чуть заметно дрожали. Он не верил, что чуть ли не приставлял нож к живому, пусть еще не рожденному, младенцу. Его тошнило от осознания. — П-п-прости, что давил на живот ножом... Я-я не знал, что ты беременна... Я бы никогда... Мужчина начал запинаться, его уверенность и холодность испарились, уступив место растерянности и попыткам хоть как-то прийти в чувства, оправдаться перед ней и, в первую очередь, перед самим собой. Она отошла от него на пару шагов, давая себе пространство, и перезванивала дочери. При разговоре с дочкой её жесткие черты смягчились, губы разошлись в теплой, искренней улыбке, а глаза, казалось, светились материнским счастьем и любовью. «Да, солнышко, мама скоро будет. Купила тебе шоколадку. Спи спокойно». Договорив, она положила телефон в карман и обернулась к нему, чуть приподняв одну бровь, в ее взгляде читалась усталая ирония. Голос девушки чуть дрогнул на последних словах, выдав внутреннюю борьбу, но тут же вернулся в норму, став ровным и безразличным. А рука сжала складки ткани худи в районе живота, в нервном, защитном жесте. — Что такое? Что с ним? — сказал он, не скрывая внезапно нахлынувшего волнения. Парень стал переживать за этого незнакомого, нерожденного ребенка, как за своего собственного, с какой-то иррациональной, болезненной силой. Он никогда не хотел заводить серьезные отношения, так как прекрасно понимал, что вряд ли найдет девушку, которая примет его нарциссизм и перфекционизм. Но это никак не мешало ему остро, почти физически, волноваться за детей, особенно маленьких, беззащитных, как о самых близких и родных. — Неужели какая-то серьёзная проблема? Со здоровьем? Она усмехнулась, склонив голову набок, изучая его. После чего достала из кармана помятую пачку сигарет, ловко выбила одну, зажала ее в зубах и, щелкнув зажигалкой, закурила. Дым светлыми, призрачными кольцами поднялся вверх при её первом выдохе, а потом она глубоко, с наслаждением затянулась, будто это была не сигарета, а кислородная маска. — Всё куда прозаичнее и банальнее. У меня просто нет возможности его содержать. А мучать ребёнка, дочь, да и себя не хочу. Лучше я сделаю аборт, чем мои дети будут жить вместе со мной в нищете, от зарплаты до зарплаты, в вечных долгах. У меня на себя с дочерью не всегда денег хватает, а тут ещё один ребенок. Можете считать меня мразью, эгоисткой, но я не хочу чтобы этот ребенок жил... В таком мире. Это рационально, как. Она нервно, порывисто сделала еще одну затяжку, выпуская дым струйкой в прохладный воздух переулка. Убийца молчал, он внимательно, не перебивая, слушал каждое ее слово, каждую интонацию. Она говорила про аборт с такой уставшей, обреченной легкостью и обыденностью, что можно было только поразиться ее отчаянию. Но он не стал думать о ней плохо, осуждать в этом плане. С его-то опытом, парень слишком хорошо понимал, что не все матери на планете, даже самые любящие, имеют силы, ресурсы и возможности хорошо заботиться о своих детях, особенно в этом жестоком мире. Поэтому он спокойно, без осуждения, принял ее слова об аборте как суровую данность. — Что стало с вашим мужем? — с искренней, неподдельной заинтересованностью спросил Мэтью. Ему было действительно интересно, что с ним стало: погиб он или просто ушёл, бросив ее в такой ситуации. Хотя... Вспоминая вчерашнюю сцену в лесу, он думал, что она сама бы его убила, если бы второй вариант оказался правдой. И, похоже, так и вышло. Девушка бросила недокуренную сигарету на землю и раздавила ее носком ботинка с жестоким, окончательным движением. После чего, почти машинально, закурила следующую. — Муж.. Ммм... Был. — Она усмехнулась, и в этом звуке не было ничего, кроме горечи и злобы. — Вышла замуж год назад. Нашла, как мне казалось, хорошего, порядочного мужчину, что принял меня с моей дочерью. А то все почему-то шарахаются от матери-одиночки, как от прокаженной. А потом я застукала его с любовницей, в нашей же постели. А в соседней комнате спала моя дочь. Ребёнок в итоге от него...— она опять нежно постучала по животу, с явной, не скрываемой злобой и болью проговоривая это. — К слову, это их я скинула в тот костёр.. Хотя... Зачем я вообще это вам рассказываю.. — она резко оборвала себя, пожав плечами, будто пытаясь отмахнуться от собственной откровенности. — Ничего, все равно «коллеги», — произнес он, снова с легкой, едва уловимой иронией, повторив это слово с ее интонацией. — Я больше не буду вас задерживать, хотя... Парень достал из внутреннего кармана своего немного испачканного кофе пиджака аккуратно сложенную, толстую пачку купюр, перетянутую бумажной лентой, и протянул ее женщине. — Вот, возьмите. И не подумайте, что я делаю это по доброте душевной или из чувства вины. Я сам был в таком же положении, как ваша дочь, поэтому не могу просто стоять в стороне. Считайте это просто... Просто помощь от одного ребёнка другому С этими словами мужчина резко развернулся и ушёл вглубь переулка, быстро зашагав к своей машине, убирая кошелёк обратно в карман, словно стесняясь собственного порыва. Девушка даже не успела возразить или удивиться. Ей оставалось только с глухим, сложным чувством смотреть ему вслед, сжимая в руке пачку денег. Посмотрев на деньги, она нахмурилась, с недоверием пересчитала их краем глаза и сунула в сумку, после чего, пошатываясь, направилась к своей машине... Заводя её, она поехала домой, где ее ждала единственная отрада — дочь. Дома было тихо и спокойно, пахло яблоками и детским шампунем. Дочка к её приезду уже спала, хотя на часах было не так поздно. Тихими, крадущимися шагами она подошла к детской кровати, постояла над спящей девочкой, поцеловала в теплый, бархатистый лоб, накрыла одеялом. После чего, сбросив с себя маску усталой, но сильной женщины, почти поплелась в свою спальню, чувствуя тяжесть каждого дня. * * * Прошла неделя. Высокий каблук туфель девушки негромко, но уверенно стучал по глянцевому полу офисного центра. Среди однотипных, как под копирку, белых блузок, скучных юбок-карандашей и строгих пиджаков её яркая, вызывающая одежда выделялась до невозможности, как попугай в стае ворон. У них не было строгого дресс-кода, но все сотрудники негласно, стадным чувством, решили одеваться в офисную классику, все кроме неё. К чему вся эта серость? Эти дурацкие стандарты? И показная идеальность? Если можно выделиться из толпы серых, безликих мышек, заявить о себе. Девушкина ярко-оранжевая блузка с пышными, романтичными рукавами и глубоким декольте была будто живой мишенью для завистливых взглядов женщин-коллег, что с немой злобой провожали ее взглядом. А она лишь поднимала голову выше, гордо неся свой «перья». Плевать убийца хотела на этих куриц. А вместо чёрной юбки, как у почти всего офиса, на ней были свободные, светло-желтые широкие брюки, что не меньше кричащей блузки привлекали внимание. Она была яркой во всем: яркая одежда, яркий макияж, яркие волосы. Яркое, живое пятно на унылом черно-белом фоне корпоративного болота. Мужчина в недоумении и с легким раздражением посмотрел на неё. Он не понимал, как она появилась ещё и тут! Лес, кафе, а теперь и его работа! Она его реально преследует, или эта череда случайностей создана самой Судьбой, у которой явно проблемы с чувством юмора?! Она с непониманием и растущим удивлением смотрела на него. Судьба что, открыто смеется над ней? Три встречи подряд, три, черт возьми. Но со стороны, под прицелом любопытных взглядов, девушка старалась казаться спокойной и деловой. Засунув руки в карманы брюк, она прикусила губу, дожидаясь ответа, чувствуя, как нарастает знакомое раздражение. — Значит, вот оно как, получается, мы с тобой и правда, можно сказать, коллеги. Хах. — Мужчина тихо, беззвучно посмеялся над этой абсурдной новостью, но тут в девушку с разбегу влетел какой-то торопящийся офисный работник, несущий стопку бумаг и балансирующий с кофе в другой руке. Из-за резкого столкновения на него и его документы пролилась добрая половина напитка, который он держал в руках. — Смотри где стоишь, блядина! — прошипел он, его лицо перекосилось от злости. — В 16 лет ноги не достаточно раздвигала? Теперь стоишь тут, хвостом вертишь, всем мешаешь? Блять, из-за тебя все пролил! — офисный работник, бормоча ругательства, собрал грязные, промокшие документы, с отвращением выкинул их в ближайшую урну и пошёл всё перепечатывать, бросив на нее последний гневный взгляд. — Как же иногда люди бывают некультурны... — мужчина хотел уже сказать стандартную фразу о невоспитанности, как тут до него медленно, словно ядовитая змея, доползёл смысл сказанного. «В 16 лет ноги недостаточно раздвигала?»... Неужели её дочка родилась, когда она была подросткам? Из-за залёта? Или... Её изнасиловали? Парень не смел об этом спрашивать. Он не хотел поднимать эту больную, глубоко личную тему, тем более в офисе, на людях. — ...да, некультурными... Ладно, наверное, мы и правда долго стоим тут и привлекаем внимание. Я надеюсь, что мы вряд ли с вами будем много пересекаться на рабочем месте. Удачи вашей дочке. Девушка бросила злобный, обещающий расплату взгляд в спину уходящему офисному работнику. После чего, встряхнувшись, как после струи холодной воды, ушла к себе в отдел, мысленно поставив еще одну галочку напротив имени этого человека. — Мистер Андерсон? Я войду, — сказал мужчина, постучав. — Заходи, — сказал упитанный, лысеющий человек в довольно мешковатом, дорогом костюме. Он читал новые документы, которые только что получил от того самого офисного работника. — Молодец, Алекс, это хороший отчёт. Эй, смотри, — он обратился к парню, — какой хороший, понятный отчёт отдал Алекс! Тут все предельно ясно и простым, человеческим языком. Именно такие отчёты мне и нужны, чтобы можно было спокойно понять, что да как! — Мистер Андерсон с шумом кинул на край своего массивного стола отчёт Алекса. Мужчина из вежливости подошёл и стал бегло читать... Обычный серый, безликий отчёт, который ничем не блистал, написанный корявым, разговорным лексиконом да кажется ещё с использованием нейросетей. Парень еле сдержал свою злость и почти физическое желание разодрать в клочья глотку обоим этим имбецилам, стоявших перед ним и считавших «ЭТО» — образцом хорошей работы. Прошла целая неделя с того случая в коридоре. Но в течение этой недели девушка при каждом удобном случае заглядывала в соседний отдел — то документы занести, то спросить о чем-то незначительном, но на самом деле ее зоркие карие глаза наблюдали за Алексом, что посмел ее так оскорбить. Она изучала его привычки, маршруты, расписание. И вот, теперь стояла возле служебного выхода, в тени, терпеливо ждала его. И как только увидела, подошла к нему с самой невинной и растерянной улыбкой. Девушка построила из себя глупую, заигрывающую дурочку и саму невинность, что расстроена из-за работы и хочет выпить. После чего Алекс, польщенный и уверенный в себе, с лёгкостью согласился с ней выпить по коктейлю в ближайшем баре. Ей очень повезло, что камеры наблюдения в этом районе были старые и половина из них были давно сломаны, а остальные давали слепую зону. Из-за чего никто бы не узнал и не доказал, что он ушёл именно с ней. Она предложила срезать путь до бара через темный, пустынный переулок, чтобы быстрее добраться. Где и оглушила его точным, рассчитанным ударом тяжелой арматуры, что просто «случайно» попалась под руку, благо руки были в тонких кожаных перчатках. Милая, заискивающая улыбка мгновенно сменилась на холодную, злобную ухмылку. И она, напрягая все силы, потащила бесчувственное, тяжелое тело к заранее припаркованной в соседнем квартале машине. * * * И вот прошла неделя, мужчина никак не мог забыть то унижение, ту глупую, но болезненную уколовшую его самолюбие похвалу, которую удостоился этот никчемный Алекс! Он следил за ним, тихо и незаметно, полностью прорабатывал план мести, узнал, где он живёт, его распорядок, и вот в день Х... Его на подлете к жертве остановила та самая девушка. «ОПЯТЬ?! Опять она?! Что происходит?! Почему?! Никого более достойного для ее внимания не нашлось?! Бог?! Дьявол?! Что это за рок?!» — пронеслось в голове, он не мог найти нормального, логичного объяснения всему этому безумию! Но раз она его остановила, то точно не для того, чтобы просто поздороваться... — Она его... в бар пригласила? Что? — прошептал парень себе под нос, замирая в тени улицы. Он просто уже ничего не понимал. Когда они оба, взявшись за ручку, направились до ближайшего бара, он, как тень, шел за ними. Весь путь до темного переулка мужчина внимательно, неотрывно следил за ними, чувствуя, как в нем борются любопытство и раздражение. И вот девушка вырубила Алекса и стала тащить к машине, как тут парень, не в силах более терпеть, вышел из темноты и остановил её. — Удивительно, такая хрупкая девушка, а несёт такого грузного мужчину. Не нужна помощь? Девушка вздрогнула всем телом и выронила тело из рук, которое с глухим стуком рухнуло на асфальт, резко поворачиваясь к нему. В её широко раскрытых глазах читался немой, животный шок. — Вы!? Опять!? Вы меня преследуете или что? Это уже не смешно! Она старалась говорить ровно и угрожающе, но голос предательски дрогнул, сорвавшись в нервный, сдавленный смех. Похитительница подняла взгляд в небо, затянутое городской рыжей дымкой, нервно усмехаясь и накручивая на палец алую прядь волос. — Честно говоря, — его голос прозвучал негромко, но с отчётливой, леденящей искренностью, — меня тоже изрядно, по-настоящему взбесил этот человек. Он посмел... — здесь его речь на мгновение прервалась, горло сжал внезапный спазм ярости, и он едва сдержался, чтобы не выкрикнуть накопленное за неделю раздражение. Мужчина сделал паузу, слегка прокашлялся, механическим, успокаивающим жестом поправил узел галстука, возвращая себе маску невозмутимости, и закончил уже более сдержанно, но не менее ядовито: — ...посмел стать «лучше» меня. Возможно, в каких-то ничтожных, дурацких мелочах, в глазах нашего недалекого начальства. Но для меня этого было более чем достаточно. Парень бросил короткий, оценивающий взгляд на спящего Алекса, лежащего на земле, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение, что ему не придется пачкать руки. — Поэтому, признаюсь, я и сам вынашивал определенные, довольно четкие планы относительно его... устранения. Однако, — он сделал шаг вперед, и его голос стал назидательным, — стоит делать это не так... дико и прямолинейно, как вы, сударыня, видимо, задумали. Слишком много шума. Слишком много следов. Слишком много ненужного, глупого риска. Парень сделал еще один шаг вперёд, его тень накрыла ее и лежащее тело. В позе не было теперь угрозы, лишь холодная, деловая расчетливость. Она подошла к своей машине и села на капот, закинув ногу на ногу, достала из кармана сигареты и зажигалку. Пламя зажигалки на мгновение осветило ее уставшее, но решительное лицо и пространство вокруг, но сразу же погасло, оставляя лишь светящийся, как глаз циклопа, кончик сигареты. — Да и, может, оно и к лучшему, что только вырубила. Теперь и вы можете отыграться, если хотите, — она улыбнулась ему, и в этой улыбке была странная, извращенная надежда на понимание. Парень резко подошел и хлопнул ладонями по капоту по бокам от нее, вплотную приблизившись, и пристально, почти в упор, стал смотреть на неё. Он не понимал, как она может так легкомысленно, так халатно относиться к своей свободе и жизни... ее дома ждёт маленькая дочь, которая любит и ценит свою мамочку, а она готова просто так, без каких-либо «чисток» и продуманного алиби, убивать человека, пусть и подонка? — Ты... Я не понимаю, как ты можешь так халатно относиться к... — тут только до него медленно дошло... Эта девушка уже давно устала от всего, её жизнь превратилась в полнейший кошмар, вероятно, с самого детства, а после рождения её дочки в 16 лет она окончательно сломалась. Её стали считать потаскухой, от нее отвернулись, и она стала просто никому не нужной, кроме своей дочери. Даже последний человек, который проявил к ней видимость заботы и любви, в конце предал её и оставил с ещё одной, по мнению парня, «головной болью» в виде нежеланного ребёнка в животе. Ей было не до осторожности. Ею двигала чистая, нефильтрованная ярость. — Я... Я помогу тебе... Точнее, помогу твоей дочери не потерять единственного родного человека. В скором времени вас могут найти такими темпами. Прошу, я повторюсь, позволишь мне помочь тебе? Позволишь мне помочь нам? В глазах мужчины не было никакого злого умысла, никакого скрытого намерения причинить боль или получить выгоду. Он видел перед собой не коллегу-убийцу, а изломанную судьбу, и он хотел помочь ей не попасть в тюрьму, он хотел помочь её дочери не лишиться матери. Парень, сам того не осознавая, уже втянулся, он хотел активно, на равных, помогать ей в их общих «делах». Взгляд девушки стал холодным, серьезным и недоверчивым, но в нем читалась не просто осторожность, а многолетняя усталость от предательств. Она не верила ему. От неё отвернулись все: семья, друзья, любимый человек... А тут ОН, почти незнакомец, предлагает ей помощь. В чём подвох? Что он хочет взамен? Ее тело напряглось, плечи поднялись, а спина стала ровной, как струна, готовая в любой момент сорваться. — Что вы надеетесь получить взамен? — ее голос был холодным, как сталь, и не менее твердым, лишенным всяких эмоций. — Ничто не дается просто так. У всего есть своя цена. Так что говорите. Что вам нужно? — Ожидаемо, я бы и сам так подумал, если бы мне предложили помощь в такой... ситуации, — он вздохнул, понимая ее полностью. Мужчина стал быстро думать. Что он может попросить такого, что не отпугнет её, что будет казаться адекватной платой, что он... И тут его осенило. Самое банальное, самая, чёрт возьми, важная и простая вещь, что есть у человека, основа любого доверия... — Назови своё имя. Мне этого будет достаточно. Если не хочешь моей помощи, то можешь отказаться, я не буду заставлять. Я просто... переживаю за вашу семейную жизнь с твоей дочкой. И все. Девушка опустила свои карие, подведенные глаза в пол, обдумывая предложение «коллеги». Неосознанно тонкие, длинные пальцы в перчатках начали отбивать нервный, прерывистый ритм по собственному колену. Её взгляд, всё еще недоверчивый и усталый, вернулся на него, изучая его лицо, ища ложь. Еще несколько секунд она молчала, а после, сделав последнюю глубокую затяжку и бросив окурок, представилась коротко и четко. — Лилит. Могу узнать твоё имя? Лилит всё ещё продолжала нервно стучать пальцами по собственному колену, но потом рука с колена метнулась к алой пряди волос, накручивая её на палец. Это не был игривый или кокетливый жест, как это бывает у девушек, это была простая, нервная привычка и желание занять руки во время сильного стресса. Мэтью произнёс её имя с лёгким, почти неуловимым намёком на уважение, как если бы они встречались не в грязном переулке над телом жертвы, а в светском салоне. Воздух, казалось, сгустился, наполняясь новым, странным смыслом. Анонимность была нарушена, теперь между ними существовала связь, пусть и порождённая мрачными, кровавыми обстоятельствами. — Так... — протянул он, и в его голосе зазвучали нотки холодного, методичного планирования, словно парень был на стратегическом совещании. — Мы поедем? Промедление в наших делах – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Нам предстоит решить две задачи. Первая – окончательно и бесповоротно устранить проблему, которую представляет собой этот... нахал. И вторая, не менее важная, – оформить всё с максимальной чистотой. Нужно, чтобы для всех он выглядел как человек, не вынесший бремени собственных неудач и наложивший на себя руки. Чисто, трагично и, что самое главное, – убедительно. У меня есть на примете несколько подходящих локаций Лилит хмыкнула и соскользнула с капота авто, обошла его спереди, открывая себе дверь переднего пассажирского места, но прежде чем сесть, кинула в руки Мэтью ключи от машины. Жест был простым и доверительным. — Удивительно... — прошептал он снова, и в его голосе прозвучала неподдельная, хоть и мрачная, заинтересованность сложившейся ситуацией. — Ну, что ж... Спасибо за доверие. Мэтью молча кивнул, его движения были выверенными, быстрыми и лишёнными суеты. Он опустился на водительское сиденье, кожа сиденья тихо вздохнула под его весом. Ключ повернулся в замке зажигания с мягким, уверенным щелчком, двигатель отозвался негромким, ровным урчанием. Прежде чем тронуться с места, он аккуратно, до миллиметра, поправил зеркало заднего вида, а затем, достав из внутреннего грудного кармана чистую, белоснежную салфетку, тщательно протёр стекло от невидимых пятен и пыли, будто готовясь к важной, ответственной церемонии. Его взгляд скользнул по салону, он подобрал с пола случайно упавшую обёртку от жвачки и положил её в карман, наводя бессознательный, мимолётный порядок в этом временном убежище. Только удовлетворившись этой краткой подготовкой, он плавно тронул с места, и машина бесшумно покатила по ночным, почти пустынным улицам, оставляя позади темный, ничем не примечательный переулок. * * * Девушка отпустила Алекса. Подходя к многоэтажке, она сложила руки на груди и с профессиональным интересом осмотрела многоэтажное, обшарпанное здание. После тихо, с усмешкой, хмыкнула. — Мда. Я смотрю, управляющая компания у них весьма скупая. Ни камер, ни консьержа, ни хрена. Что ж, спасибо им за упрощение нашей работы. Она тихо, горловым смехом посмеялась. А потом надела на себя темную, неброскую кофту с капюшоном, что захватила с собой из машины, где она валялась уже несколько дней, забытая после веселой поездки с дочкой в зоопарк... От этих светлых, веселых воспоминаний её губы на мгновение растянулись в теплой, настоящей улыбке, но быстро эта улыбка вновь стала напоминать хищную, будто у волчицы, а воспоминания о дочери сменились холодным планом мести. Смотря на темные окна, она думала, в какой из этих безликих квартир жил тот парень, и какое «самоубийство» они собрались подстраивать. — И как же наш «дорогой друг» решил покончить с собой? — весело, почти игриво, прошептала она, приподняв бровь и глядя на Мэтью. — Спрыгнул с крыши. Классика, — так же тихо, деловито ответил Мэтью. — Тело превратится в лепёшку, не останется ни следов борьбы, ни чужих отпечатков. Все спишут на депрессию или проблемы на работе. Мэтью легко, как тюк с перьями, взвалил на спину бесчувственного смертника так, как будто он просто тащил своего пьяного приятеля с корпоратива. Мужчина ловко вытащил из кармана жертвы ключи, открыл дверь подъезда, и они, вместе с Лилит, быстро и бесшумно, как призраки, поднялись до последнего этажа и вышли через техническую лестницу на крышу. И вот ночная, продуваемая ветром крыша, место этого мрачного представления. Мэтью посадил вырубленного мужчину на самый край парапета, прислонив его к железной перекладине, чтобы тот не свалился раньше времени. Девушка учтиво, как актриса, кивнула, без слов благодаря его за предоставленную «честь». Она подошла к мужчине, постояла над ним секунду, и затем, без всякого усилия, почти небрежно, ногой толкнула его с края, даже скорее пнула, с легким усилием. Звука почти не было слышно, лишь быстро удаляющийся в тишине свист воздуха и глухой, отдаленный, кошмарный удар о землю. После этого она развернулась на каблуках, не глядя вниз, и подошла к Мэтью. Когда они направлялись обратно в квартиру парня, она предложила, и в ее голосе звучала деловая уверенность: — Я могу написать записку, от руки, если нужно. У тебя есть какой-нибудь образец его текста, что он писал от руки? Я раньше, в школе, мастерски повторяла почерк учителей и родителей, чтобы дневники исправлять.. Думаю, навык еще не потеряла. — Коллега, мы с тобой живём в двадцать первом веке, — произнёс Мэтью, и в его голосе звучала ледяная, отточенная до автоматизма практичность и легкое превосходство знатока. — Современные проблемы требуют современных решений. — Сейчас главное – создать безупречную, пронзительную легенду, — продолжил он, его взгляд был прикован к светящемуся экрану. Разблокировка, к его удовлетворению, не потребовалась – палец жертвы ещё хранил остаточное тепло и влажность. — Ему нужно написать его девушке, маме или друзьям. Что-то душевное, проникновенное, полное отчаяния. Нечто такое, что вызовет слёзы, а не подозрения. Чтобы это выглядело абсолютно правдоподобно, как последнее, отчаянное сообщение человека, решившего свести счёты с жизнью. Он протянул телефон Лилит. Движение его руки было точным и безразличным, будто он передавал ей не личную вещь только что убитого, а обычный рабочий инструмент, вроде ручки. — Ха. Тут даже я бы, на его месте, слезу пустила. Что думаешь? Сойдёт за чистую монету? Мэтью медленно, с одобрением кивнул, пробежавшись глазами по тексту. Его движения были выверенными и лишёнными суеты. Он последний раз осмотрел телефон, затем тщательно, до блеска, протёр его тонкой кожаной салфеткой, удаляя с глянцевого корпуса все возможные, малейшие отпечатки. Каждое движение его пальцев было отточенным и методичным, будто он выполнял давно отработанный, священный ритуал очищения. — Концы в воду, — тихо, как заклинание, произнёс он, больше для себя, чем для спутницы. Затем, коротким, резким движением запястья он швырнул устройство вниз, в сторону неподвижного тела, лежащего в темноте двора. Смартфон описал в воздухе короткую, блестящую дугу и с глухим, негромким, финальным стуком приземлился рядом с вытянутой рукой жертвы. Теперь картина выглядела до жуткого, до сюрреалистичного правдоподобно: отчаявшийся человек, последнее сообщение, трагический прыжок — выбирай любую версию, все следы вели в один логичный, печальный тупик. Мэтью на секунду задержал взгляд на этой мрачной, законченной композиции, словно художник, оценивающий завершённую работу. В его глазах не было ни торжества, ни сожаления — лишь холодное, глубокое удовлетворение от безупречно выполненной, сложной задачи. Наконец он повернулся к Лилит, стоявшей чуть поодаль, курящей очередную сигарету. Его взгляд, тяжёлый и безразличный, вопросительно устремился на неё, выжидая ее реакции, ее вердикта. — Готово, — констатировал он, его голос был ровным и спокойным, будто только что закрыл скучный квартальный отчёт, а не уничтожил человеческую жизнь. — Дело сделано. Можем уходить отсюда. Навсегда. Он не двигался с места, продолжая смотреть на неё. В его молчаливой позе читалось ожидание — не одобрения, не благодарности, а простого подтверждения, что она понимает финальность произошедшего и готова стать частью этого молчаливого, вечного сговора. Ночь, поглотившая последний звук, висела между ними тяжёлым, незримым занавесом. Лилит развернулась на каблуках и, не оглядываясь, пошла к выходу с крыши. Как только она спустилась вниз, вместе с Мэтью, на улицу, у неё в кармане снова зазвонил телефон. Чёртыхнувшись, она взяла трубку. Ее лицо стало каменным. Голос её стал ещё более холодным, и в нём читалось глухое раздражение, а под конец разговора она вообще говорила с явной, сдерживаемой агрессией. Грубо, сквозь зубы, выругавшись, она отключилась и потерла переносицу, чувствуя, как подступает мигрень. — Ну, дальше ты уже сама справишься, я смогу сам доехать до дома, — сказал Мэтью, когда они спустились вниз и оказались у машины. Он послушал обрывки диалога Лилит с кем-то, он пытался понять, с кем она разговаривает и о чем, но так и не смог составить правильную цепочку, понял лишь, что это снова проблемы. Мужчина отдал ей ключи от машины, но всё же, движимый странным чувством, решил спросить про телефонный звонок. Девушка, стоя у машины, снова закурила. Выдохнув струйку дыма, сказала устало: — Ну, почему секрет... Моя старшая сестра. Сама же предложила, умоляла, чтобы моя дочь осталась у них с ночёвкой, дочь с ее сыном, моим племянником, дружит. А вот теперь, через час, звонит и требует срочно забрать. Ибо дети поссорились, из-за дурацкой игрушки, черт возьми. Кажется, они дерутся чаще, чем мирятся. — Ясно... Тогда уезжай, а то задерживаться не стоит. Я тут еще доделаю все мелкие детали. Хотя... Да, лучше вообще уходи, сейчас будет самая скучная и рутинная часть работы, так что я сам со всем справлюсь. Мэтью ещё раз вздохнул и вытащил свой старый, кнопочный телефон и набрал номер скорой помощи, но звонить сразу не стал. Он ждал, когда Лилит уедет подальше, чтобы ее машину не запомнили и не связали два этих события. Она слабо улыбнулась и перед тем как сесть в авто, сказала с какой-то странной, прощальной интонацией: Девушка завела машину и медленно тронулась с места, растворяясь в потоке ночного транспорта. * * * Следующие несколько дней на работе было невыносимо шумно и громко. Новость о «самоубийстве» Алекса разлетелась моментально, как лесной пожар. Люди строили конспирологические теории о причинах суицида, кто-то кого-то обвинял, мол, довели человека, начальство виновато. А Лилит лишь молча сидела за своим столом и отчаянно надеялась, что у неё не лопнет голова от этого постоянного гвалта. Никто явно не собирался соблюдать тишину и такт во время работы. Отчего выполнять даже элементарные задачи было невозможно. Стоило ей услышать лишь малейший, приглушенный шёпот за спиной, что даже не касался «самоубийцы», как глаз начинал нервно дёргаться, а к горлу подкатывал тяжелый ком раздражения и ярости. Нервы были ни к чёрту, на пределе. Да и дело было не только в том хаме. Слишком много всего разом свалилось на её хрупкие, уставшие плечи: тяжелая, низкооплачиваемая работа, дочь, которую нужно было вот-вот вести в первый класс и копить на это, недавняя ссора со старшей сестрой, сделанный неделю назад аборт, от которого еще болело тело и душа, и, как вишенка на торте, папаша ее дочери, тот самый первый парень, что решил объявиться спустя 6 лет молчания, узнав. Но она держалась, гордо и упрямо, несмотря на дикое желание вцепиться кому-нибудь в глотку просто из-за собственной, накопленной злобы на всю эту несправедливую жизнь. Незаметно прошёл месяц, но внутреннее раздражение и усталость никуда не уходили, лишь копились, как лава в вулкане. Стоило ей выйти на парковку в конце очередного бесконечного дня, чтобы немного перевести дух, как ее злоба и отчаяние нашли выход. Ее кулак со всей силы встретил стену офисного здания. Лилит зашипела от боли, смотря на покрасневшие, содранные костяшки пальцев. Но её внимание моментально переключилось на кое-что другое, что виднелось в полумраке. Зоркие карие глаза заприметили что-то темное, неестественное за мусорным баком. Ее это насторожило, и девушка, превозмогая боль, подошла ближе. На её бледном, осунувшемся лице отразился настоящий, леденящий шок. За мусорным баком, в небрежной, неестественной позе, лежало изодраное ранами тело молодой девушки. Удивительно, что её ещё никто не нашёл. Сглотнув сухой комок в горле, Лилит надела перчатки, что всегда лежали у нее в кармане на такие случаи. Подойдя к телу, она проверила пульс на запястье — нету, тело было уже холодным, но не окоченевшим, будто бы девушку убили недавно, час-два назад. Ох, ее еще больше ужаснуло мгновенное понимание того, что убитая была ее коллегой, работала в другом отделе, они даже пару раз пересекались у кофемашины. Лилит резко отступила, подвинув бак так, чтобы тело не было видно с дороги. Она убрала перчатки и почти побежала к своей машине. В её голове, будто рой разъяренных пчел, жужжали и сталкивались мысли. В горле пересохло. Лилит потерла виски, чувствуя, как паника сжимает грудь. Её мысли метнулись к Мэтью.. Но она быстро отодвинула его кандидатуру — слишком грязно, неряшливо и по-любительски выглядело это убийство, а за этим мужчиной она успела заметить почти болезненную любовь к порядку и чистоте.. Вызвать полицию..? Ей категорически нежелательно светиться и давать показания, ее биография не выдержала бы такого пристального внимания. Тогда ей в голову пришла единственная, пусть и глупая, идея. Она вышла из машины, поставила её на сигнализацию и метнулась обратно в офис в надежде, что Мэтью ещё у себя в отделе и не ушел. За последний месяц они сознательно избегали лишних контактов, и у нее не было возможности спросить его номер телефона.. — Мы можем поговорить? Срочно. — Она возникла возле него почти бесшумно, встав справа от него. Лилит говорила тихо, но очень четко, краем глаза наблюдая, чтобы на них не пялились лишние глаза, но, благо, людей было мало, большая часть уже ушла домой, а те, кто остался, были заняты своими делами и не обращали на них внимания. — Ха... Что такое? — немного взволнованно и раздраженно сказал он. Мэтью потребовалось пару секунд, чтобы успокоиться после резкого, как удар током, появления девушки справа от его рабочего места. — Что-то срочное случилось, что ты позвала меня вот так? Лилит тихо, скороговоркой, рассказала про труп за мусорными контейнерами, и Мэтью резко, как подброшенный, встал от этой шокирующей новости. Кажется, в их небольшом, эксклюзивном «коллективе» появился ещё один «коллега», но о-о-о-очень неопытный, глупый и неряшливый. Мэтью быстро надел пиджак и вышел с Лилит на улицу, как тут они услышали протяжный, испуганный крик со стороны мусорных баков. Они подбежали и увидели мусорщика, который всеми глазами лицезрел труп молодой девушки и тыкал в него пальцем, вызывая полицию. — Чёрт... — тихо, с отчаянием сказал Мэтью, понимая, что их спокойная, невидимая жизнь двух маньяков-одиночек... пошла под откос... И теперь их тщательно выстроенный мир оказался под угрозой из-за какого-то неумелого любителя.