Сказки о темной княжне и ее верном псе

      

Венами соборы обовьются

Чтобы ты проснулся

Чтобы проснулся

Я не вижу больше снов

Жду, когда боль вернется с мертвым солнцем

Божеством

Призрачный мир проснется

Мир проснется

Больше снов

Жду, когда боль вернется с мертвым солнцем

Божеством

Призрачный мир проснется

Мир проснется

Я тебя жду, как черный зверь

      

Теппо – Пробуждение

             Воздух в спальне был густ и неподвижен, словно его отлили из темного изумрудного стекла. Запахи пыли, старины, воска от давно сгоревших свечей и чего-то приторно сладкого нитями вплелись в него, рисуя свои узоры. Узоры комнаты. Изумрудно-черной.       Спальня в новом поместье четы Ноттов была скрыта за тяжелыми плотными шторами. Им было, что прятать. Стены комнаты, обитые бархатом, поглощали свет, а не отражали его, превращая свет свечей на дамском столике в крошечную вселенную. Резная дубовая мебель выкрашена в тот же глубокий, почти черный оттенок, что при свете дня отливал зеленым, но в ночи – просто бездна. Даже полог массивной кровати с атласными смятыми простынями был цвета лесной чащи в час после заката. И она была нимфой, покинувшей ее.       Девушка в тонком кружевном пеньюаре из шелка и кружев сидела на низком пуфике, обтянутом тем же бархатом, что и стены. Прохладная ткань одеяния струилась по телу девушки, точно воды темного источника, обнажая ее красоту. Босые ступни девушки приятно охлаждал мрамор. Она сидела, немного раздвинув ноги, откинувшись назад и опираясь на изящные кисти перед большим овальным зеркалом в позолоченной раме. На ее точеном лице то и дело мелькала счастливая улыбка. Ей нравилась это игра.       Нравилось, как молодой мужчина, откинув черные влажные кудри, подошел к ней со спины. В руках он держал фамильную расческу из оникса. Парень встал за девушкой, и его отражение в зеркале слилось с ее отражением. Два лица в ореоле дрожавшего света свечей. Он принялся расчесывать каштановые кудри девушки. Медленно, ритмично, с тихим шелестом, сливавшимся с их тяжелым дыханием. Каждое движение расчески от корней до самых кончиков было тягучим, мучительно долгим, сладким, будто расплавленная карамель стекала по плечам женщины. С каждым движением ее глаза становились темнее, она сильнее откидывалась назад, позволяя мужчине касаться ее совершенно особенным образом. Она тонула в его отражении – пока синие глаза смотрели на нее с разгоравшимся желанием.       На трюмо, среди серебряных флаконов и шкатулок, стоял графин. Его содержимое покачивалось в нем, отливая глубоким, живым багрянцем. Рядом – два узких бокала. На ощупь в темноте девушка откупорила графин и разлила напиток. В нос ударил насыщенный, тяжелый, пронзительный аромат, где сладость спелых темных ягод и дубовая терпкость оплетают холодный медный сердечник. В нем есть глубокая, почти земляная сладость, отдающая сырым мясом и солью, и резкая острота, которая щекочет ноздри и оставляет на языке ощущение сухости и железа. Женщина сделала глоток с одного бокала, другой протянула мужчине. И их губы окрасились алым.       Их губы почти одновременно касались бокалов. Но взгляд мужчины ни на миг не отрывался от женщины.       − Ты не жалеешь, что осталась здесь со мной, - сказал он негромко, и это не было вопросом.       Дыхание девушки замерло. Она кивнула головой, не в силах солгать, глядя на их сплетенные в стекле отражения.       − Не бойся, - пальцы мужчины коснулись ее виска, и от них шел легкий, такой необходимый ее разгоряченному телу холод. – Этот мир… он… он безумен. И я тоже. Но ни он, ни я не причиним тебе вреда.       − Я не боюсь ни тебя, ни этого гребаного мира, Тео, - девушка сделала еще несколько глотков, ощущая, как тяжелая капля покатилась по ее шее, чтобы остановиться в области ключицы, и наблюдая, как мужчина судорожно сглотнул, желая. Но как бы не хотелось ему прижаться к ее белоснежной коже, очертить языком линию вина, он заставил себя посмотреть в ее полуприкрытые глаза.       − Не лги мне, мой маленький львенок, - он ухмыльнулся, и что-то нечеловеческое промелькнуло в его глазах. Не человеческое, но и не звериное, а страшнее – намного страшнее.       − Ты принес мне голову Поттера на золотом подносе. Ты запер меня здесь. Лишив всего. Лишив всех, кто был мне дорог. Всего, что я любила, за что я боролась, - Гермиона на этот раз выпила свою долю до дна. − Все самое страшное уже сбылось.       Жар стал сильнее, почти жгучим. Пламя свечей расплылось в ее глазах ореолами. Отражения в старинном зеркале поплыли. На мгновение ей показалось, что где-то в глубине комнаты шевельнулся силуэт Гарри, но, когда она моргнула, там ничего не было. Лишь изумрудная тьма, пожирающая свет.       − И все же ты осталась. Согласилась стать моей.       Тео снова погрузил пальцы в ее волосы и размеренное движение расчески продолжилось. Гермиона не ответила. Разве нужны были слова, если на ее безымянной пальце теперь была змея, обвивающая крупный изумруд? Тео улыбнулся, когда камень блеснул в отблесках света. Тишину нарушало лишь потрескивание свечей и звон хрусталя, когда их бокалы вновь и вновь наполнялись багровым содержимым.       Гермионе не хотелось говорит - просто быть. И все же она заговорила:       − Разве у меня был выбор?       − Разве я принуждал тебя?       − Нет, не принуждал. Только искусно расставил сети, в которые я так наивно попалась. А когда я, наконец-то, разглядела твое истинное лицо, было уже поздно.       − Я убил каждого в Ордене, кто мог прийти за тобой, кто мог спасти тебя, кто мог вытащить из клетки. И все же я бы отпустил, если бы ты попросила.       − Но тогда, когда ты предложил уйти, я уже хотела остаться.              

***

      Темный Лорд стоял посреди своего замка в окружении своих генералов, в окружении псов, в окружении черных масок. Его глаза то и дело сверкали красным, точно разогретые угли, когда он обводил своих соратников взглядом. Обводил, выискивая одного-единственного бывшего цепного пса, который давным-давно сорвался с поводка и который лишь по собственной прихоти до сих пор не отгрыз когда-то хозяйскую руку. Его, конечно, не было. Он никогда не приходил на зов метки, лишь улыбался над нелепыми попытками натянуть давно сброшенный ошейник. «Только по личному приглашению», - зло оскалился Волан-де-Морт, прежде, чем бросить сжигающий до тла взгляд на Гойла:       − Грегори, пригласи Теодора Нотта-младшего присоединиться к нашему собранию, - прошипел Темный Лорд, пока остальные в страхе смотрели на него. - Напомни ему, что мы делаем одно дело. Наш успех – это и его успех, а его сила – это и наша сила. И что было бы неплохо хоть изредка появляться на наших заседаниях.       − Но Лорд, - отшатнулся побледневший пожиратель, − он… он не пойдет со мной, - не отличавшийся особой смелостью Гойл теперь нервно сжимал полы мантии, пока его тучное и отекшее лицо все сильнее склонялось вниз.       Он только успел это сказать, когда Волан-де-Морт подскочил к Грегори, хватая его за грудки.       − Ты пойдешь и приведешь Нотта сюда, - Темный Лорд смотрел в перепуганный черные глазенки Гойла так, что у любого другого затряслись бы поджилки, но пожирателю теперь было как будто все равно. Как будто умереть от рук Волан-де-Морта было не так страшно, как от рук этого мальчишки. И это и правда было так.       − Лучше убейте меня, убейте сами, - в мольбе прошептал Грегори, еще ниже опуская голову, когда Темный Лорд приподнял его и с силой отбросил в сторону, так что Гойл свалился прямо к ногам другим псов, когда Волан-де-Морт проорал:       – Убирайся! Убирайся отсюда, никчемная тварь, - и вновь обвел соратников взглядов, выискивая новую «жертву». Огненные глаза остановились на Драко Малфое, когда он подошел к нему вплотную, приставляя свой скрюченный палец с ногтями-когтями к его груди. – Тогда ты приведешь Теодора Нотта сюда! Иди за ним.       Приказ прозвучал как приговор. Имя Теодора Нотта-младшего ударило по слуху, холодной волной растекаясь по жилам бывшего одноклассника. Драко почувствовал, как внутри скрутился желудок от такого знакомого, животного страха. Он боялся, скрывать это было бессмысленным, и права на выбор у него не было. Отказаться он не мог, потому что для него - для генерала - это равносильно смерти:       – Он… он сейчас, как и всегда в Нотт Мэноре? – голос парня сорвался на полтона выше, выдавая его полностью.       Но Темный Лорд лишь медленно кивнул в подтвержении, его взгляд был тяжелым и непроницаемым. В нем не было ни капли сомнения, только презрение к чужой трусости и стальная уверенность в своей силе над всеми, кто не Тео. Волан-де-Морт стоял, с омерзением наблюдая за Малфоем и думая, как он допустил такую ошибку, как он позволил Нотту-младшему случиться.       А Драко на ватных ногах под испуганные взгляды остальных медленно пошел к камину, пока в его висках звучало «Иди за ним. Приведи его». Такие простые слова, но их исполнение было безумным самоубийствам. Как разбежаться и броситься грудью на окропленные ядом колья и потом долго и мучительно умирать, трепыхаясь на них. Тео Нотт… Он был не просто жесток, нет… Он был непредсказуем. Ходячая стихия боли и безумия. В голове Малфоя пронеслись обрывки воспоминаний, передаваемых псами. Отрубленные пальцы за неправильный взгляд. Выколотые глаза за лишний вопрос. И смерть - мучительная смерть за любое неуважение к его Госпоже.       Каждый шаг по направлению к камину давался молодому генералу с трудом, будто он шел по густой смоле. Сердце Драко отчаянно колотилось где-то в горле, его руки предательски повлажнели. Он ловил себя на том, что постоянно облизывал пересохшие губы и озирался по сторонам, в надежде найти путь к спасению. Но правда заключалась в том, что спасения не было, а единственный путь вел в Нотт-мэнор. И он по воле Темного Лорда шел ягненоком на заклание в само сердце ада.       Уже перед камином он обернулся, выдыхая свой последний вопрос:       – Миссис Нотт?       – В Мэноре, насколько мне известно, - ухмыльнулся Темный Лорд, когда пес обреченно взглянул в залу.       Это - приговор. Приговор. И теперь Малфой знал это.              

***

      Тео еще долго в тишине расчесывал волосы Гермионы, когда она еще сильнее откинулась назад, запрокидывая голову и вытягивая свою обнаженную шею. Она сильнее раздвинула ноги, и шелк пеньюара открыл ее бедро. Он лишил ее всего, и она ненавидела его так сильно, так сильно желала мести, так сильно хотела причинить ему боль, что уже было невозможно вспомнить, когда именно она стала желать просто его. Когда его прикосновения стали вызывать не отвращение, а предвкушение, когда его поцелуи перестали мучить, и она стала отвечать на них, когда он стал тем единственным, кто ей был нужен на самом деле.       – Я стала твоей, потому что ты лишил меня всего, но я лишила тебя самого себя, - ее голос, чуть хриплый, проникал под кожу, натягивая нервы, точно поводок. – Теперь ты принадлежишь мне. Делаешь, что скажу тебя я, и я одна, кто имею над тобой власть. Теперь моя любовь - это твой ошейник.       Она говорила, и ее слова обжигающей магмой растекались по телу мужчины, заставляя вздрагивать. Ритм расчески изменился. Он стал медленнее, чувственнее. Зубцы уже не просто распутывали пряди, они скользили по коже головы, затылка, шеи, вызывая мурашки. Дыхание Гермионы стало частым, рваным. Жар вина и крови разливался по жилам, делая ее кожу чувствительной к прикосновениям.       – Только ты одна, - горячее дыхание мужчины опалило ухо девушки.       Стоило ли возражать и спорить, если она была права? Всегда права. Безусловно. Божественно. Оставалось принять это, и он принял. Как верный пес, сложил лапы и ждал ее указания, ее решения, ее одобрения, ее любви.       Тео отложил расческу. Его прохладные руки осторожно легли на плечи девушки, легли так, будто она была кукла из тончайшего фарфора. Большими пальцами он медленно выводил круги у основания хрупкой шеи. Гермиона закрыла глаза, позволив голове откинуться назад, на его живот. Когда его ладони скользнули вниз, по ключицам, едва касаясь кожи поверх тонкого шелка пеньюара.       – Только ты. Такая прекрасная в этом свете, – его голос был низким, густым, как напиток, который тек из горла по пищеводу, чтобы разлиться где-то в области сердца. – Как темная жемчужина в оправе из ночи.       Одной рукой он продолжал ласкать ее плечо, а другая - медленно и неотвратимо - опускалась ниже. Пока ладонь сквозь шелк и кружева не нашла ее грудь и, найдя, мягко сжала. Тео царапнул ногтем напрягшийся под тканью пеньюара сосок, и Гермиона выдохнула. Все ее тело выгнулось навстречу его ласке. Такая настоящая, такая отзывчивая, простившая того, кто лишил ее всего. Такой она была только с ним. Она больше не боялась его, не испытывала отвращения от его шрамов, не ненавидела пропитанные кровью ее близких руки. Теперь она позволяла ему быть рядом, позволяла обладать собой, желала его.       Тео наклонился еще ближе к девушке, и его губы коснулись ее шеи, где отчаянно бился пульс. Гермиона почувствовала, как по спине прошлась дрожь, когда его рука скользнула с груди вниз, по плоскости живота, едва уловимым движением сдвигая ткань пеньюара. Шелк сполз с одного плеча, открывая белоснежную кожу для поцелуев. Свет свечей бликами играл на ней.       – Тео… - прошептала она приказ. Негромкий, но такой точный, такой откровенный. Не останавливаться. Продолжать. Любить так, как никто другой бы не смог. Желать так, как никто другой бы не желал. И принадлежать целиком ей одной без остатка.       Метка на руке мужчины жгла призывом бессчетное время, но ему было плевать на это. Плевать на Темного Лорда, на Пожирателей Смерти, на войну, когда она отдавала ему приказ. Тео даже не смел поморщиться от боли. Только продолжать, потому что это он слышал в ее шепоте. И его пальцы вцепились в ворот пеньюара, чтобы одним уверенным, почти грубым движением стащить его вниз, обнажив ее до пояса. Девушки замерла на мгновение, прежде чем ладони Тео вновь накрыли грудь, на этот раз без преград, кожа к коже. И его прикосновение было почти ледяным после шелка.       – Простишь меня? – он повернул ее лицо к себе и поцеловал. Поцеловал глубоко, властно, с тем самым привкусом вина и крови на губах.       – Разве такое можно простить? – выдохнула Гермиона прежде, чем его язык стал исследовать ее рот, а его рука продолжила путешествие вниз. Мимо трепещущего живота, ниже…       – Нельзя, но я хотел бы…       Его пальцы утонули в темноте шелка и кружев на ее бедрах, найдя теплоту и влагу тела, которое так отзывчиво откликалось на каждое прикосновение.        – Ненавидишь меня? – раздался хриплый голос Тео, когда девушка вскрикнула ему в рот, а ее пальцы вцепились в его рубашку.       – Нет, но хотела бы, - углубила поцелуй Грейнджер. Свечи коптили, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени их тел. В зеркале теперь отражалась лишь ее спина, выгнутая дугой, и его фигура, склонившаяся над ней. А на переднем плане – два пустых бокала с темно-багровыми следами на дне, как свидетельство начало ночи. Ночи, которая принадлежала только им двоим, и никто, никто не смел посягать на их священное таинство, которое совершалось в спальне за закрытыми шторами.              

***

      – Я согласен! Согласен на все, только отпустите Элайзу! – истошно кричал мальчишка с черными кудрями, когда пожиратели схватили девочку, так похожую на него самого, с такими же испуганными синими глазами.       Теодор Нотт-старший стоял, тяжело опираясь на трость. Каждый вдох давался ему тяжело, сердце болезненно ныло, отмеряя его последние дни. Стар, слаб, немощен, как сильно он был зол на самого себя, как сильно ненавидел себя за то, что не смог защитить никого. Ни Лиану, ни Элайзу, ни Тео. И теперь лишь с мольбой смотрел на сына, что он спасет хотя бы сестру. И он спасет, но у всего будет своя цена.        – Радуйся, что твой щенок унаследовал силу Лианы, иначе он так же, как и ты, был бы бесполезном ублюдком, - рявкнул кто-то в маске, волоком вытаскивая детей из родового поместья, в которым они хоть иногда, но были счастливы. И лишь когда он проводил их, взглядом полным отчаянной боли, Теодор-старший рухнул на колени, чтобы плакать и молиться в последние отведенные ему дни. Он будет молиться, не ведая, что то, что дальше ждало его сына, будет хуже самой смерти.       В темной пещере было холодно и мокро. Лишь редкие лучики света, с трудом пробившиеся сквозь трещины, освещали ее. Покрытые кровью и плесенью стены стали пристанищем тысяч душ. Именно в этом месте дементоры совершали свой последний поцелуй. Именно в этом месте погибали волшебники, замученные пытками. Именно на этом камне в центре пещеры фанатики приносили жертвы Великой силе. А еще именно в это место приходило множество волшебников, желающих обрести силу всех тех, кого забрало оно. Но никто оттуда не выходил живым.       Совсем молодой мужчина. Обнаженный, со связанными бечевкой руками. Он стоял на коленях, склонившись лицом к камню, пока сам Темный Лорд густой маслянистой жидкостью вместо чернил и обсидиановым острием выводил на его коже глиф за глифом.       - Не шевелись, - голос Волан-де-Морта напоминал скрежет камня. – Шрамы на душе будут глубже, чем эти порезы.       Первое прикосновение было ледяным. Острие входило в плоть, выводя первый символ – «Воронка». Каждая линия доводила до агонии. Боль была не просто физической, нет. Она была везде, заполняла все. Тео чувствовал, как его плоть превращалась в пергамент, на котором писали приглашение в небытие.       Ни одно проклятие боли, ни один «Круциатус» не мог сравниться с этим, но перед его лицом сидела девочка с приставленным к шее кинжалом. Он должен был молчать. И он молчал. Терял сознание от боли, вновь приходил в себя, но не издавал ни звука.       За «Воронкой» последовала «Печать» - сложная мандала, призванная удержать неудержимое. Кровь стекала по спине ручьями, смешиваясь с «чернилами», делая их еще темнее. Воздух загустел. Тьма пещеры начала шевелиться. Она струилась по стенам, как жидкий бархат, тянулась к его спине, притягиваемая начертанными символами.       И, наконец, «Врата». Последний глиф, который чертил Темный Лорд, которых вспыхивал под острием паутиной из черного огня. И было это свечение мучительным для зрения - цветом отрицания, болью, ставшей видимой. Тео не выдерживал, хотел одного – умереть. Но Элайза смотрела на него, и разве имел он права погибнуть и оставить ее одну? Нет, не имел. Он видел ее заплаканные глаза, страх на ее детском лице, и внутри что-то сломалось, что-то оборвалось.       А потом все исчезли, все стало меркнуть.       Пещера выдохнула всю свою многовековую тьму, всю немоту, весь холод — она отдала все этому ему. Тьма вливалась в глифы с силой обрушивающейся лавины, срывая с него крик, который уже никто не слышал. Это было не поглощение, а истязание души. Его сознание, оторванное от тела, швырнули в бездну, где не было ни времени, ни пространства, ни мысли. Только ничто. Вечное, всепоглощающее, равнодушное.       Он должен был исчезнуть. Раствориться. Но в самой сердцевине этого небытия, слабая, как тлеющий уголек, осталась одна-единственная мысль. Не любовь, не надежда, не вера. Ярость. Чистая, неизмеримая ярость против этого вселенского безразличия. Его «Я» не стало светом в темноте. Оно стало клыком, вонзившимся в плоть небытия. Он не сопротивлялся — он пожирал. Он впитывал в себя саму суть Пустоты, делая ее своим топливом, своей силой.       Когда сознание вернулось в тело, оно было другим. Он лежал на холодном камне. Тело было цело, но душа — вывернута наизнанку. Он поднялся. Движение было неестественно плавным, как будто танец самой смерти. Тео чувствовал, как сила - неведомая и страшная - теперь сплелась с ним, стала его частью.       И Темный Лорд приветствовал его как свое лучшее творение. Любимое оружие. Нотт-младший был могуществен. Он был жесток — не из-за желания причинять боль, а из-за абсолютного безразличия. Волшебники для него стали букашками, их надежды — иллюзией, их жизни — мимолетным всполохом на фоне вечной тьмы, которой он был хозяином.              

***

      - Скажи! Скажи это еще раз! – шептал Тео в исступлении.       - Я не могу тебя ненавидеть, Теодор Нотт!       Стоном ответила она мужу, когда черное кружево с треском поддалось его пальцам, упав на ковер, обнажая ее полупрозрачную кожу.       - Скажи, что любишь меня. Зная, что я пытал семейку Уизли, пока они визжали, как поросята на убое, - раздался голос Тео, прежде чем его губы обожгли снова кожу на ее шее. Не поцелуй, а клеймо, печать одержимости.       - Я люблю, Тео, - впилась Грейнджер ногтями в его спину, чувствуя стальные мускулы, и в ответ услышала тихий стон, больше похожий на рычание.       Свет свечи, тусклый и похотливый, игрался, выхватывая из мрака мерцающую кожу, влажный блеск глаз, затуманенных страстью, и открытый рот, готовый к крику, который застрял в горле.       - Скажи, что хочешь меня. Помня, как на твоих глазах, один за другим от моей руки умирали твои друзья, твоя семья, твой любимый. Умирали долго и мучительно.       Он переложил ее на кровать и прижал к холодным шелковым простыням. Резкая прохлада ткани была подобна лезвию на ее горячей коже. Его пальцы, сильные и требовательные, не ласкали, а исследовали, оставляли невидимые синяки, заявляя права на то, что ей уже не принадлежало.       - Я хочу тебя, Тео.       И она знала, что это было правдой. Жестокой, но единственное. И каждое его прикосновение было не обещанием наслаждения, а напоминанием о бренности плоти, которая когда-нибудь истлеет, но пока пылает огнем. Она любила его, несмотря ни на что. Тео знал это. И этого было достаточно, чтобы наплевать на горящую метку, чтобы наплевать на боль, чтобы раствориться в ней.       - Скажи, что не презираешь меня. Зная, что я убил свою сестру, что я убил Элайзу.       - Ты не убил ее Тео. Ты освободил ее. Она не могла жить, видя кем ты стал. Она хотела этого. Хотела сама. И я не могу презирать тебя за это.       Тео улыбнулся, принимая слова Гермионы, как единственную правду. Больше они не говорили слов, но звуки, которые они издавали, были первобытными. Прерывистое дыхание, скрип старой кровати, заглушающий глухие стоны, влажный шепот кожи о кожу. Его руки скользили по ее телу, как смычок по струнам скрипки. Каждое рождало не мелодию, а вибрацию, пронизывавшую до костей. Он изучал изгиб бедра, трепет на внутренней стороне запястья, напряженную линию шеи, а его губы следовали за пальцами, закрепляя открытия влажным, горячим следом.       Она отвечала с той же яростью. Ее ногти прочертили багровые дорожки по его плечам и спине, обнажая дикую, первозданную суть. В ее прикосновениях не было нежности. Это была попытка впитать его, вобрать в себя его силу, его тьму, оставив на себе ее отметины. Она прикусила его нижнюю губу, и солоноватый вкус крови заполнил ее рот - древний и дикий, как клятва.       Когда он вошел в нее, это было не мягкое слияние, а захват. Глухой стон вырвался из ее груди, и он поглотил его своим поцелуем, глубоким и безвоздушным. Движения их тел были не плавным танцем, а яростной битвой на износ. Скрип кровати сливался с прерывистыми вздохами и глухими ударами их сердец. В полумраке их тени на стене, искаженные и огромные, сплетались в чудовищную, но прекрасную химеру — единое существо, рожденное из страсти и отчаяния.       Крещендо. Ее тело изогнулось, словно от удара током. Из горла вырвался сдавленный, хриплый крик, который тут же замер в неподвижном воздухе. Он, с закинутой головой и напряженными мускулами шеи, был подобен древнему божеству, которому принесли жертву. На миг все замерло — и комната, и время, и их души, вырванные из привычного русла. Он рухнул на нее, тяжелый, весь покрытый липкой испариной. Дыхание вырывалось из его легких горячими порывами. Она лежала под ним, обессиленная, чувствуя, как безумная пульсация медленно отступала, оставляя после себя дрожь и пустоту. Он откатился на сторону, и холод простыни снова коснулся их кожи, заставляя содрогнуться. Они лежали молча, слушая, как ветер завывал в дымоходе, словно душа самого поместья тосковала по чему-то утраченному. Лунные блики сместились, и теперь один из них, кроваво-красный, лежал прямо на ее груди, над затихавшим сердцем — последняя капля наслаждения, похожая на след от пули.       Тео был близок к тому, чтобы уснуть на коже Гермионы, когда эльфийка с хлопком появилась в их спальне. Она стояла так, чтобы даже случайно не поднять голову на хозяина и его супругу.       - Вас… Вас ожидает мистер Малфой в гостиной, он здесь по приказу Темного Лорда.       - Малфой, Малфой, Малфой… Драко Малфой, - широко улыбнулся Тео, глядя на прекрасное, изящное тело своей жены и вспоминая, как пес называл его жену «грязнокровкой», чувствуя, как новая волна возбуждения с жаждой крови растекалась по венам. - Милая, побудешь сегодня хозяйкой, встретишь гостя?       - Да, - она быстро поцеловала щеку мужа, и уже призвала платье, чтобы одеться, когда Тео легким движением руки заставил его исчезнуть.       - Я хочу, чтобы ты встретила его так. Чтобы он видел, что ты чиста. Что ты непорочна. Что ты свята. И никто не имеет права мыслить иначе.              

***

      Элайза сидела в лучшей комнате замка Темного Лорда. В окружении кроваво-красного бархата и десятка свечей, свет которых освещал ее красивое измученное лицо, так похожее на лицо брата:       - Сделай это, Тео. Прошу тебя.       Она стояла на коленях. И ее персиковое платье делало ее похожей на розу, где она была самым сердцем цветка. Слезы текли по ее лицу, губы невольно дрожали, когда она смотрела на брата. Она молила его о смерти, не выдержав этой жизни.       Тео стоял рядом, касаясь своей холодной ладонью ее щеки. И тьма возле него шевелилась, как живая. Он больше не был просто волшебником – та магия, которую он поглотил через глифы, теперь пожирала его изнутри. Тень отбрасывала на стену не его силуэт, а нечто ужасающее и пугающее, и воздух выл от прикосновений этой тени.       - Что с тобой, что они сделали с тобой… Тео, - шептала Элайза. Ее глаза были широко открыты. Она не видел метаморфозы, но чувствовала – магией, кожей, сердцем, душой. – Я чувствую. Твой холод. Твой голод. Он пожирает тебя изнутри, Тео.       Тео, не переставая касаться ее кожи, нервно рассмеялся.       - Так вот она какая правда, Элайза. Ты предпочитаешь смерть от моей руки жизни рядом с таким, как я. Неужели… неужели ты правда так хочешь этого?       - Да. Я не хочу быть твоим ошейником, Тео, и я не могу видеть, каким ты стал. Я устала, слишком устала видеть смерть и кровь. Устала ждать, кого ты растерзаешь снова или кто растерзает тебя, - она подняла на него свои заплаканные глаза, и в его взгляде лишь на мгновение, но все же увидела того брата, которого любила.       Тео смотрел на Элайзу. На единственное, что осталось от светлого в его поглощенной мраком вселенной. Он видел, как ее пальцы дрожали, а голос оставался тверд. Она не боялась смерти. Она боялась за него. Он вспомнил ее смех солнечным днем в саду. Вспомнил, как она читала ему стихи, когда он болел. Как защищала от насмешек родителей. Она всегда верила в его доброту. И теперь, став орудием ужаса, он должен был совершить последний акт любви. Избавить ее от себя. Подарить ей чистую смерть, а не жизнь в тени монстра, в которого он превратился.       — Закрой глаза, Элайза, — его голос был тихим и нежным, он старался вложить в него всю любовь, на которую было способно его мертвое. — Думай о солнце.       Он опустился на колени рядом с ней, прижимая ее тело к своему. Его пальцы смахнули с щек слезы, когда тьма отозвалась, и невербальная «Авада» забрала жизнь Элайзы. Смерть коснулась девушки нежнее поцелуя. И в тот же миг свет в ее глазах — тот внутренний свет, что видел только Тео — погас.       Она рухнула на ковры беззвучно, с едва заметной улыбкой облегчения на устах.       Крик, который вырвался у Тео, был уже не человеческим. Это был рев самой Бездны, раненной в самое сердце. Стены комнаты содрогнулись, и псы, охранявшие Элайзу, поняли, что произошло. Они остались один на один с больше ничем не сдерживаемым монстром. Они успели издать лишь короткий, обреченный вопль, прежде чем он убил их всех.       Тишина, что воцарилась потом, была страшнее любого крика. Тео вернулся и стоял над телом сестры, и тени лизали его руки, как верные псы. Он смотрел в ее глаза, не решаясь их закрыть, и знал — она получила то, о чем просила. Свободу.       А он навеки остался в темноте.       И тогда, когда ему казалось, что тьма сожрала его, в его жизни появилась Грейнджер.              

***

      Каблуки отбивали ритм по гостиной поместья. Драко слышал шаги, чувствуя, как они резонировали с ударами его сердца. Он смотрел в пол, не рискуя поднять глаза и увидеть бывшего однокурсника или его супругу раньше времени. Он не хотел показать страха, охватившего все нутро, и все же вздрогнул, когда почувствовал, как Гермиона вошла в комнату и села в кресле напротив него, закинув ногу на ногу.       - Здравствуй, Драко, - ее тягучий голос отразился от стен.       - Здравствуй, мисс Гре… простите, миссис Нотт, - рискнул, наконец, поднять взгляд Малфой.       Перед ним в глубоком кресле из темной замши сидела обнаженная Гермиона, на ней были только туфли лодочки из темно-зеленого шелка и фамильное обручальное кольцо. Лицо Драко мгновенно стало пунцовым. Он отвел взгляд, но Гермиона лишь холодно улыбнулась, делая глоток то ли вина, то ли крови, так что ее губы приобрели карминовый оттенок.       - Вина? - ухмыльнулась она. - Ронни, принеси мистеру Малфоя вина.       Эльфийка появилась с хлопком и теперь испуганно склонила голову. Забавно, когда-то давно Гермиона мечтала дать этим существа свободу, а теперь у нее внутри ничего не скреблось, когда Тео наказывал их. Она верила, что он знал, что делал, и никогда не лезла туда, где могла бы «замарать руки».       - Вашего... вашего любимого? - заикаясь от страха, спросила Ронни и, дождавшись легкого кивка миссис Нотт, исчезла, чтобы через несколько мгновений появиться с бутылкой в руке.       Один налитый бокал она протянула Малфою, а другой наполнила для Гермионы.       - Благодарю, миссис Нотт - прошептал Драко, поднимая взгляд как раз в то время, когда девушка откинулась в кресле и широко развела ноги.       - Мы всегда рады гостям в нашем доме, ты можешь заглядывать к нам чаще.       Она прошептала это почти томно, когда ее горло совершило очередное движение – глоток вина. Несколько капель теперь кровью стекали по ее губам и вытянутой шее. Драко чувствовал, как внутри все закружилось. Возбуждение, страх, ненависть, снова страх. Голос охрип, не слушался его, и все же он ответил:       - Благодарю, миссис Нотт.       - Ты очень вежлив. Даже не называешь меня «грязнокровкой». Служба в армии Темного Лорда пошла тебе на пользу.       Она улыбнулась и провела обнаженной стопой по его голени, чуть выше по бедру, чтобы слегка нажать кончиками пальцев на пах.       - Я был молод и глуп. Про... простите меня, миссис Нотт, - его голос дрожал. Хотелось сбежать отсюда как можно дальше, но он знал, что последует за этим, хотя даже смерть от «Авады» уже не казалась ему такой страшной. - Я могу увидеть Вашего мужа?       - Неужели я наскучила Вам так скоро?       - Нет! Конечно, нет! Но…       - Но наше вино тебе не по вкусу? Ты даже не притронулся к нему.       Драко со страхом взглянул на фужер, который до сих пор держал в руках. Он не рискнул сделать глоток, но слышал этот странный аромат прелых ягод, гнилых листьев и крови. Малфою вдруг показалось, что если бы у смерти был запах, то она пахла бы именно так. Неужели это и был его конец?       - Испить вина, предложенного миссис Нотт, честь, Драко, – раздался мужской голос, когда Тео, одетый в безукоризненный черный костюм, появился из ниоткуда и присел в кресло, усаживая обнаженную супругу теперь на свои колени. Одна рука мужчины легла ей на талию, а другая принялась поглаживать бедро.       Нотт ухмыльнулся, указывая на бокал, а Драко сделал глоток. Сладкое, ядовито сладкое, с металлическими нотами, крепкое, терпкое. Да, теперь Малфой убедился, что, если бы смерть была напитком, то именно таким. Неудивительно, что его так любила чета Ноттов.       - Благодарю, - пытался сохранять спокойствие Малфой, чувствуя, как теперь алкоголь вместе со страхом пульсировал в венах.       - Так зачем ты здесь?       - Темный Лорд, он… он хочет, чтобы ты посетил его собрание.       Тео ухмыльнулся, и было что-то звериное в этом оскале. Он шумно выдохнул, пытаясь сдержать то ли смех, то ли злость.       - Так, значит, ты – приглашение. Весьма-весьма кстати. Ну, что ж, я приму его.       Драко уже хотел было выдохнуть. Губы Нотта накрыли губы Гермионы. Ласково, почти нежно он коснулся ее сознания. Вино и воспоминания потекли к нему. Вот Драко называет ее грязнокровкой. Вот кидает ей в Хогвартсе в спину проклятье. Вот смотрит, как Белла пытает ее. А вот кидает в нее «Круциатус» на поле боя. Он отрывается от разгоряченной жены, чтобы прошептать ее в губы:       - Милая, развлеки нашего гостя, пока меня не будет. Темный Лорд хочет, чтобы я посетил их собрание. А я не могу не передать ему «спасибо» за такое чудное «приглашение».       Она поцеловала его в ответ. Так, как целовала бы любимая жена любимого мужа, когда прощается с ним до вечера, вкладывая в это свою нежность:       - Я буду ждать.       Их поцелуй. Последнее, что Драко видел перед тем, как сознание оставило его.              

***

      - Ты пришел, - голос Темного Лорда проскрипел, когда он окинул взглядом свое самое смертоносное творение, свою самую главную ошибку, которая не подчинялась никому, которая осознала свою власть и силу и которую теперь боялся даже он.       - Вы послали весьма занятное приглашение, - с насмешкой произнес Тео. Он не боялся этих кроваво-красных глаз, этого гнилостного дыхания, этой змеи, скользившей рядом. Когда-то давно да, но не теперь. Он мог насмехаться над всем этим фарсом, потому что теперь он был страшнее.       - Малфой еще жив?       - Еще да, с ним сейчас моя Госпожа.       - Он умрет? – равнодушно спросил Темный Лорд.       - Вас волнует его судьба?       - Я не люблю, когда убивают моих генералов.       - Хорошо, что не волнует. Потому что он умрет. Разве Вы знали, когда отправляли его ко мне? Не знали, что я захочу убить его? Не знали, что я помню, что он делал с ней, что говорил ей? Что я не прощаю того, кто не приклонялся перед ней?       - Теодор…       - Хотите, я расскажу Вам сказку?              

***

      - Гермиона! Гермиона, пожалуйста, прошу! Дай шанс мне уйти! - Драко, привязанный тугими волшебными веревками к металлической кровати, метался по грязному, пропитанному кровью и мочой матрацу. – Грейнджер, умоляю, я же знаю, что ты не такая!       Слезы брызнули из глаз Малфоя, когда девушка посмотрела на него - жестоко, холодно:       - Миссис Нотт. Драко, я уже давно миссис Нотт.       - Гермиона, миссис Нотт, прости, простите меня! Дай мне шанс уйти! Или убей меня! Убей, пока Тео не вернулся! Я же знаю, что ты другая, что ты не монстр! Он да, но не ты!       Она развернулась и широкими, резкими шагами подошла к нему, так что теперь ее пальцы с силой сжимали челюсть Малфоя. Лицо исказилось ненавистью:       - Ты ничего не знаешь о нем! Не смей думать, что ты что-то знаешь о нас.       - Гермиона…       - Для тебя я миссис Нотт!       - Миссис Нотт…       - Хочешь я расскажу тебе сказку?              

***

      В одном старинном замка, чьи шпили пронзали багровое небо, в комнатах, пропахших пылью и старой кровью, жила была Принцесса. Ее королевство лежало в руинах после того, как на него напала Тьма. Погибли многие, но ее саму пленили, заточив в этом дворце. Залы этого дворца были пусты, а по коридорам гулял лишь ветер, приносивший шепот забытых имен. И была у нее одна-единственная отрада, одно живое существо, что дышало рядом — ее верный пес, по кличке Тень.       Он не всегда был монстром, когда-то он был просто щенком. Но темное колдовство, желание власти одного, превращенные в яд, изменили его. Он превратился в кошмар из плоти и когтей. Его спина была испещрена глифами, которые давали ему столько силы, что делали его почти несокрушимым, но давали ему столько ненависти, что она сжирала все и всех на своем пути – и его тоже. Тело пса было покрыто ужасными шрамами от бесконечное битвы, а его глаза пылали страшным огнем. Именно он, любимый ребенок Тьмы, обезумевший от боли и злобы, убил родителей Принцессы, ее жениха-рыцаря, подружек-фрейлин. Они все пали, разорванные им на куски. А девушка оказалась заточенной в чужом замке.       Принцесса нашла его во дворце, в который он притащил ее, истекающего кровью чужих и своей, скулящего от ужаса содеянного. Сначала она хотела убить его. Потом убежать от него. Но вместо этого она обняла его окровавленную морду и заплакала. И в этом монстре, что знал лишь ярость, что-то дрогнуло.       С тех пор он знал только ее руку. Только ее тихий голос прорезал туман безумия в его сознании. Он был ее тенью, ее живым щитом и мечом. Если путник, забредший теперь в этот дворец, осмеливался поднять на нее взгляд, Тень превращал его в кровавый фарш. Никто не смел прикоснуться к Принцессе. Он спал у ее ног на троне, построенном из костей, и грел ее по ночам своим горячим, зловещим дыханием.       Жажда убийства Тени росла с каждым днем. Он уже не мог насытиться теми жизнями, которые мог отнять. Зверь требовал больше. Его рык эхом отзывался в подземельях, заставляя содрогаться сами камни замка. Он грыз железные решетки и выл на луну, умоляя выпустить его на волю, дать ему утолить свою кровавую жажду. Но единственная, кто могла остановить его одним лишь словом, была Принцесса.       И за это ее прозвали Темной Госпожой.       Однажды в замок явилась делегация из соседнего королевства — рыцари в сияющих доспехах и старый священник. Они пришли уничтожить «исчадие ада» и «спасти» заблудшую принцессу.       — Принцесса, — голос священника звенел металлом. — Этот зверь — проклятье! Он погубил Вашу семью, Вашу жизнь! Мы здесь, чтобы освободить Вас.       И принцесса стояла на лестнице, облаченная в черное бархатное платье, сшитое из траурных знамен. У ее ног, издавая низкий, предсмертный гул, лежал Тень. Его глаза были прикованы к рыцарям. Слюна, смешанная с кровью, капала на камень, очерняя его.       — Он не проклятье, — тихо сказала Принцесса. — Он моя любовь. Он единственный, кто никогда не предаст.       — Он чудовище! — воскликнул предводитель рыцарей, обнажая меч. — Он убьет и тебя!       В этот момент Тень не выдержал. Запах стали и человеческой плоти сводил его с ума. С рыком, от которого задрожали витражи, он ринулся в бой.       Это была не битва, а бойня. Стальные доспехи рвались, как бумага. Мечи ломались о его Силу. Крики ужаса и хруст костей сливались в адскую симфонию. Принцесса стояла и смотрела, не двигаясь, с лицом, застывшим в холодной маске. Она видела, как ее зверь разрывал тех, кто пришел ее «спасти». И в ее сердце не было ни страха, ни радости. Лишь ледяное, всеобъемлющее спокойствие.       Когда последний рыцарь испустил дух, Тень, весь в крови и ярости, с разъяренными глазами, повернулся к ней. Его грудь ходила ходуном, пар клубился от оскаленной пасти. Инстинкт требовал продолжения, требовал новой жертвы. Он сделал шаг в ее сторону, низкое рычание вырвалось из его глотки.       Принцесса не отступила. Она протянула руку, тонкую и бледную, и шагнула навстречу своему псу.       — Тихо, мой хороший. Тихо, любимый — прошептала она. — Все уже кончено.       Он замер, дрожа всем телом. Борьба внутри него была страшнее любой битвы. Ярость боролась с преданностью, инстинкт убийцы — с любовью пса. Медленно он опустил свою ужасную голову и коснулся своим лбом ее ладони. И она почувствовала под своими пальцами горячую, липкую кровь.       Тень скулил, как тот самый щенок, каким он был давным-давно.       А Темная Госпожа погладила его по морде, испачканной в крови ее «спасителей».       — Пойдем, — сказала она. — Мы вернемся домой.       И они поднялись по лестнице, оставляя за собой зал, похожий на бойню — принцесса и ее верный пес, единственные существа в мире, понимавшие друг друга. Два одиночества, связанные цепями ужаса, преданности и любви, более темной и прочной, чем сама смерть.              

***

      Гермиона улыбнулась, думая о Тео. Он был монстром, но она ждала, что он вернется домой.       Тео улыбнулся, думая о Гермионе. Он знает лишь одну руку. Ее. И он жаждет крови, и он получит ее, и его Темная Госпожа простит его, и будет любить, несмотря ни на что.