Проклятие Сирены

Капли грязной проточной воды одна за другой стекали из начисто вымытого крана — настолько чистого, что от его поверхности слепящим лучом отражался лунный свет, а равномерно капающая вода эхом резонировала от стен, заполняя всё пространство навязчивым и раздражающим звуком. Капля за каплей: первая, за ней вторая, и вот третья бьёт по виску. На тридцать первый раз этот навязчивый звук уже перестал бесить столь сильно, он стал давить. Капли давили по вискам с такой силой, словно гидравлический пресс сжимал голову с обеих сторон, с каждой секундой становясь всё громче и громче, будто кто-то намеренно выводит ползунок громкости на максимум, медленно, точно наслаждаясь этим процессом. Несмотря на это, этот звук в данный момент — единственное, что удерживает сознание в реальности. С течением времени все другие мысли будто бы испарились, оставив после себя лёгкую дымку из воспоминаний. Разум, охваченный лишь гипнозом воды, отказывался думать о чём-либо другом, помимо созданного водой мира. «Мы творим себе подобных» — гласят строки когда-то прочитанных религиозных изданий. Так и вода, обращающаяся в любую желанную форму, решила быть честна с собой и сотворить мир по подобию своему. Такой, в котором только отвратительное чувство безысходности, осознание жестокой реальности и промёрзлая сырость. Такая сырость, в которой даже самый чёрствый хлеб размокнет спустя лишь пару мгновений, превращаясь в неясную, бесформенную жижу, что стоит сейчас близ размытого взгляда на маленьком комоде у холодных стенок мрамора, что хранит в себе леденелую, грязную воду вместе с чужой тушей внутри. Взгляд разноцветных очей был направлен точно в щель приоткрытой двери. Сдавливающее ожидание чего-то неизбежного вновь и вновь рвало изнутри и никак не давало ни на секунду отвести глаза. Из щели же веяло пронизывающим до костей холодом; он парил по воздуху, увиливая от любых препятствий на пути, чтобы только лишь коснуться своей мерзлотой обнажённой спины. Пробираясь сквозь реку мокрых и вязких, как водоросли, волос, он покрывал её мурашками, заставлял тело дрожать и неметь при каждом своём дуновении. И ведь ничего не поделаешь, остаётся только терпеть. Так прошло два часа, может, три — считать время по каплям было не самой лучшей идеей, и всё же это единственное доступное развлечение в её положении. Щелчок. Входная дверь со скрипом распахнулась. Послышался стук каблуков — звонкий, тяжёлый, она сейчас явно не в духе. Дверь в ванную захлопнулась; прямо в лицо дунул резкий, морозный воздух, нагое тело тут же сжалось, подрагивая от неистового холода — здесь словно в морозилке. С закрытием двери комната словно сократилась вдвое: тёмная, сырая, тюремная камера, нелепо украшенная золотом и блеском керамических стен. Некоторое время спустя дверь снова распахнулась. Женщина прошла подле, прямо к комоду. Взглянула на тарелку и цокнула, а затем забрала несчастный бутерброд и унесла, так словно это был лишь кусок мусора, что режет глаз. Даже не удосужилась одарить взглядом: зашла, забрала и ушла. Как грубо. Пару секунд — и дверь снова распахнулась. Теперь она стояла в дверях, в руках — какой-то блокнот, старый и потрёпанный. Настолько, что казалось, будто он вот-вот рассыплется на мелкие кусочки, не выдерживая холодного взгляда перекрещенных очей. — Любопытно, я думала, русалки тоже испытывают голод. — Начала ненавязчиво женщина спустя пару минут, проходясь по комнате тяжёлым, размеренным шагом. Ответом же ей стал только тихий всплеск воды, настолько тихий, что можно было подумать, будто этот звук выдуманный, придуманный больным сознанием как напоминание, отложенное на пару часов. Предвестница подошла ближе к бортику, опуская свою руку прямо в леденелую воду, слишком близко к… хотя впрочем, важно ли это сейчас? — Почему ты не добавила тёплой воды в моё отсутствие? — Перекрещенные алым крестом глаза давили своим тяжёлым взглядом, в буквальном смысле прижимая ближе к сырой стене. — Ясно, играем в молчанку. Резко из крана ударила струя горячей воды, падая словно высокий водопад и рассекая собой иней, расползшийся тонкой мембраной по водной глади. Ударяясь о мутную жижу внизу, он расплёскивался по поверхности, смешивался со льдом и грязью, очищая воду и наполняя её первородной нежностью и красотой. Внизу же вода, наоборот, стремилась избежать своего очищения — бездушный водоворот с силой утягивал всю эту холодную сырость на дно, оставаясь где-то меж телом и пространством, что не ведано глазам. Возможно, это должно было быть чем-то хорошим: холод и грязь заменялись на тепло и чистоту, но что-то было не так. Мерзкое ощущение расползалось по телу, пробирая до самых костей. Так словно у тебя отобрали нечто настолько родное, что ты просто не в силах прийти в здравый ум. Словно без спроса отобрать кусок кожи или кровь — возможно, с этим можно сравнить эти чувства, но всё равно это не то. Никаких слов никогда не хватит на то, чтобы достойно описать, что испытывает этот чело… существо в данный момент. Никому не понять, а особенно ей. Той, что и отбирает эту влившуюся в тело грязь, жестоко растирая её жёсткой мочалкой, а после смывая кипятком. Точнее, казалось, что кипятком: на деле же вода была не сильно горячее комнатной, но после льда она казалась настоящим адом. Сначала лёд, потом огонь — от таких перемен легко подхватить озноб и лихорадку. Было ли это жестоким проявлением заботы? Или грубым экспериментом? На самом деле быть в роли подопытного — так себе удовольствие. — Что ж, — разрезал тишину усталый голос женщины, напрочь выбивая из мыслей и грёз, — придётся мне тогда сдать тебя Второму. Может, хоть у него разговоришься. Фурина склонила голову на бок, выражая явное непонимание. Что это? Угроза? Предупреждение? Блеф? — Иль Дотторе, Второй из предвестников Фатуи. Неужто не наслышана? Девушка покачала головой в отрицании. В жизни ей никто не рассказывал о предвестниках, и вовсе она не знала, кто такой этот Дотторе. — Поразительно. — Усмехнулась Слуга, снимая наконец маску безразличия. Она оставила блокнот на тумбе недалеко и освобождённой рукой потёрла переносицу, выражая недоумение. — Я-то думала, что уже весь Тейват наслышан о деяниях Доктора. Как же можно так долго жить в полном неведении, Фурина? Собственное имя копьём проткнуло в груди. Слишком неожиданно было слышать его сейчас, и в таком тоне. Почему её вообще так заботит, знает ли она о «Втором» или нет? Доктор… Дотторе… Фатуи… В голове всплыло: двор, качели, прислуги, перешёптывающиеся меж собой. — …ну а после она и вовсе стала… — Смутно вспомнились слова первой дамы. — Подожди, но разве могла… — Новый голос, но такие же совсем неразборчивые слова. — А ты думаешь, они там все белые и…? Да там каждый из них…! — Ах, бедные дети… — Многие говорят, что она… а потом добровольно сдаёт их Второму. — Куда катится мир… — Я помню, как в детстве фрейлины меж собой обсуждали что-то про… До-тто-ре? — Чуть хрипло отозвалась блондинка. — Но больше ничего. — Превосходно. — С явной саркастичностью воскликнула женщина. — Я просто поражаюсь твоим столь обширным знаниям. Ничего более не вспомнилось? Эхо в комнате разрезал звук капающей из крана воды. Раз, два, три… четвёртого не последовало, как и ответа. Вязкая, прогнившая тишина. — Я не могу понять. — Арлекино опустилась на корточки, держась за бортик ванны. — Фурина, объясни мне: как может единственная наследница так беззаботно жить, не зная даже банально о политике? Только идиот оставит страну на столь глупого и безрассудного ребёнка. Как вообще можно было построить целую династию на этом идиотизме? Скажи? — Прекрати. Все члены моей семьи были прилежными людьми, и никакими не идиотами. — Хорошо, тогда значит, это ты вышла без доли ума. Я права? — Женщина наклонила голову на бок в насмешливом вопросе. — Честно говоря, мне даже жаль твою мать. Как хорошо, что она не видит такого позора. Фурина уже было открыла рот, чтобы высказать наконец всю злость и обиду на эту женщину подле себя, да только осеклась, прикусила губу и замолчала. Струя алой жидкости медленно стекла по подбородку, капая в тёплую, чистую воду под ним. Тот же звук в очередной раз прорезал слух: кап, кап, кап. Ничего более не слышно. Совсем. Арлекино медленно поднялась, опираясь о собственные колени. Взгляд давящий, навязчивый, словно чёрная дыра, утягивал куда-то вглубь. — Хотя что-то мне подсказывает, что твой отец не сильно отличается. — Словно змея, прыснула она ядовитой жижей прямо на макушку, прожигая волосы вместе с кожей насквозь. — Прекрати. — Процедила сирена сквозь зубы. — Ты не имеешь права так отзываться о моей семье. Не имеешь права судить и оценивать наши способности, как тебе вздумается! Мой отец — добрейшей души человек, и он делает всё, что в его силах. Так что закрой свой рот и не смей, не смей больше даже заикаться о моей родне! Вода в ванной выплеснулась наружу, разливаясь по полу одной большой, сырой лужей. По комнате мерзким эхом раздался смешок. — Хорошо, хорошо… тогда скажи мне, пожалуйста, — предвестница наклонилась ближе, давяще нависая сверху, — раз твой отец такой хороший, почему же ты тогда сбежала? — Я не… — Осеклась девушка, не в силах подобрать должных слов. Глупо, до детского глупо и безрассудно. — Я не сбегала! Это была… временная мера, только и всего. — Временная мера чего? — Я просто хотела… — Мялась блондинка, судорожно подбирая слова. — Я хотела ненадолго уйти, просто чтобы временно передохнуть. — Уйти куда? — Сейчас женщина выглядела совсем по-иному: она действительно просто пыталась понять, без укора и без высмеиваний. — Я… я не знаю. — Прекрасно. — Поднялась она, саркастично хлопая в ладони. — Превосходный план, Фурина. Да ты просто сама расчётливость. — Умолкни! Что ты вообще можешь понимать?! — Вода в ванной в очередной раз всколыхнулась, выплёскиваясь за края. — Когда вся жизнь расписана вдоль и поперёк, когда твоё слово — просто звук, не имеющий никакого значения, когда тебя всегда окружает кто-то, кто не воспринимает тебя как человека, когда ты даже вздохнуть спокойно не можешь! Всегда кто-то смотрит, всегда кто-то решает за тебя, будто ты просто экспонат на выставке. «Фурина, улыбнись», «Фурина, поклонись» — вот как ты можешь это понять?! Я просто хотела хоть на секунду вздохнуть полной грудью, почувствовать себя человеком, а не материалом на продажу! Кашель эхом заполнил комнату. В груди разлилось болезненное чувство — нет, не жалость. Лёгкие до краёв заполнились солёной морской водой. Вода перетекла к горлу, искала выход из западни, жаждала заполучить свободу и растечься по полу, заполняя всю комнату до тех пор, пока всё пространство не станет одним большим резервуаром для воды. Она желала пробиться сквозь лёгкие, разрывая мягкие стенки, и протечь далее по организму, проползая в кровоток и заполняя вены до тех пор, пока те просто не лопнут от безысходности. А после же вода вырвется вместе с кровью, вытекая наружу через кожу — медленно, болезненно, но никакого сопротивления она не получит. Вода уже часть организма, она часть этой системы, часть органов и мыслей. Солёный поток уже заразил мозг, заставляя его гнить изнутри. И всё это лишь из-за сильного рвения к чему-то такому недостижимому, такому сладкому и запретному — плоду, что нельзя срывать. — Я так хочу выбраться наружу… Тихий детский голос прорезал слух. Нет, нет, нет, не сейчас. Ногти болезненно впились в мрамор раковины, оставляя на ней ужасные царапины, лишая его прежней красоты, а вместе с тем и ценности. — Заткнись. Большое окно открыто нараспашку, за ним — сад, дерево с цветущими закатниками и невинная детская улыбка. Волосы развивались на ветру, давая лишь иллюзию свободы, и запах спирта, напоминающий о ране, полученной руками собственной матери. Со стороны такая картина выглядела довольно жалко. Женщина нависла над раковиной, судорожно вдыхая и выдыхая через рот. На секунду промелькнуло что-то похожее на беспокойство, но тут же испарилось, не успев даже образоваться в мысль, подобно бумаге на огне. — Если тебе будет нужно, зови. — Откашлявшись, бросила предвестница себе в след, тут же скрываясь за дверями. По лицу хлынул поток воздуха, но не неся за собой прежнего промёрзлого холода. Вязкая сырость сменилась теплом — неприятным, мерзким теплом. Поодаль от ванны остался потрёпанный блокнот. Страницы его давно покрылись желтизной и налётом, а потёртая деревянная обложка сильно потрескалась, оставляя щели покрываться мхом параллельно с плесенью. Взгляд голубых очей упал точно на последние его листы, что были вырваны от остальной массы, словно дефективные особи, изгнанные из общества в угоду мнимой безопасности остальных. Девушка отвела глаза, не в силах больше смотреть на притягивающий её предмет. Вместо этого взор её цеплялся за воду. Кристально чиста, невинна и прекрасна; вода, что показывала все недостатки до каждой мелочи; вода, что теперь уже вызывала к себе только ненависть и злобу. Капли возобновили свой отсчёт. На мраморном полу образовалась лужа, вязко растекаясь по начисто вымытому дворцовому паркету и медленно добираясь до подола пышного, голубого наряда. Сердце забилось где-то в горле, скапливая сгустки крови одним большим комом, осевшим внутри. В ушах раздался гулкий звон, с силой впиваясь в виски и проходя насквозь к мозгу. Но больше чем звон у висков били капли — алые, чистые капли крови, стекающие по лестнице. Ступень за ступенью покрывались багрянцем, из чистого белого мрамора превращаясь в самые обычные бордовые кирпичи. Лужа под ногами перестала растекаться. Последняя капля упала вниз. Звон в ушах резко стих, оставляя за собой пустое эхо, а за ним — гнетущую тишину.