А что, если...

Нагито вскакивает в постели. Сердце вот-вот вырвется из груди, в висках стучит, он не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Футболка липнет к влажному от холодного пота телу. Комаэда стискивает покрывало, дикими глазами обводя взглядом комнату. Кошмар. Очередной кошмар. Паника понемногу отпускает, но от того, что увиденные во сне события он действительно пережил, пусть и много лет назад, легче не становится. К глазам подступают слезы, его бьет дрожь. Сегодня он точно больше не уснет. По крайней мере, один. Но Хината-кун, замечательный, прекрасный, добрый Хината-кун, уже пару раз пускал его к себе, когда кошмары стискивали Нагито мертвой хваткой. Пускал и не ругал, успокаивал, обнимал, даже разрешил ночевать в своей постели, рядом. Хината-кун заботится о нем так ласково, что Нагито даже перестал бояться кошмаров. Ведь это значит очередную встречу с Хаджиме, который всегда так добр к нему и даже позволяет оставаться в его комнате, пока спит, несмотря на то, что они находятся в убийственной игре и Комаэда явно не кажется тем, кому стоит доверять. Но Хаджиме доверяет. И нет, Нагито никогда, ни за что не предаст это его доверие, он дорожит им, как самым драгоценным сокровищем на свете. Комаэда выскальзывает на улицу. Лишь бесконечные звезды освещают аллею, на которой стоят коттеджи. Тихо плещется где-то вдалеке вода, воздух, прохладный и соленый, немного отрезвляет перепуганного Нагито. Зажмурившись и набрав полные легкие кислорода, он уже более уверенно минует пустой коттедж (прости, Бьякуя, честное слово, это должен был быть я) и подходит к другому, очень-очень знакомому, при виде которого сердце начинает стучать быстрее. Он бывал здесь много раз, и все же на губах появляется улыбка, а грудь наполняется чем-то, что можно назвать лишь надеждой. Нагито поднимает руку, чтобы постучать... и замирает. Погодите, который сейчас час? Судя по тому, что уже полностью стемнело, а светать еще и не начало — часа два ночи. Хаджиме наверняка спит, и будить его так внезапно и резко не хочется. Тем более, что Комаэде уже стало немного легче. Поистине, Хаджиме — абсолютное спокойствие и, быть может, абсолютная Надежда. Ведь как иначе объяснить, что одна мысль о нем способна привести Нагито в чувство? Впрочем, Комаэда отлично понимает, что именно чувствует к Хаджиме. Но только, если Хаджиме об этом узнает, надежда в мгновение ока превратится в отчаяние. Чудо, что Хината-кун желает с ним дружить и проводит столько времени именно с ним, а не с более достойными этого Ультимейтами. Что не возненавидел его после первого суда. И совершенно невозможно, чтобы он был влюблен в такого, как он, Нагито. Хината-кун ни за что не выберет мерзкое и противное существо, съехавшее с катушек, никчемное и жалкое, да еще и способное принести страшное невезение. Нагито выдыхает. Уйти или остаться? Если Хината-кун не спит, то, наверное, пустит его. А если спит, Комаэда не будет мешать ему. Может, аккуратно заглянуть в окно и проверить? Тем более, Хаджиме неплотно закрыл жалюзи, и Нагито не раз видел его спящим, так что ничего плохого в этом нет... Он просто взглянет одним глазком, проверит, и все. Учитывая, что свет выключен, наверное, Хината-кун все же спит, но... Нагито так хочется посмотреть на него. Хотя бы секунду. Один его вид успокоит его на всю оставшуюся ночь. Комаэда на цыпочках подходит к окну и осторожно смотрит сквозь полосы жалюзи... ...да так и застывает на месте. Хаджиме не спит; определенно не спит. Но он в кровати, лежит поверх светлого постельного белья, под которым ему, видимо, слишком жарко. И... ...явно занимается чем-то непотребным. Нагито сглатывает. Ему не стоит, определенно не стоит смотреть на это, нужно уйти как можно скорее, пока Хаджиме не заметил его. Вот только ноги отказываются слушаться, а глаза — отрываться от открывшейся им картины. Наверное, удача снова играет с ним шутки, потому что такое доводится видеть лишь раз в жизни. Густые брови Хаджиме сведены, он жмурится, темные ресницы чуть подрагивают. Он то закусывает нижнюю губу — пухлую, слегка влажную, то приоткрывает рот, чтобы выпустить короткий, резкий выдох. Грудь раз за разом вздымается от тяжелого дыхания — ох, Хаджиме, наверное, уже на волоске. Глаза Нагито, бесстыжие и наглые, опускают свой взгляд ниже по смуглому торсу, на который ровными полосами ложится лунный свет. По животу, по дорожке волос, и... ох-х... Спазм, нестерпимо жаркий и сладкий, едва не сбивает Нагито с ног. Он уже видел Хаджиме полуголым, когда они ходили купаться, но полностью голым — никогда. И даже не думал, что когда-то узнает, какой у Хината-куна... В комнате довольно темно, но у Нагито острое зрение. Достаточно острое, чтобы разглядеть очертания плоти, по которой Хаджиме водит ладонью. Вот это размер... Комаэда невольно сглатывает. Он не раз представлял, как Хината-кун берет его, как опускает на колени, вынуждая взять в рот — но не ожидал, что в реальности его член окажется даже прекраснее, чем в фантазиях. Хаджиме немного длиннее и шире, чем представлял Нагито, немного загибается к животу — хах, его возлюбленный уже совсем на пределе. Насколько он, наверное, сейчас твердый и горячий... Головка у него большая, и Нагито, словно в замедленной съемке, наблюдает, как шаловливый лунный лучик лукаво поблескивает на медленно стекающей с нее капле. Ладонь у Хаджиме двигается быстро, резко, чуть ли не дергает — м-м, Хината-кун любит погрубее? Впрочем, ему наверняка уже не терпится достичь разрядки. Заворожённый зрелищем, Нагито не сразу осознает, как сильно сводит у него между ног. Он невольно накрывает себя через трусы — и едва не ахает. Он и не помнит, когда в последний раз так возбуждался, а при виде Хинаты-куна внизу у него часто становится неспокойно. Фантазия, как всегда живая и яркая, несет Нагито вперед. Вот бы заглянуть к Хаджиме сейчас. Предложить помочь. У него много опыта с самим собой, ловкие руки, он обязательно сумеет применить свой рот и способен принять в себя почти что угодно, почти без подготовки. Он позволит Хаджиме использовать его в свое удовольствие, для разрядки, хотя бы на одну-единственную ночь, делать с ним все, что Хината пожелает — только бы прикоснуться к его разгоряченному телу, к пылающей каменной плоти, попробовать на вкус, почувствовать внутри и сделать возлюбленному очень-очень хорошо, потому что как же он хочет, чтобы Хаджиме было хорошо, и если он сможет хоть разок ублажить его, то его, Комаэды, жизнь будет прожита не зря. Ведь разве в таком удовольствии не рождается своего рода Надежда?.. Рука у Хинаты вздрагивает — еще чуть-чуть, еще немного — и Нагито закусывает губу, позволяет себе помечтать о том, как эта плоть наполняет его сладким жаром, заполняет собой ту пустоту, которую Комаэда каждую ночь тщетно глушит собственными пальцами. Может, с Хаджиме внутри он наконец-то ощутит себя целым и значимым хоть сколько-то. Забудет обо всем, кроме любимого Ультимейта, ненадолго разделившего с ним частичку себя. Хаджиме вздрагивает, прогибается в спине — и Нагито замирает. Будто во сне, смотрит, как на ладонь и живот Хинаты брызгает белесая жидкость. Светлая, она завораживающе контрастирует с его бронзовой кожей. У Нагито слабеют колени. Так хочется собрать все это языком. Хаджиме, наверное, терпкий и соленый на вкус, и, может, сочтет Комаэду мерзким извращенцем за подобное, но для Нагито в Хаджиме нет ничего мерзкого, и любое прикосновение к нему для него — настоящая надежда. Хаджиме вдруг поворачивает голову — и, резко опомнившись, Нагито ныряет вниз, под окно. Сердце оглушительно грохочет, Нагито накрывает его рукой, пытаясь заглушить, а другой зажимает себе рот. Заметил ли его Хината-кун? Тело сковывает ужасом. Сейчас он выйдет, схватит Нагито за шкирку и швырнет его прямо в воду. И действительно, Комаэда это заслуживает. Кем он себя возомнил, чтобы наблюдать, как такой прекрасный Ультимейт ублажает себя? Как он посмел думать, будто достоин видеть сокровенную часть тела Хаджиме, мечтать, чтобы когда-то ему довелось этой части коснуться? Нет, Нагито обязан наказать себя за подобное. Даже если Хаджиме сделает это сам, Нагито накажет себя хуже. Однако ничего не происходит. Никто не выходит, чтобы казнить его, Нагито, так, как не смог бы казнить Монокума. Наверное, Хаджиме не заметил его, или решил, будто ему показалось, и лег спать. Комаэда рвано выдыхает в собственную ладонь. Сердце все еще стучит, тело горит, колени дрожат, а внутри так нестерпимо пусто, а между ног все горит, а в голове все еще отчетливо, словно в фильме, прокручивается увиденная только что сцена... Комаэда не помнит, как доползает до своего коттеджа. Падает на кровать, уже давно напрочь забыв о кошмаре. Он мерзкий, извращенный и грязный, он не должен делать этого — но руки тянутся вниз, там, где жарко и пусто. Нагито быстро облизывает два пальца, а потом входит ими в себя ими — резко и грубо, как он того заслуживает. Хаджиме наверняка бы тоже не щадил его, думает Нагито, размашисто двигая внутри рукой. Особенно, если бы узнал, чем он занимался сегодня, всего минут десять назад. И чем занимается сейчас. Но мозг отчего-то даёт Нагито совсем другие картины, воспоминания. Хаджиме, который всегда смотрит на него так внимательно и пытается понять. Хаджиме, который заступается за него перед остальными, проводит с ним время и выслушивает долгие монологи о надежде. Хаджиме, который развязал его, на руках унес из старого здания в отеле и выхаживал в собственной постели, обнимал. Хаджиме, который держит его за руку на прогулках, пускает к себе, когда Нагито стучится посреди ночи, потный и дрожащий после очередного кошмара — и даже просто так провести ночь пускает, если у Комаэды хватает решимости к нему заявиться с вечера. Всегда следит, чтобы он не забывал поесть, и отчего-то всегда выбирает его, Комаэду, и заставляет его смотреть на себя иначе. Видеть в себе, пусть и на доли секунды, что-то большее, чем ступеньку ради Надежды, чем мусор под ногами Ультимейтов, которым он является. После разрядки Нагито сворачивается клубочком, утыкается лицом в подушку. Ему холодно, и он чувствует себя совершенно грязным снаружи и внутри. Впрочем, это чувство не такое уж и новое. Но картина, которую предательски подкинуло ему воображение — Хаджиме, который нежно обнимает его и придерживает, смотрит ласково, пока Нагито опускается на него, целует и шепчет, что он красивый и заслуживает всего хорошего, — добивает его. К чему так реалистично представлять то, чего никогда не будет и быть не может? Его, Комаэду, полюбить просто невозможно. Он обхватывает свое тело руками и заходится в беззвучных рыданиях, пока предассветные лучи не согревают его бледную кожу, пока не остается в глазах слез, а в душе — чего-либо, кроме удушающей пустоты. Нагито проваливается в сон, полный теплых ореховых глаз, ласковых смуглых рук и низкого, хрипловатого голоса, шепчущего ему слова, которых он никогда не будет достоин.