Игры, в которые играют хладные

      Вольво наконец был готов. Эдвард провёл ладонью по безупречно гладкому капоту, в его глазах вспыхнула почти мальчишеская гордость, с которой он всегда говорил об этой машине. Для него Вольво всегда была «Он» — живое, послушное воплощение скорости и точности. Я была уверена, что у этого Вольво есть имя — Эдвард никогда не называл его вслух, но иногда казалось, оно вот-вот сорвётся с его губ.       Вольво сильно досталось при пожаре, Розали выходила его, и теперь он сверкал, как новенький. Эдвард поерзал, отодвинул кресло, настроил зеркала и будто слился с сиденьем. Не глядя потянулся к зажиганию, выжал газ. Вольво взревел утробным раскатистым басом, не трогаясь с места. Затих. Зарычал снова, теперь выше, послушно ожидая команды.       — Да-а, — широко улыбнулся Эдвард.       Мой смех оборвался, когда меня откинуло на сиденье, и деревья устремились навстречу. Эдвард обернулся, будто проверяя, разделяю ли я его восторг. Я не стала его дразнить. Он был счастлив. Без оговорок, без теней прошлого или будущего. Простым наполненным моментом. И это согревало. Улыбнувшись, я опустила стекло, впуская ветер в салон.       У дома Чарли стоял синий грузовик Сэма, но когда мы вышли из машины, стало очевидно, что приехал он не один: сквозь звериный дух оборотня пробивался второй – не столь раздражающий обоняние, но от которого зашевелилась темнота внутри и скрючились пальцы в желании вонзить во что-то когти. Воздух прошел сквозь напряженное горло с тихим шипением.       — Тише, — сказал Эдвард. — Ему что-то нужно от нас, так что будет вести себя прилично.       Я провела языком по зубам, чувствуя легкое онемение от яда. Дом заполнял аромат кофе, не давно остывшей кружки где-то на расстоянии вытянутой руки от Чарли, а чего-то более крепкого, насыщенно-горького. Так пахло дома, когда я поздно возвращалась со школьных танцев. Или когда Чарли брал домой работу. Он все еще был в форме, когда открыл дверь, только избавился от оружия.       Билли Блэк встретил нас прямым надменным взглядом и молчанием. Хотя он уже несколько лет сидел в инвалидном кресле, этот человек умел смотреть так, что казалось, он стоит вровень с тобой или даже выше.       — Привет, Белла, — раздалось сбоку.       Сэм прихлебывал кофе, глядя на нас из-под тяжелых век. Он похудел, щеки ввалились. Будь он хладным, я бы решила, что он очень голоден, настолько черными показались его глаза и темными — круги под ними.       — Привет. Выглядишь, как один из наших.       Он белозубо усмехнулся и прижал кулак ко рту в попытке подавить зевок.       — Давайте сразу к делу, — предложил он. — К нам обратился совет старейшин из резервации Куинолт. Им нужна помощь, но я не могу сейчас поехать. Отправить Пола или Эмбри – тоже не вариант. А остальные слишком молоды.       — Какого рода помощь? — спросил Эдвард.       Я подумала, что там мог объявиться хладный, но тогда бы они не обратились к Чарли. К тому же Куинолт занимала значительную часть территории Олимпийского полуострова, то есть нашей территории. Охранять ее от других хладных было нашей работой, ни о каком одолжении речи бы не шло.       Сэм кивнул в сторону Чарли. Он отставил в сторону свою кружку.       — Убили девушку из резервации, — голос звучал сухо.       Снова. Почему всегда убивают женщин?       — Разве это не дело племенной полиции? — спросил Эдвард.       — Девушка работала в Абердине, в супермаркете. После смены она и еще двое других встречались на парковке у закусочной и вместе ехали домой. Но в тот день так и не пришла.       — Значит, считается, что она пропала в городе, — подвел итог Эдвард. — Тогда это подпадает под юрисдикцию полиции штата.       — Точно, — снова кивнул Чарли. — Вот только тело нашли на территории резервации. В паре километров от границы.       Эдвард со значением кивнул, будто что-то понял, и скрестил руки на груди. Я подавила желание поднять руку, как в школе.       — Что это значит? — спросила я.       — Это значит, — ответил Эдвард, — что офис шерифа останется в стороне. Дело возьмет племенная полиция, но они могут вести расследование только на территории резервации. А убили ее очевидно не там. И даже если бы они что-то нашли, не смогли бы арестовать подозреваемого.       — Почему?       — Потому что полиция резервации и племенной суд могут вести дела и назначать наказания только против индейцев.       — А если ее убил не-индеец?       — Тогда их руки связаны. Они нашли хотя бы что-то? Отпечатки? ДНК?       — ДНК есть, — кивнул Сэм. — У нее под ногтями была кровь.       — И?       — Лежит в лаборатории штата, — ответил Чарли. — Под номером сто сорок шесть. Будет готово месяцев через десять.       — Десять месяцев? Им нужен почти год, чтобы дать полиции имя убийцы?       — Нет, Беллз. Им нужен почти год, чтобы сделать анализ. А потом его нужно сравнить с другими образцами в федеральной базе.       — Вот только, — вмешался Эдвард, — племенная полиция не имеет доступа к этим базам.       Чарли указал на него пальцем, подтверждая правдивость его слов.       — Но у кого-то же этот доступ есть? Чтобы сравнить.       — ФБР, — кивнул Эдвард. — Нужен официальный запрос через ФБР или прокуратуру штата. А они запрос делать не будут, если сами дело не ведут.       Чарли хмыкнул. Молчащий все это время Билли скривился.       — ФБР дело не возьмет, — сказал Сэм.       — Почему?       — Нет ресурсов, — Чарли загнул палец. — Не так важно, как терроризм, например, или наркокартели. Нет подозреваемого, — еще один, — нет места преступления, нет улик, нет доказательств, что убийца не из резервации.       — Но разве… анализ ДНК в этом не поможет?       — Поможет, если кто-то его сделает и сверит с базой. Но ФБР делает такой анализ, только если сами ведут дело. А нет результатов анализа – у федералов нет оснований дело забрать. Ловушка-22.       — Но… — я набрала воздуха, но слов просто не нашлось. Как это может так работать? — И что теперь?       — Ничего, Белла, — ответил Сэм, потянувшись за кофейником. — На этом все закончится.       — Как это? — Я обвела взглядом всех по очереди, одно хмурое лицо за другим. И увидела, что никто, кроме меня, не удивлен, никто даже не злится. Для них это просто… привычно. — То есть, если ты не индеец, ты можешь просто убить человека из резервации, оставить тело на земле племени. И ничего за это не будет? — В ответ молчание, не считая хмыканья Чарли. — Почему?       — Такова жизнь, детка. Бюрократические петли бывают не хуже удавки.       — И все об этом знают? — новый вопрос вырвался у меня раньше, чем я поняла, кто именно мне ответил.       Билли Блэк сам, добровольно заговорил со мной, даже не назвав кровопийцей или безвременно почившей. Он сказал «детка», как много лет назад, когда был для меня «дядя Билли». Я уставилась на него, даже не обратив внимания, что говорил Чарли. Билли, поняв свою оплошность, демонстративно отвернулся, поджав губы.       — А вот если бы индеец убил белого, — сказал Сэм, — дело автоматом, сразу же, попало бы к федералам.       — Но это же бред какой-то, — пробормотала я, опускаясь на стул.       — Добро пожаловать в наш мир, — невесело улыбнулся Сэм.       — Что вы хотите от меня? — спросил Эдвард.       Ему ответил Билли, кратко, жестко:       — Имя.       — Как давно это было?       — Три месяца.       Ого… Что вообще можно найти спустя три месяца?       — Тело девушки?       — Передано семье для последнего путешествия. Но есть вещи, что были на ней.       — Они должны быть у полиции.       — Тебе позволят осмотреть их.       — Вещи, фотографии, отчеты, заключения?       Билли помолчал, прищурился, глядя на Эдварда, но все-таки кивнул:       — Я договорюсь.       — Это может быть кто-то проезжий. Турист, дальнобойщик, сезонный работник. Тогда шансов мало.       — Было бы все просто, мы бы не разговаривали сейчас.       Эдвард вздохнул.       — Ладно. Чарли, нужно, чтобы людям в городе напомнили об этом деле. Местный шериф может обратиться к горожанам?       — Да, это можно устроить.       — Нужно назначить дату, объявить заранее, чтобы люди начали судачить. Можно намекнуть о каких-то новых зацепках, чтобы слух дошел до убийцы.       — Сделаем.       — Я буду в резервации завтра утром.       — Добро.       Все зашевелились, собираясь расходиться, застучали кружки, отставляемые в сторону, заскрипели колеса кресла Билли. Они все решили так быстро, не будь здесь меня с моими глупыми вопросами, весь разговор отнял бы всего пару минут. У меня остался еще один.       — А что будет с убийцей?       Все стихло. Никому другому этот вопрос неясным не казался. Чарли встал и, взглянув на Билли, вышел из кухни, хлопнула входная дверь.       — Его судьбу решит семья девушки, — ответил мне Блэк.       — И Чарли согласен с этим?       — Откуда Чарли знать? — абсолютно серьезно спросил он, задержал на мне взгляд на несколько секунд и принялся крутить колеса.       Сэм кивнул нам на прощание и вышел следом. Спохватившись, я успела догнать его в прихожей.       — Можно спросить?       — А ты точно хочешь услышать ответ?       — Насчет Сета.       — А, ты об этом…       — Похоже, мы вмешались, куда не следовало.       — Это не вопрос.       — Я… У него все в порядке? То, что мы вступились за него, не сделало хуже?       — Ну, популярности ему это не прибавило. Но он с этим справится. Стая – его семья, Белла. Всем новичкам трудно поначалу. Мы с этим разберемся.       Не дожидаясь ответа Сэм вышел за дверь. Едва ли он мог бы более явно сказать мне не лезть не в свое дело, не нагрубив.       Домой мы ехали молча. Прощание с Чарли тоже вышло немногословным. Когда мы вышли, он стоял на крыльце, провожая взглядом задние огни пикапа Сэма. Руки в карманах, брови сведены. На меня он не смотрел и, кажется, вообще был не слишком рад моему присутствию. Эдвард – напротив, оставался спокоен, собран, внимателен. Он немного задержался рядом, прежде чем закрыть дверь с моей стороны, но не попытался выяснить, о чем я думаю. Салон наполнял только гул двигателя и тиканье часов у Эдварда на руке.       — Что такое «ловушка-22»? — спросила я, и мой голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине.       Он медленно перевёл на меня взгляд, будто возвращаясь из далёких расчётов.       — Это… ситуация в законах или правилах, когда выполнение одного условия делает невозможным второе, но без второго невозможно выполнить первое. Например, летчик в военное время может быть освобожден от полетов в случае сумасшествия. Но если он обратится с таким прошением, это будет означать, что он достаточно вменяем, чтобы понимать опасность вылета. А значит, сумасшедшим быть признан не может. Логическая западня.       — И что делают, когда возникает эта ловушка?       — Ничего. Это поломка, бюрократическая машина останавливается.       — И много в этой машине таких поломок, раз у них даже свое название есть?       — Хватает.       — Откуда ты столько знаешь об этом?       — Учился на юридическом. Когда-то. В один из периодов студенчества.       О-у, верно. Он ведь упоминал как-то.       — Они линчуют его. — Эдвард промолчал. — Ты ведь против такого. Почему ты согласился?       Конечно, можно было сказать, что Эдвард не убьет никого лично, его роль – только дать имя. А остальное – на совести индейцев. Но это была бы трусливая позиция. Правда же заключалась в том, что его сделали инструментом казни. И он не стал бы прятаться за отговорками. Эдвард вздохнул.       — Адли прав, мы в долгу перед ним. К тому же нам полезно укрепить союз со стаей. Но главное – сама ситуация. Будто жизнь этой девушки ничего не стоит. Это неправильно. Ее семье отказали в правосудии. Можно помочь им найти ответы, но не так, как хочет Билли.       — О чем ты?       — Они что-то не договаривают. Почему ФБР не забрали дело?       — Чарли, вроде бы, объяснил.       — Чарли назвал причины, почему такие дела не двигаются. Хотя бы формально назначается агент, который положит папку себе на стол к еще десяти таким же, будет звонить раз в неделю. Помощь не великая, но хотя бы очередь на лабораторные исследования подвинется. Но чтобы они вообще не взяли убийство на федеральной земле? Чарли тоже считает это странным. И еще: десять месяцев – огромный срок даже для лаборатории штата по запросу племенной полиции. Это значит, запрос в самом хвосте приоритетов. Почему так? И почему они пришли к Сэму только сейчас?       Как много вопросов. А мне странным показалось только то, как работает система. И именно это никого не удивило.       — Что будешь делать? — спросила я.       — Искать правду. А дальше – по обстоятельствам.       До резервации Куинолт была всего пара часов пути, поэтому мы спокойно провели вечер дома, уложили Райли спать и постарались не слишком много думать об услышанном. Я следовала совету Чарли: концентрироваться на том, что было в моих силах. Мысленно перебирала список приоритетов, помня верхние строки. Райли. И Эдвард.       Было еще темно, когда его дыхание изменило ритм — глубокий, осознанный вдох, в котором явно слышалась невысказанная мысль, что-то за пределами тишины предрассветного часа. Его прикосновения стали тягучими, нарочито-медленными, в нежности проступила созерцательная, почти печальная методичность. Не ласка. Запоминание. Палец, скользящий по линии ключицы, ладонь, с легким давлением повторяющая изгиб бедра, будто стараясь запечатлеть ощущение в памяти.       — Пора? — выдохнула я, коснувшись кончиками пальцев его щеки, чувствуя под кожей небольшое напряжение челюсти.       — Почти.       Его губы коснулись моего виска, потом — уголка глаза. Тактильный путь, проложенный в неторопливом, почти ритуальном темпе. Я закрыла глаза, позволив себе не думать, просто чувствовать. Прохладная, знакомая твердость его плеча под моей щекой, влажный след на коже, шелковистость коротких волос под пальцами, мерный, ненужный, но такой живой ритм дыхания у моего уха. Скольжение ладоней по спине. Его аромат на сгибе локтя, где кожа кажется тонкой, просвечивающей. Вкус поцелуя.       Затяжной вздох — не знаю, чей — и я в последний раз прикоснулась к его губам, прежде чем отстраниться и обмякнуть на подушках. Эдвард провел ладонью по моему телу вниз, по животу, бедру, к колену. В звенящей тишине это было так громко — шёпот его кожи на моей. Он отвернулся и плавно поднялся. В воздухе парили пылинки.       Я попыталась расчесать пальцами сбившиеся волосы, но быстро сдалась и просто лениво наблюдала, как он собирается, выходит из комнаты и возвращается обратно, роется в шкафу. Такой сосредоточенный, будто готовится к бою.       Четкие спокойные движения, совсем не похожие на вздрагивающее напряжение мышц под кожей, когда я прижималась к ней губами. Заметив мой взгляд, он улыбнулся, подошел ближе, сел на край кровати и протянул руку с расстегнутой манжетой. Я поднялась под пристальным вниманием его потемневших глаз, скользнув пальцами по запястью, застегнула пуговицу. Он протянул мне второе.       — Всегда тяжело уезжать от тебя, — проговорил он.       — Ну, — закончив со второй манжетой, я подняла его руку к своему лицу, прижалась щекой к ладони, ощутила гладкость костяного кольца на коже, — значит, быстрее вернешься.       — Позвони мне, если… — начал он, и я почувствовала, как напряглись мышцы его запястья.       — Эдвард, — аккуратно перебила я, — ты даже полуостров не покинешь. Да и что тут может случиться?       — Привычка, — поморщившись, признался он. — Мне было спокойнее, когда вы оставались в особняке.       — Ты про тот особняк, что в двух минутах отсюда?       Эдвард промолчал.       — Все будет в порядке.       — Ты не против, если я возьму пикап? Вольво будет слишком заметен.       — Конечно.       — Если тебе нужна будет машина…       — Вольво я все равно брать не стану, — парировала я, прежде чем он договорил.       — Да, — Эдвард сделал вид, что задумался, поджав губы. — Собственно, я это и хотел сказать. Не вздумай.       Повернув голову, я укусила его за основание большого пальца. Эдвард засмеялся.       — Он тебе еще понравится.       — Обычно, если мне приходится садиться за руль Вольво, все заканчивается не очень хорошо.       — Если бы ты водила его чаще, статистика была бы другой.       — Предпочту не проверять. Эта машина будто на стероидах. Приделай крылья – и будет истребитель.       — Но это тоже хорошая машина.       — Тоже?       Эдвард поджал губы, поняв, что сказал лишнее.       — «Тоже» подразумевает, что есть ещё одна «хорошая машина» в этом разговоре. Ты что, сейчас похвалил пикап?       — Я оговорился.       — Нет, ты сказал именно это. Признай, ты проникся к старику.       — То, что Розали впихнула в него нормальный двигатель и перебрала всю ходовую, не сделало его спортивным седаном. Устойчивость — да, появилась. Но аэродинамику кирпича, увы, не изменить, — проворчал он с деланной серьёзностью, будто читал технический отчёт.       — И тем не менее, — подсказала я.       — И тем не менее… — Эдвард сдался, выпустив долгий, театральный вздох, — эта груда металлолома хорошо справляется. Да.       — Но он же прекрасен! — воскликнула я, чувствуя, как расплываюсь в самодовольной улыбке. — В нём есть… душа. Характер.       — У тебя всегда были странные вкусы, — покачал головой Эдвард, отступая к двери. — Но не мне жаловаться.       — Почему ты так упорно отрицаешь? Боишься, что «Он» услышит?       — Не понимаю, о чем ты, — бросил он через плечо, но уголок рта дёрнулся.       Эдвард ретировался, ушел заглянуть к Райли. Я накинула халат на плечи, чтобы проводить. Мы вышли в предрассветную мглу. Воздух был чистым и ледяным, пропитанным запахом гниющих листьев и далёкого океана. Небо на востоке лишь чуть посветлело, из чернильного став тяжёлым, серым. Туман висел в низинах, окутывая стволы пихт. Я остановилась у края некрашеного деревянного крыльца, стопами ощущая леденящую влагу досок. Стоя на земле, Эдвард был почти вровень со мной. Было так удобно его целовать.       — Ciao, amore mio, — прошептала я.       — A presto, mia bella, — улыбнулся в ответ он.       К дому не вела ни асфальтовая лента, ни даже накатанная грунтовка. Обе машины оставались в гараже недалеко от особняка. Я смотрела Эдварду вслед, но его силуэт быстро растворился, утонул в серой хмари леса.       Я уже сделала шаг к двери, как вдруг ветер — внезапный, колкий — коснулся шеи, принеся с собой не только холод. Я замерла. Кожа рядом с ухом натянулась, а в горле тут же выступила острая сладость яда. Резко обернувшись, я втянула носом воздух. Ну вот опять. Запах мокрой шерсти, звериного пота и... чего-то кислого, тревожного. Оборотень.       Минута. Две. Обостренный слух улавливал шелест падающей с сосен хвои и отдалённый крик вороны. Ни шороха, ни взгляда из чащи, ничего, что выдавало бы присутствие крупного хищника. Напряжение медленно стекало с плеч, оставляя после себя лишь лёгкую дрожь в пальцах. Ветер, должно быть, принёс эхо старого следа, затерянного в чаще. Решив, что так и есть, я в последний раз окинула взглядом опушку и зашла в дом. Примечание:       До 2013 года племенные суды в США, в силу исторически сложившейся правовой аномалии, были практически лишены возможности привлекать к ответственности не-индейцев, совершивших преступления на территории резерваций. Эта норма была закреплена прецедентным решением Верховного суда 1978 года по делу Олифэнт против племени Суквоимиш. Юрисдикция в таких случаях принадлежала федеральным властям — ФБР и прокуратуре США. Однако на практике перегруженная федеральная система демонстрировала шокирующее бездействие: дела, особенно где жертвами были коренные жители, а улик было мало, часто не возбуждались или расследовались формально. Полиция штатов была столь же бессильна, поскольку резервации имеют статус федеральных земель и находятся вне их компетенции.       Этот «правовой вакуум» усугублялся критической нехваткой ресурсов и технологической изоляцией племенных правоохранительных органов. У них не было прямого доступа к ключевым национальным базам данных, таким как Система индексации комбинированной ДНК (CODIS) или автоматизированная система идентификации по отпечаткам пальцев (IAFIS). Чтобы проверить улики, племенная полиция должна была обращаться к федеральным партнерам или властям штата через бюрократические процедуры, которые могли длиться месяцами. Образцы ДНК и вещественные доказательства годами пылились в очередях перегруженных федеральных лабораторий, а запросы терялись в канцелярской рутине.       Результатом стала ситуация де-факто безнаказанности для не-индейских преступников, действовавших в резервациях. Согласно правительственным отчетам и исследованиям правозащитных организаций, вплоть до конца 2000-х годов федеральные власти отказывались возбуждать дела в более чем 50% случаев тяжких преступлений против коренных жителей, а в отдельных резервациях этот показатель достигал 70%. Особенно тревожной была эпидемия насилия в отношении женщин: около 84% индейских женщин подвергались насилию, что в 2.5 раза чаще, чем женщины других рас, и в 86% случаев, по данным Министерства юстиции, преступниками были не-индейцы, чья фактическая неприкосновенность была гарантирована этой системой (отчет Министерства юстиции США 2016г.). 4200 нераскрытых случаев пропажи без вести и убийства представителей коренного населения зафиксировано на 2010 год.       Ограничения носили и географический характер: юрисдикция племенной полиции заканчивалась на границе резервации. Если преступник скрывался за её пределами, офицеры не могли его преследовать, а были вынуждены надеяться на добрую волю шерифов соседних округов. Более того, до 2013 года племенные суды были ограничены в санкциях даже в отношении членов племени, имея право назначать максимальное наказание в виде всего одного года лишения свободы. Эта норма, закрепленная в Законе о правах индейцев 1968 года, подрывала легитимность племенного правосудия в глазах федеральных властей, создавая порочный круг недоверия.       Трагические истории, подобные описанной, — не исключение, а отражение системного кризиса. Дела Даниэль Линн "Данни" Триб (14-летняя девочка из племени Юпик, которая была изнасилована и убита в 2005 году в брошенном здании на Аляске, в деревне Манилак)*, Энни Мэй Акуч (убитой в 1975 году на территории резервации Пайн-Ридж в Южной Дакоте), дело в резервации Кроу (Монтана), 2000-е гг.: не-индеец изнасиловал женщину из племени, ФБР отказалось возбуждать дело «из-за недостатка улик» — лишь верхушка айсберга. В каждом случае семьи натыкались на стену бюрократического безразличия, расовых стереотипов и прямой дискриминации, годами борясь за возбуждение расследования.       Племенная полиция хронически недофинансировалась на федеральном уровне, испытывая острую нехватку не только современной криминалистики, но и базовых ресурсов: исправных патрульных машин, средств связи, квалифицированных кадров. Часто один офицер отвечал за территорию, сравнимую с целым округом, что делало тщательное расследование убийства или нападения почти невозможным.       Первая попытка разорвать этот порочный круг была предпринята лишь в 2013 году с принятием исторических поправок к Закону о насилии против женщин (VAWA). Они, при соблюдении строгих процессуальных условий, впервые за более чем 35 лет предоставили племенным судам право осуществлять уголовное преследование не-индейцев в делах о домашнем насилии, преследовании и нарушении запретительных приказов на территории резерваций. Это был прорыв, но его рамки оставались узкими, не покрывая, например, преступления, совершённые незнакомцами.       Широкое общественное осознание масштабов национального позора пришло с движением MMIW/MMIP (Пропавшие и убитые женщины и представители коренных народов), которое вывело проблему на первые полосы. Законы Саванны (2017) и Ноут-Ивейша (2020) стали следующими шагами, направленными на создание национальных протоколов по поиску пропавших и улучшение координации между десятками разрозненных правоохранительных юрисдикций.       Таким образом, действие главы, разворачивающееся в 2009 году, попадает в самую сердцевину этой мрачной эпохи. Это время, когда правовая система США де-факто отказывала целым общинам в защите, а для семей жертв обращение к помощи старейшин, духовных лидеров или даже частных лиц зачастую оставалось единственной, отчаянной попыткой добиться справедливости, которую государство обеспечить не могло или не хотело. *Тут, наверное, нужно уточнение, что на Аляске нет резерваций как таковых, есть т.н. «деревни по закону ANCSA». Но правовой статус и юрисдикция там еще более запутанные и приводят к подобным коллапсам, поэтому этот случай я тоже включила.