Игры, в которые играют хладные

      Я пересказала Эдварду события прошедшего вечера, поделилась тем, что удалось узнать о стае.       Он не перебивал, молча слушал, почти не шевелясь. Тело будто окаменело, и только глаза оставались живыми – горящими невысказанными мыслями и сдерживаемыми эмоциями. Ни звука, ни движения.       Крутя кольцо на пальце, я подождала пять секунд. Десять. Воздух в комнате загустел.       — Можешь сказать что-нибудь? — попросила я. — Мне просто удостовериться, что у тебя не инсульт.       Он издал хрип, провел ладонями по лицу и протяжно выдохнул. Пошевелился – уже хорошо.       — Белла, — тихо проговорил он, — ты впустила его в дом.       — Да.       — На расстояние вытянутой руки. В замкнутом пространстве.       — Сет хорошо владеет собой. Мы уже встречали его в лесу, и он был абсолютно спокоен, да и Эмметт говорит, что с ним никогда не было проблем.       — Почему он пришел сюда? — голос Эдварда звучал беззвучным задушенным шепотом, но в нем сквозил стальной лязг. — В наш дом. Прямо к порогу. Когда меня не было.       Он говорил тихо, но широко распахнутые глаза и вздымавшаяся от быстрого дыхания грудь резко контрастировали с голосом. Прямо как Элис, когда та видела жуткие варианты будущего. Возникло ощущение, что сейчас он не со мной, не в этом моменте, а где-то в прошлом, где случается беда.       Взгляд метнулся к двери, и вслед за ним все тело повернулось и даже подалось вперед.       Ой-ей.       Я подошла ближе, вложила руку в его ладонь. Пальцы сжались, крепкой железной хваткой — на долю секунды стало больно. Он тут же ослабил хватку, будто обжегся, но не отпустил. Я не дернулась, напротив, сжала его пальцы в ответ, чтобы ему не надо было прятать свой страх от меня. Вдохнула глубже, надеясь передать ему свой темп.       — Все в порядке, — медленно, четко проговорила я, не отводя взгляда от его глаз. — Ничего не случилось. Опасности не было.       Я коснулась его лица, погладила по щеке, напряженной челюсти, скользнула ладонью по шее и сжала плечо – твердое, будто каменное. Еще раз глубоко размеренно вдохнула и выдохнула.       Взгляд медленно сфокусировался на мне. Потом он моргнул, раз — два, как бы прогоняя видение.       — Вот здесь я бы поспорил, — наконец проговорил Эдвард.       Сарказм, прямой ответ на мою последнюю реплику. Хорошо. Очень хорошо.       — Да, это ожидаемо. Давай.       Я улыбнулась, и его лицо смягчилось. Не улыбкой, просто что-то темное отступило, возвращая его ко мне. Дыхание стало ровнее. Он отпустил мою руку, сжал кулаки и с усилием разжал, напряженно выпрямив пальцы. Тихо вздохнул, закрыв глаза.       — И что Райли? — спросил он.       — О, это самое интересное. Она будто… стала ребенком. В смысле, не летчиком-испытателем или полукровкой, над которой все время витает какая-то опасность, и поэтому она окружена стеной телохранителей. А просто маленькой девочкой. Обычной, в обычном мире. Даже ее поведение изменилось, ее голос. Она съела свой ужин, потому что рядом кто-то, кто не смотрит на нее как на бомбу с часовым механизмом. Они с Сетом даже вымыли посуду.       — И Райли тоже?       — Да. А потом они просто смотрели фильм на диске. Было так похоже, что она встретила кого-то равного, понимаешь? Похожего на нее. Другого необычного ребенка, который считает ее нормальной. И это позволило ей перестать быть маленьким взрослым.       — Мне не нравится, к чему ты ведешь.       — Мне кажется, мы делаем что-то не так, Эдвард. Она растет в изоляции, как тепличный цветок. А я хочу, чтобы она стала самостоятельным взрослым, понимаешь? И для этого ей нужно узнавать мир с разных сторон. Общаться с разными людьми, дружить, спорить, играть. В разумных пределах, конечно.       — Хм. А я бы хотел, чтобы она дожила до того времени, когда станет взрослой.       — О, да перестань!       — Оборотни опасны.       — Хладные – тоже.       — Я знаю, ты видишь в них людей, но они не владеют собой. Стоит слегка разозлиться, испугаться, и волк прорывается наружу. Ты же знаешь, как Сэм ранил Эмили.       — А Джаспер едва не растерзал меня из-за капли крови. Что теперь? Изолируем Райли и от семьи тоже?       Эдвард не ответил. Он поджал губы, но не потому, что ему нечего сказать. Взгляд и играющие желваки на лице выдавали напряженную работу мысли, яростную, но бессильную.       — Думай вслух, пожалуйста, — попросила я.       — Я против. Я готов поссориться из-за этого. Но я не хочу, чтобы ты думала, что я не доверяю твоим решениям.       — Но ведь это означает именно это!       — Поэтому я и молчал!       Черт возьми! Мы же как-то выживали почти год без его опеки, и у нас все было в порядке! Я почти сказала это вслух. Представила его лицо и на секунду даже испытала удовлетворение от мысли, как это уязвит его, но только на секунду. Она прошла достаточно быстро, чтобы я успела остановить себя, прикусив язык. Больно. Настолько, что рот наполнился ядом, и я поперхнулась им.       — Вслух, — попросил Эдвард.       Я покачала головой, продолжая кашлять. Это бы не просто уязвило его самолюбие, а по-настоящему причинило боль. Захотелось стукнуть себя.       — Ничего, — прохрипела я. — Просто злобная нечестная мысль. Прости.       Вздохнув, я опустилась в кресло. Эдвард сел напротив, склонившись, провел ладонью по голове – знакомый жест. В моменты растерянности или беспокойства он раньше лохматил свою шевелюру, теперь ее остатки тихо скребли о пальцы. Плечи поднялись и опустились от глубокого вздоха.       — Я иногда впадаю в паранойю, я знаю, — он смотрел себе под ноги и хмурился. — Каждый раз я одергиваю себя, спрашиваю, действительно ли это опасно. Напоминаю себе, что ты бессмертна, а Райли – не хрупкий человеческий ребенок. Что ты можешь справиться с очень многим. Но это не тот случай, когда я преувеличиваю, Белла. Это абсолютно реальная угроза.       — Думаешь, я бы подвергла Райли опасности?       — Нет. Но думаю, ты искренне веришь, что опасности не было. И с этим я категорически не могу согласиться.       Минуточку. Я прокрутила в памяти все, что он сказал, еще раз, и спор о Сете отошел на второй план. «Не тот случай, когда я преувеличиваю». А бывают такие случаи? И он их замечает? Но он не говорил ни о чем таком. Значит, он разбирается с ними сам, молча. Звучит как постоянная непрекращающаяся работа. Господи, Эдвард, сколько катастроф разыгрывается в твоем воображении каждый день?       Я вспомнила его лицо, когда он услышал о моей стычке с оборотнем. Его медленные движения, будто преодолевающие какое-то сопротивление. Борьба на его лице, когда он заставил себя принять мое объяснение и не развивать тему. Контроль. В каждом слове и жесте. Он и к себе применял те же радикальные меры, что пытался наложить на окружающий мир. Рамки, предсказуемость, осторожность. Минное поле до самого горизонта, где нельзя ни на миллиметр сойти с тропы. А я предлагала ему станцевать.       — Ладно, — сдалась я. — Но ты сам объяснишь Райли, почему запрещаешь ей дружить с единственным ребенком, с которым это было бы возможно.       — Ты ведь будешь на моей стороне в этом вопросе, Белла?       — Да. Конечно.       Я встала, чтобы пойти к своему столу, к такому повороту разговора я не была готова, мне нужно было подумать. Эдвард поймал меня за руку, заставляя остановиться, но ничего не сказал. Вздохнув, я обернулась и встретила немой вопрос в его взгляде. Сердце сжалось от понимания, что он тонет. Нерушимый снаружи, он каждый день отравляет себя страхами изнутри. Но как бы жестоко это ни звучало, я не могла его утешить. Мне требовалось, чтобы он победил своих демонов, а не кормил их, утаскивая на дно и нас тоже.       — У нас был трудный разговор с Райли. Я сказала, что ее рыбки никогда не увидят море, и она решила, что я говорю о ней. Что это она живет в аквариуме и смотрит на мир сквозь стеклянные стены. — Он почти не изменился в лице, но уловил смысл, это читалось. — Я с тобой. Даже если не согласна. Ты боишься за нее, я понимаю. Я тоже боюсь. Но нам нужно придумать, как раздвигать эти стены для нее, иначе она вырастет, веря, что каждый уголок мира враждебен и никому нельзя верить. А как можно быть счастливым в таком мире? — А счастлив ли ты, Эдвард? Я не решилась спросить. — Пообещай мне подумать об этом.       — Обещаю.       Я сделала пару шагов к нему и, наклонившись, поцеловала его в щеку. Мышцы под моими пальцами немного расслабились.       — Спасибо. Но не затягивай с этим. Она взрослеет очень быстро. На ее вопросы уже очень сложно отвечать.       Эдвард кивнул. Как помочь? Как убедить разум, наученный потерями, что миру можно доверять? Хотя бы иногда.       — О чем ты думаешь? — спросил он.       — Не знаю, как сказать это.       — Тогда покажи.       А как показать этот хаос в голове? Клубок из десятков оборванных мыслей. И все только запутывают сильнее. Ни единого ответа. Показать это? Не протолкнуть к нему мысль, а… впустить внутрь?       Я взяла лицо Эдварда в ладони и закрыла глаза. В последнее время я могла почувствовать его, даже когда он не концентрировался на мне, это стало привычным фоном его присутствия. Установить связь — тоже не сложно. Но дальше…       Елеазар говорил, что щит – воплощенная подростковая неуверенность, средство защиты от мира, питаемое страхом. Это у нас с Эдвардом общее. Если я прошу его ослабить контроль, не будет ли честно начать с себя? С щита.       Подростковых тревог оказалось достаточно, чтобы придать ему форму, а события последних лет укрепили и расширили его. Позволить кому-то проникнуть сквозь эту линию обороны значило отказаться от любой защиты. Полная уязвимость, обнаженное трепещущее сердце в чужих руках. Если с кем-то это и возможно – то только с Эдвардом: как бы ни менялось все вокруг, сколько бы раз ни перевернулся мир с ног на голову, любовь Эдварда оставалась единственной константой в нем.       Тепло окружало меня, почти осязаемо, как жар от огня в камине, оно обволакивало постоянным подвижным присутствием с головы до ног, струилось по пальцам, касалось век, шевелило волосы. Я подпустила его так близко, как могла, не закрывалась, не пряталась, ощутила каждой клеткой. И вдохнула. Тепло разлилось внутри.       Легкое движение под пальцами подсказало, что выражение лица Эдварда изменилось. Я выдохнула, но тепло осталось во мне.       Я не стала ничего скрывать. Ни боли от мысли, что раны Эдварда по-прежнему открыты; ни страха, что они сделают его снова живым привидением, как называла это Элис, или камнем – Ирина; ни тревоги о том, справляемся ли мы как родители; ни парализующего бессилия и постоянного чувства недостаточности.       Но там были не только они. Лицо Райли, ее иронически приподнятая бровь — точь-в-точь как у него, отчего сердце сжималось от нежности даже при воспоминании. Там пьянящее ощущение на кончиках пальцев, касающихся его кожи – нежное, подрагивающее, отвлекающее, зовущее склониться ниже, почувствовать больше. Распирающий грудь восторг, когда он сказал, что гордится мной. И все звучало одновременно.       Включая неспособность дышать, когда мысли возвращались к книге.       Щит резко захлопнулся, и я содрогнулась от холода, хлынувшего внутрь. И в тот же миг почувствовала руки Эдварда на моих бедрах. Твердые. Надежные.       Я невольно застонала, зажмурилась и потерла глаза. Такого я раньше не делала. И щит снова казался жестким и неподатливым. Совсем как в первый раз.       — Я… совсем запутался, — признался Эдвард.       Ну еще бы. Тихий, чуть громче дыхания, смешок сорвался с губ. Добро пожаловать в мой ненормальный мозг, надеюсь, пребывание у нас будет комфортным.       — Я тоже.       Пальцы наткнулись на складку его рубашки, на твёрдый выступ плеча под тканью. Практически на ощупь я опустилась на диван рядом, откинулась назад и, щурясь, постаралась открыть глаза. Эдвард смотрел на меня, сидя вполоборота, и выглядел совсем сбитым с толку.       — Прости, — сказала я, положив руку ему на плечо. — Я не собиралась подбрасывать тебе еще одну загадку. Наверное, мне самой нужно обдумать это еще немного.       — Что именно?       — Все. И, возможно, одновременно.       — Это мне знакомо, — усмехнулся он и наконец расслабился, откинувшись на спинку.       — Серьезно?       Эдвард кивнул. Я подвинулась, чтобы лучше видеть его лицо. Ноги привычно устроились у него на коленях, и его ладони легли поверх них.       — Отчасти дело в том, как работает мозг хладного. Как телевизор на всех каналах сразу.       — То есть это у всех так?       — В той или иной степени.       — Вот черт! — выдохнула я. — А я-то думала, что стала совсем чокнутой!       Эдвард засмеялся, рука на моем бедре вздрогнула, большой палец принялся выводить круги. Щекотно и так обыденно. Было бы и все остальное столь же просто.       — Но, — помолчав, снова заговорил он, — ты в смятении не из-за этого.       — Да, проблема не в количестве мыслей, а в их содержании. Тебя ведь они тоже одолевают, верно?       Он вздохнул. В глазах промелькнула знакомая усталость.       — Наверное… это просто плата за опыт.       — Недешево. Я могу как-то помочь тебе?       Эдвард помолчал, остановив взгляд на чем-то невидимом перед собой. Пальцы продолжали чертить теплом короткие плавные линии. Хотелось протянуть руку, прикоснуться, но я решила не отвлекать его – слишком важен ответ.       — Мне понравилась мысль о константе,— наконец заговорил он. — Я согласен. Это как маяк в шторм. Опора. Ты и я. Пока есть мы, все остальное можно преодолеть.       — Не думала, что ты это услышишь.       — Это было очень четко. Прямо перед самым водоворотом. Как вспышка. Что ты сделала, Белла?       — Я пыталась убрать щит. Совсем. Перестать быть отдельной. Это оказалось сложнее, чем выдержать атаку Кейт. Сложнее, чем укрывать тебя и Райли одновременно. Контроль… от него не так-то просто отказаться.       Контроль.       Озарение пришло неожиданно с рефлекторным глубоким вдохом. Я… тоже? Мы не одинаковы, но сходство слишком очевидно, чтобы его не замечать. Как можно быть столь схожими и в то же время настолько разными, что это порождает ссоры без возможности договориться? Так в чем же разница? Слишком сложно.       Пальцы Эдварда замерли. Подняв глаза, я увидела, что он хмурится.       — В чем дело? — спросил он.       — Кажется, мы не в порядке. Но мы – два сапога пара.       Его брови приподнялись, но он ничего не ответил. Казалось, ответ витает в воздухе прямо передо мной, но мне никак не удается ухватить его. Как тихий шепот, в котором не удается расслышать слова. Но если мне так тяжело отпустить, то каково же ему? А ведь он делает это. Когда дает мне пространство. Когда признается в паранойе и том, как борется с ней, когда просит остаться на его стороне. Какое огромное доверие. А я не поняла.       Подняв его руку, я примостилась у него под мышкой и легла щекой ему на грудь.       — Прости.       — За что? — спросил его растерянный голос у меня под ухом.       — И спасибо.       Он немного помолчал, а потом тихо вздохнул и обнял меня, прижимая теснее. Подбородок упёрся мне в макушку, дыхание наконец выровнялось, слившись с моим.       — С тобой не соскучишься, Белла, — с улыбкой в голосе сказал он.       Да, вот теперь все правильно. Я разгладила складку на его рубашке, чувствуя под ладонью знакомые очертания и с наслаждением вдыхая его запах, различая в нем резкие, отдающие медью, ноты после ссоры и испуга. В груди сдавило. Я повернула голову поцеловать его, и на губах остался горьковатый привкус городской пыли, впитавшейся в ткань.       — Расскажи мне про Абердин, — попросила я тихо.       — Пока остается только ждать.       — Чтобы?..       Я отстранилась, чтобы видеть его лицо, усталое, хмурое. Пальцы скользнули по спине и принялись с приятной щекоткой рассеянно перебирать мои волосы.       — Хочу попытаться сделать все законно.       — Ты нашел убийцу?       Эдвард кивнул, и по его лицу промелькнула тень. Не похоже на удовлетворение человека, сделавшего свое дело.       — Она действительно этого не хотела. Просто случайность. Понести наказание по закону – это одно, но стать козлом отпущения за все обиды, нанесенные системой индейцам, — совсем другое.       Все-таки она. И явно не законченная злодейка, раз вызвала у Эдварда сочувствие. Люди вообще нечасто бывали ему симпатичны – слишком много недоброго роилось в их мыслях. А здесь случай иной, по крайней мере, не настолько мрачный, чтобы он пустил дело на самотек.       — Кто она?       — Коллега. Работает в том же супермаркете. Она подворовывала из кассы.       Картинка сложилась легко, банальная и оттого еще более нелепая.       — Дай угадаю. Девушка пригрозила ее выдать.       — Ссора, паника, слишком резкое движение, — его взгляд остановился на чем-то невидимом. Он слегка потянул за локон, накрученный на палец, отпустил и погладил по спине. Я предположила, что он буквально видел случившееся в мыслях убийцы, поэтому образ так ясен. А это значило, что он не покидает ее разум. — Две загубленные жизни.       — Она сожалеет?       — Отчаянно. Ее мысли до сих пор — один сплошной визг ужаса и раскаяния. Она не спит. Видит ее лицо.       — Но не настолько, чтобы сознаться.       — Определенно. Слишком велик соблазн избежать наказания. Ее ДНК не будет в базе, да и частная лаборатория не имеет к ней доступа. Но анализ покажет, что образец принадлежит женщине не из племени. Может быть, это заставит федералов пошевелиться.       — Но Чарли сказал, им нужен подозреваемый. И улики.       — Улики есть. Багажник ее машины все еще пахнет кровью. Слабо, видимо, она его вымыла, но эксперт найдет следы. Крем для рук она покупает один и тот же. И узел на шнурке.       — А этого достаточно?       — Не уверен. Больше похоже, что все это косвенно. Но это все, что есть.       — И что делать?       Эдвард провел рукой по лицу, поскреб макушку ногтями.       — Не знаю. Я не слишком понимаю, как работает система в таких случаях. Мне нужен Чарли, но он шериф. Если он будет знать имя или какие-то детали расправы, он не сможет промолчать. И тогда все станет еще сложнее.       Да, Чарли бы не стал марать значок, промолчав о преступлении против даже явного злодея. Что уж говорить о таком случае. Поэтому ему не говорили практически ничего, даже не упомянули, что это могла быть случайность. Куинолты совершат свою месть, и скорбящие близкие попадут за решетку, еще одна беда. Вот так дилемма. Мы снова станем врагами, а Чарли – лицом неравенства перед законом. С другой стороны, готовы ли они зайти так далеко?       — А может быть, это и есть выход? — медленно проговорила я, ловя зародившуюся мысль. — Ты сказал, что не хочешь участвовать в линчевании. Может быть, если Чарли будет в курсе, это удержит куинолтов от убийства? Он же не станет покрывать преступление. Но он сможет... направлять процесс. Насколько я поняла, когда виновен индеец, система таких сбоев не дает. Значит, она может работать. Нужно только правильное давление, вы ведь уже делали что-то подобное.       Эдвард задумался. Я видела, как в его голове щелкают шестеренки в попытке собрать во что-то дельное мои рассуждения. И просто ждала, водя пальцами по его ладони и запястью.       — Может сработать… но только если мы будем держать всё под контролем. А это значит, что нам придётся лезть гораздо глубже, чем я хотел. И если мы не дотянем — всё развалится. Чарли тоже не всесилен.       — А их бы это устроило? Куинолтов. Если убийца понесет наказание по закону.       — Они изначально хотели именно этого. Да, думаю, это разрубило бы узел. Она получит несколько лет тюрьмы, но останется жива, а семья девушки избежит новых потерь.       — Но нужен Чарли, чтобы понять, как действовать.       — А если мы его привлечем, уже не сможем повернуть назад. Думаю, для начала стоит дождаться результатов анализа и направить еще один запрос ФБР от племенной полиции.       Его губы слегка скривились, а взгляд на мгновение ушёл в сторону, будто он сам не слишком верил, что этого будет толк. Скорее отсрочка. Если ФБР отвечает на запросы только через три месяца, едва ли мы сможем ждать так долго. Я промолчала. Он это знал.       Взгляд упал на розы, оставленные на столике у двери. Черт, я забыла поставить их в воду. Он привез цветы — трогательный жест обыденной заботы, который я совершенно проигнорировала.       — Спасибо за букет, — пробормотала я, надеясь, что его не обидело такое невнимание.       Эдвард поморщился. Он явно не так представлял себе возвращение домой. На столике осталась пара лепестков и капли воды, когда я подняла букет. Стебли были влажными. В Форксе ночью не купить цветов, похоже, они проделали долгий путь, но Эдвард каким-то образом позаботился, чтобы они не завяли.       — Я редко тебе их дарю, да?       — Не знаю, — я улыбнулась в бутон, вдыхая аромат. — А какая периодичность считается нормальной?       — Я тоже не в курсе.       — По-моему, ты все делаешь правильно.       Он не ответил. Просто смотрел на меня через комнату. А я понимала, что не хочу больше слов. Ни одного. Мы оба выдохлись. Но молчание было уютным и странно объединяющим — в нем присутствие рядом чувствовалось особенно ясно.