Глава 3. Toccare
23 декабря 2025 г., 08:27
Разговор свернул к более безопасным темам и стал больше походить на обычную милую болтовню старых знакомых, где не обязательно следить за каждым словом. Но за ней чувствовалась какая-то недосказанность. Было ясно, что провести Таню нам не удалось, но она молчала, позволяя нам сохранить свои тайны или просто не желая в них вмешиваться.
Распорядок хладных не подчиняется обычным правилам. Нет времени чая, не нужно готовить ужин, нет необходимости разбредаться по комнатам с наступлением ночи, чтобы поспать. Но даже в приятной компании наступает момент, когда беседа становится утомительной. Приличия соблюдены, роли сыграны, и каждому хочется получить свой глоток уединения. Чтобы помолчать, расслабиться, отдохнуть или, например, вымыть грязь из волос после «теплого приема».
В клане Денали, очевидно, ценили личное пространство, и хотя большая часть времени проводилась в главном особняке, у Кармен и Елеазара был свой дом, а Каллены выстроили небольшой коттедж, расположенный достаточно близко к шале, чтобы считаться соседним, но достаточно далеко, чтобы оба дома сохраняли приватность своих сверхчувствительных обитателей. Кому бы ни принадлежала эта идея, я была готова расцеловать ее автора.
Воздух в коттедже, сложенном из кедровых бревен, был густым и неподвижным, пропахшим смолой, пылью и временем. Когда дверь захлопнулась, наступила благословенная тишина. Она обрушилась на меня, как волна, смывая назойливый гул чужих голосов и тяжесть оценивающих взглядов. Я прислонилась спиной к прохладной деревянной стене, позволяя телу наконец расслабиться, и закрыла глаза. Эдвард ушел за чемоданами, а я, скинув обувь, ступила босиком на отполированный пол, нашла выключатель. Что бы ни говорила Таня, а электричество тут явно уважали: по всему дому было проведено освещение, в гостиной стояла большая плазма, дополненная любимыми игрушками Эмметта.
Я машинально отметила прохладу внутри — не тот холод, что доставлял бы дискомфорт, но будь здесь Райли, стоило бы затопить камин. Дом хранил отголоски запахов Карлайла и Эсми, сладких духов Розали. В углу притаилась гитара Джаспера.
Доверившись обонянию, я легко нашла комнату Эдварда. Она была такой же, как он сам — сдержанной, упорядоченной, но с проблесками неожиданной теплоты. Стены из темного дерева, простая деревянная мебель, застеленная чем-то мягким и тяжелым кровать. Никаких лишних деталей. Но на прикроватной тумбе лежала стопка книг, корешок одной из них я узнала — это был томик Диккенса, протянуть руку, чтобы повернуть остальные, пока виделось слишком большим усилием.
Здесь пахло им. Не просто его уникальным ароматом амбры и дождя, а тем, как этот запах впитался в дерево и ткани, смешался с запахом воска для дерева и старой бумаги. Это был запах его уединения. Запах места, где он мог быть собой, без масок, без необходимости читать чужие мысли. И теперь этот запах стал и моим.
Я рухнула на кровать, прижав ладони к лицу. Закрыв глаза, позволила себе просто чувствовать. Прохлада покрывала под спиной. Давление собственного веса на матрас. Тишина, которая на самом деле была полна звуков: скрип дерева, едва слышный шелест где-то за стеной (мыши? ветер?), собственное ровное дыхание. Тело ощущалось привычно сильным и гибким, усталость, что я чувствовала, была не физической. Это была скорее перегруженность, напряжение от непрерывного контроля каждого слова или жеста, сочетаемого с постоянным анализом происходящего вокруг. Это изматывало.
Сейчас, в этой комнате, контроль наконец можно было ослабить. Здесь не на кого было производить впечатление. Нечего было скрывать.
Я слышала, как Эдвард вернулся с чемоданами, открылась и закрылась дверь. Сосчитала тихие шаги, пока они не замерли у входа в спальню, отметила шелест одежды о косяк.
— Ну, — немного помолчав, начал Эдвард. — По-моему, все прошло хорошо.
Убрав одну руку, я взглянула на него, скептически выгнув бровь. И он засмеялся. Его улыбка снова была мягкой, искренне-теплой, как обычно, когда мы оставались одни, хотя глаза оставались усталыми.
— По крайней мере, худшее позади.
Отлепившись от стены, он подошел ближе, сел на кровать рядом, нашел мою ладонь и ненадолго сжал, взглянул на запачканные рукава и принялся расстегивать манжеты.
— Тебе удалось что-то расслышать?
— Не намного больше сказанного вслух, — покачал головой Эдвард. — Елеазар легко увлекается, скачет с одной мысли на другую, много рассуждений о причинах рождения одаренных людей, о том, какую роль они играют для человечества в целом и какой вред наносится эволюции вида, когда человека забирают хладные. Его это чрезвычайно печалит, потому что обрывается генетическая цепочка. Поколениями формируемый дар не будет передан потомкам. Все в таком ключе.
— А о Вольтури ничего?
— Ничего из того, что было бы нам полезно. Он вспоминал некоторых, но думал больше о взаимосвязи характера и генетической предрасположенности, условиях, чтобы дар проявился. Ну и о том, влияет ли это на выбор партнера. Он находит занимательным наш союз.
— Да, что-то такое он говорил, — я нахмурилась, понимая теперь, к чему клонил Елеазар. И мне не нравилось его предположение.
— А ты бы полюбил меня, не будь у меня этого «щита»?
Эдвард обернулся.
— Если бы дело было в этом, — сказал он серьезно, хотя тонкие морщинки у глаз выдавали скрытую улыбку, — я бы женился на Чарли. С ним мы дольше знакомы.
Раздраженно цыкнув, я слегка шлепнула его по спине, на секунду ощутив твердость мышц под пальцами. Эдвард тихо засмеялся. Он знал, что на самом деле мне не нужно подтверждение, но я была не готова шутить о столь серьезной вещи.
— Против Кейт сработало, — пробормотала я.
— Да, это отличный результат, но нам нужно знать больше.
— Придется спросить прямо?
— Не хотелось бы. Мы поставим их в очень затруднительное положение. Нужно оставить им возможность честно сказать, что ничего не подозревали и ничего не говорили нам.
Приподнявшись, я придвинулась ближе, сев на колени, положила руки Эдварду на плечи. Большие пальцы уперлись в твердые узлы напряжения у него в основании черепа, и он издал тихий, почти стонущий звук, склонился вперед, подставляя шею моим пальцам.
— Сильно она тебя?
— Мм? — протянул Эдвард.
— Кейт. Ты упал. Господи, это было так страшно!
— Правда? А мне запомнилось только то, как ты бросилась на нее. Мгновенно. Без тени сомнения. Это было великолепно, — восхищенно похвалил он.
— Я думала, она тебя ранила.
— Это не по-настоящему. Всего лишь иллюзия.
Пальцы Эдварда мягко сжали мои, все еще лежащие у него на плечах. Я кивнула, но где-то глубоко внутри все еще холодело при воспоминании о том, как его тело обмякло. Он повернул голову из стороны в сторону, как кот, потерся о мои руки, безмолвно прося продолжать.
— На самом деле я нравлюсь Кейт, она рассчитала силу, чтобы только дезориентировать. Это было не нападение, просто провокация.
Сейчас, оценивая прошедшие события, я стала лучше понимать, что же на самом деле там случилось. Провокация, шутка, игра. Игра бессмертных, для которых драка — лишь забава, а сила — важный критерий для определения роли в группе. Таня и Кейт не просто забавлялись, получив новую игрушку в моем лице, они устроили ей испытание. Физическое, эмоциональное. Постарались выбить почву у нас из-под ног, как ребенок тыкает палкой в гусеницу, чтобы посмотреть, что будет. Я вспомнила, как они переглянулись, увидев нашу слаженность, и испытала прилив гордости — мы определенно не ударили в грязь лицом перед такими сильными и опытными бойцами. С удивлением я поймала себя на мысли, что такая проверка кажется мне эффективной и даже вполне оправданной. Социальные нормы в этом мире лежали в совсем иной плоскости. Но это не мешало мне жалеть, что лишь толкнула Кейт, а не отгрызла ей руку. Внутренний зверь и сейчас продолжал недовольно ворчать где-то в темном уголке моей души.
И все же, пусть с диковатыми повадками, но они скорее напоминали чудаковатую родню, чем тех готических монстров, что рисовало мое воображение.
— Они не такие, как я представляла.
— Разочарована? — хмыкнул Эдвард.
— Они до странного человечны. Просто еще одна безумная семейка хладных, вроде нашей.
— А кого ты ожидала увидеть?
— Мефистофеля, — подумав, ответила я, — и Вельзевула в окружении полуобнаженных суккубиц.
— Суккубицы, значит, — Таня с сестрами?
— Нет, Таня — это Вельзевул. — Эдвард улыбнулся, не открывая глаз. Скованность постепенно покидала его, плечи понемногу расслаблялись. — Ты видел, как она наблюдала за нами?
— Таня умна. Когда разговор обрел серьезность, она почти не участвовала, выдвинула на первый план Кейт и Елеазара, чтобы иметь возможность наблюдать. Для нее ты — новая интересная фигура на доске, но в своем воображении она окрасила тебя в тот же цвет, что и свою семью.
— Я должна этому радоваться? — проворчала я. — Можно подумать, были другие варианты.
— Хм.
— Что?
— С Лораном иначе. Он все еще серый. Ему не нравятся наложенные ограничения, он подчиняется им только из-за Ирины. Любовь – сильный мотиватор, но ее может оказаться недостаточно. И как тогда поступит Ирина? Тут все непросто.
— Похоже, Кармен это тоже не нравится.
— Уверен, Лорану это известно. Мы видели, как Кармен выражает свое недовольство.
При мысли о Кармен было сложно не улыбнуться. Такая обеспокоенная, яркая, как фейерверк, будто темпераментная тетушка, отчитывающая глупых детей. Совсем ничего похожего на древнего могущественного демона, много лет проведшего в эпицентре интриг и политических игр.
— Не думала, что кто-то, проживший так долго с Вольтури, может быть таким нормальным.
Эдвард распрямился, пошевелил плечами, сведя лопатки вместе, и повалился на спину. Прямо воплощенное умиротворение. Рука просто и естественно легла мне на бедро, тяжелая и теплая, а потом пальцы начали медленно, почти лениво водить по коже, отвлекая.
— Думаю, они всегда слегка не вписывались, — ответил он. — Поэтому и ухватились за первую возможность жить иначе. К тому же Вольтури – не абсолютное зло. Те же пороки, что и у остальных, просто власти больше. А она портит почти всех.
— Но не Кармен.
— Определенно не ее. И не Елеазара, но они к власти никогда и не стремились. В маленьком доме на краю земли эти двое куда счастливее.
Это я легко могла понять. Но с другой стороны, может быть, мир был бы иным, если бы решения о его устройстве принимали именно такие люди — для которых в этом нет эгоистичного интереса и нездоровых амбиций. А случись кому-то плохо себя вести, Кармен просто устроила бы ему взбучку.
— Что она говорила? Когда появилась. «Свинья – путана»? Я ничего не поняла.
Эдвард улыбнулся, почти по-мальчишески озорно. Мои губы сами собой растянулись в ответной улыбке.
— Porca puttana! — воскликнул он, взмахнув рукой. — Ты перевела правильно.
— Но это же бессмыслица какая-то.
— Если переводить — да. Если итальянца что-то расстраивает, он просто добавляет к этому слову «porca» — «свинья». А «puttana» — практически универсальное ругательство.
— И что это значит?
— Вроде «какого черта?».
— Porca puttana, — повторила я.
— Нет, это не говорят вполголоса.
— Porca puttana!
Эдвард засмеялся, его пальцы слегка сжали мое бедро, от чего по телу пробежали знакомые мурашки.
— Хорошо. И широкий взмах рукой. Porca miseria!
— Porca miseria! — со смехом повторила я. — А что еще?
— Sei un po' fuori come un balcone! — бегло произнес Эдвард, собрав пальцы в щепоть.
У него получалось очень естественно, голос звучал как-то по-новому, распевно, со звонкими рычащими согласными. Я попыталась повторить, но получилось неточно. Пока я сражалась с твердым четким звучанием, его рука скользнула на талию, мягко притягивая меня ближе, так что наши бедра соприкоснулись. Эдвард поправил мое произношение, и я почувствовала, как вибрация его голоса отдается у меня в груди.
— Означает «ты не в себе?» или «ты из ума выжил?».
— А почему «балкон»?
— Дословно переводится как «ты немного снаружи, как балкон».
— Это прекрасно! — со смехом заметила я. Боже, Кармен представлялась мне просто сокровищем.
Мой смех постепенно стих, растворившись в тишине комнаты, которую теперь нарушало только мое дыхание и почти беззвучное скольжение его пальцев по моему боку.
— Еще было что-то с капустой, — спросила я уже более приглушенно.
— Ma che cavolo fai, — произнес он. — Это… покрепче.
— В каком смысле?
— Дословно — «какую капусту ты делаешь». Но «cavolo» здесь заменяет другое, куда менее благозвучное слово. Кармен спросила, какого черта я допустил драку.
— Конструкция знакомая. Какое слово она заменила?
— «Cazzo».
— Что ты ей ответил?
— Что иногда лучше сразу расставить точки над «и». Что еще там было? — спросил он сам себя и тут же сам ответил: — «È la donna che fa l'uomo» — мужчину делает женщина. Это пословица.
— È la donna che fa l'uomo.
Он сел, и теперь его глаза оказались совсем близко, в них плескалась почти осязаемая ласка. Пальцы мягко прошлись по щеке, запутались в волосах. Легкая дрожь побежала по шее. Я наклонила голову навстречу прикосновению, погружаясь в это ощущение.
— «Toccare» — прикасаться.
— Toccare.
— Giusto, mia cara.
Это я поняла. Не дословно, может быть, но нежность, с которой Эдвард произнес последние слова, позволяла уловить смысл. Я знала совсем не много, но могла предположить, как изменить слово, чтобы оно приобрело мужской род:
— Mio caro?
— Sì, mia bella. Sono orgoglioso di te, — медленно проговорил Эдвард. Я не отрываясь следила за движением его губ, как срываются с них непривычные слова, будто заклинание.
— Что это значит? — судорожно сглотнув, сумела спросить я, хотя соображать становилось трудно.
— Я горжусь тобой, — перевел Эдвард.
От этих слов что-то ёкнуло в груди — не больно, а сладко и остро. Я машинально отстранилась, распахнув глаза, прислушиваясь. Эдвард улыбнулся, а у меня внутри будто свет зажегся, родившись в груди, он все рос, пока не затопил меня всю, согревая. Это чувство было таким ярким и хрупким, что я испугалась, как бы оно не ускользнуло, не потерялось среди ощущений. Закрыв глаза, я сделала то, что до сих пор удавалось с трудом, — собрала это теплое, щемящее чувство в плотный комок и, приоткрыв щит, как дверь на сильном ветру, протолкнула его к нему. Не слово, не образ, а саму суть той гордости, что он только что подарил мне своим признанием. «Вот, смотри, это все ты». Получилось всего на секунду.
Эдвард замер. Пальцы на моей талии сжались. Он резко вдохнул, и по его лицу промчалась тень того самого изумления, что было в его глазах, когда он впервые услышал мои мысли.
— Sono orgoglioso di te, — проговорила я, касаясь его лица кончиками пальцев.
Улыбка так и не добралась до его глаз — они оставались темными и серьезными. Его дыхание, достигавшее моего лица, было неровным, сбитым, будто он пробежал спринт. Подавшись вперед, я задела кончик его носа своим, скользнула пальцами по шее к затылку, скребя ногтями короткие волосы. Так близко, почти невыносимо, внутри все сжалось. Я слышала, его тяжелые неглубокие вдохи, но не спешила преодолевать последние миллиметры, наполненные его запахом, его теплом, им самим. В этой почти болезненной близости таяли последние отголоски изнуряющего дня, сменяясь острым предвкушением.
— Voglio baciarti, — сказал он, чуть надавив мне на затылок, притягивая ближе.
Я увернулась, и его губы обожгли щеку не поцелуем, а горячим прикосновением, прижались к чувствительному месту под ухом. Жарко. Пальцы ног непроизвольно поджались. Он не стал преследовать, только глубже вдохнул, где-то у моей шеи. Руки напряглись, не притягивая, а просто удерживая.
— Перевод, per favore.
— Хочу поцеловать тебя, — хрипло прошептал Эдвард мне на ухо. Пальцы заскользили по позвоночнику. Щекотно. Я непроизвольно выгнулась, вжимаясь в его руку.
— Voglio baciarti, — повторила я и наконец ощутила его губы на своих.
Твердые. Требующие. Ответила им без колебаний. Глоток. Еще. Мир сузился до этого — до вкуса, до воющего ветра внутри меня. До жажды. Дыхание превратилось в стон. Мало. Ближе. Сейчас. Пальцы сами собой впились в его плечи, ища опору, чтобы перебросить через него ногу, ткань противно заскрипела. Он отозвался рыком. Вибрирующим. Глухим. Победным.
— Эдвард, — позвала я. Он был так близко, что губы мои касались его. — Это… porca платье. Порви его, пожалуйста.
Я не увидела его улыбки — лишь ощутила, как его губы изгибаются под моими от беззвучного смеха.
