Одеяло ублажало

Одеяло в тонком хлопковом пододеяльнике в голубой цветочек лежит неподвижно, как и положено обычным постельным принадлежностям, вот только его никак нельзя назвать обычным. Потому что одеяло ждёт, когда человек уснёт. Тот не всегда засыпает сразу, иногда долго и беспокойно ворочается, иногда — просыпается, увидев плохой сон, и трогать его без тщательной подготовки к ритуалу явно чревато какими-нибудь нехорошими последствиями. Поэтому одеяло терпеливо выжидает, чувствуя всем собой, как замедляется чужая грудная клетка, как выравнивается дыхание, как тело расслабляется, погружаясь в полноценный и качественный сон. Если бы одеяло умело говорить, оно бы сказало, что человек под ним прекрасен. Так как разговаривать ему нечем, оно выражает своё восхищение иначе. Одеяло осторожно приходит в движение и ползёт вверх. Тканевые края аккуратно убирают разметавшиеся тёмные волосы со спокойного лица, оглаживают невесомо веки и усыпанные родинками нежные щёки, обводят по контуру мягкие губы. Спускаясь ниже, ласкают шею, словно странные шероховатые подушечки пальцев, потом, огладив плечи, стекают на грудь. Трут соски, пока те не превращаются в твёрдые горошины, а человек не издаёт первый невнятный звук. Помедлив, одеяло ползёт ниже, обнажая худой живот и гладкий пах. Член лежит на бедре, спокойный и беззащитный, и одеяло очень осторожно обхватывает его и почти робко сжимает. Удостоверившись, что человек не собирается открывать глаза, одеяло становится смелее. Проходится скручивающими движениями по всей длине — напор и сила выверены опытным путём: раньше человек просыпался от слишком резкой стимуляции, теперь же он лишь растекается по постели, иногда непроизвольно толкаясь бёдрами навстречу дразнящим касаниям. Скорость постепенно увеличивается, приводя член в состояние полной боевой готовности, но обнажившуюся головку трогать нельзя — слишком чувствительная. Приласкав член, одеяло обнимает человека за ноги и разводит их в стороны, мягко, но настойчиво раскрывая. Человек гибкий и легко тянется, а мышцы под одеяльной хваткой приятно вибрируют. Одеяло напоследок оглаживает сильные икры и крепкие бёдра, а после ныряет под ягодицы. Облепляет их, мнёт, потом приподнимает таз и тычется свободным концом между ног, скручиваясь для этого в жгут, но проникнуть не получается. Тогда оно осторожно переворачивает человека, укладывая его на бок, сгибает одну его ногу в колене и тянет к груди. Ягодицы снова разводятся в стороны, и кончик одеяла опять толкается между ними, впрочем, уже не пытаясь проникнуть, только оглаживает вход лёгкими, как пёрышко, касаниями, которым человек выгибается навстречу. Не переставая стимулировать нежное и отзывчивое, одеяло другим концом возвращается к члену, который всё ещё предвкушающе напряжён. Он крепчает ещё больше по мере того, как нажим на него усиливается, и вот уже бёдра едва уловимо двигаются туда-сюда, словно стремясь получить больше с обеих сторон. В какой-то момент одеяло покидает гостеприимно раздвинутые ягодицы и, размахнувшись, оставляет удар на одной из них. Человек стонет, его член становится совсем мокрым, и одеяло бьёт снова. Раз, другой, третий, пока ягодицы не приобретают розовый оттенок, а выделяющаяся непрерывным потоком смазка не пропитывает пододеяльник насквозь. Один край тканевой руки ползёт по промежности и нажимает на точку за входом — в ту же секунду человек, не просыпаясь, вскрикивает и заливает край одеяла вязким и терпким. Ткань жадно впитывает каждую каплю его чистого удовольствия, а после осторожно вытирает обмякший член. Пару секунд на одеяле ярко выделяются влажные пятна, а после они впитываются, не оставляя после себя ни следа. Если бы одеяло умело сыто урчать, оно бы именно этим сейчас и занималось. Так как такая функция ему тоже недоступна, оно бережно переворачивает на славу потрудившегося человека на спину и благодарно укрывает его сверху, подвернувшись с обеих сторон, чтобы он не замёрз. До следующей ночи оно будет обычным одеялом лежать и ничего не делать, но как только на часах высветится полночь, оно проснётся, а вместе с ним проснётся голод. Они с человеком проведут ещё много жарких ночей, и, быть может, однажды этого хватит для того, чтобы Антон превратился обратно.