Pianistin

      Голубые очи цепляются за пианино, стоящее в залитой светом комнате. Она не помнит, как попала сюда. Но оборачивается назад, и тут же ощущает, как внутри что-то неприятно сжимается, глядя во тьму, из которой она, по-видимому, и вышла. Чувствует вместе с этим, что если попытается вернуться, то мозг ещё сильнее начнет разрывать тревога, подобно как человек рвет тонкую хлопковую нитку. Подходит к инструменту и легко касается белых клавиш, на которых, к её удивлению, остались темные, грязные следы от чужих пальцев.       Внутри что-то больно не то обрывается, не то проваливается, оставляя на своем месте и бестелесной оболочке пустое пространство, которое можно скорее окрестить открытой раной. Ведь через неё в душу спустя миг все же пробирается столь ненавистная тревога, которая противной субстанцией заполонит образовавшуюся пустоту, невольно заставляя гнить и все живые ткани.       «Нет-нет-нет…».       Вдох-выдох.       «Все нормально, ничего страшного не произошло».       Хотя её пианино никто не в праве трогать. Оно принадлежит ей и только ей.       После уже садится, но при этом пальцы начали слегка подрагивать, явно от шока после увиденной картины и искреннего смятения, которое ныне рыскало в мозге в поисках ответа на насущный вопрос, но никак не находило.       Раз-два-три…       Поначалу едва ощутимо субтильные подушечки пальцев соприкасаются с клавишами, которые под давлением начинают издавать мелодию, наполненную чем-то… странным. Красивой её не назовешь, но в коротких нотах чувствовался непонятный страх, словно бы отражающий состояние играющей. Нечто, желающее объять душу, схватив своим цепким захватом. Больно было соприкасаться с клавишами, на которых оставались чужие отпечатки — сразу становилось мерзко, неприятно, будто бы у неё отобрали нечто ценное, из-за чего также глаза обжигала горячая соль. Но она продолжала играть, стараясь не обращать внимание на всю боль и грязь, — ведь шоу должно продолжаться — через время и вовсе начав надавливать ещё сильнее, ведь мелодия стала заглушаться вместе с удовольствием от процесса. Она давила, впиваясь в клавиши ногтями — со всей силы, и только после сего ощутив, как из души наконец начали литься эмоции полноводной рекой. Из депрессии она вышла уже более пяти лет назад, но ощущать сильнейшие человеческие эмоции для неё оставалось таким же бесценным как и тогда, в четырнадцать лет, когда она впервые за долгое время смогла выразить свою боль в слезах.       Господи, наконец хорошо.       Уже даже сама не понимает, что делает, буквально впав в транс. Из-за чего также не замечает, как клавиши начинают кровить. Ногти оставляют характерные следы на них, порой забирая с собой и алую кровь, но Риане словно на это плевать — она хочет делать это. Это до безумия приятно.       Буквально бьет со всей силы, где остались чужие следы, но уже скорее от злости — кто посмел прикоснуться к самому сокровенному, что у неё есть?       Это буквально заглушает инструмент, но она продолжать бить ещё более, не обращая ни на что другое свое драгоценное внимание. Как и на кровь, которая уже буквально измазала аккуратные ноготки вместе с фалангой.       Неизвестно, сколько времени прошло, но лишь когда инструмент совсем заглох, она обращает внимание на кровь на пальцах, и только потом убирает руки от него, вместе с этим тяжело дыша. А заодно и наконец увидев, что она сотворила: на пианино не осталось живого места, и каждая клавиша начала раздаваться сильнейшим очагом, который переходил на соседние клавиши, по итогу создавая невыносимую какофонию из крови и боли, которая разливалась по девичьему телу за несколько секунд, а она сама только замечает, что сидела все это время полуобнажённая. На едва начавший отдыхать разум тут же вылили страх и смятение, когда сзади показалась чья-то высокая тень, и Риана резко оборачивается, но никого там не обнаруживает.       — Ну что же ты плачешь?       Она смотрит на мужчину, обратившегося к ней, и тихо скулит, словно побитый щенок, стараясь сдержать всхлипы. Он же присаживается на корточки и обнимает её, слегка притягивая к себе, из-за чего она изначально неуклюже расставила руки в стороны, а после уже невольно схватилась за него, но через секунду захотела оттолкнуть — душу объял дикий страх, подобный животному. А он, не смотря на её противление, продолжает обнимать её, а после целует в шею, щекоча горячим дыханием нежную белую кожу, на которой пару минут назад он же и оставлял засосы с укусами. Но после серые очи обращаются на окровавленные плечики, и он начинает осторожно слизывать с них алую жидкость, из-за чего Риана со всей силы уже отпихивает его и забивается в угол исповедальни, пока тело стала пробивать сильнейшая дрожь. Из уст иногда вырывались громкие всхлипы, пока щеки обжигали слезы и голубой взор размывался, не давая нормально видеть, а она сама уже невольно глотала собственные сопли, иногда все же утирая их, из-за чего на ладони оставался противный густой след.       Неожиданно слышится чужой молодой голос, из-за чего Азриэль выходит из комнатушки, оставив девушку одну. А та и пискнуть боится, теперь лишь сильнее трясясь от страха. Смотрит в небольшое окошко исповедальни, откуда исходил теплый свет от свечей, а где-то за ней теперь доносился разговор двух священников. Пока она сидела здесь: полуобнаженная и в луже собственной крови, которая также напоминала об отвратительно тянущей боли между ног.       Нет-нет, этого с ней не было. Не было, не было!..       — Это б-было не со м-мной… — говорит совсем тихо. — Это было не со мной!.. — резко и уже громче сорвалось с бледных губ, из-за чего по душе вновь ударил страх, и она закрыла рот рукой, упав на колени, а вместе с этим прислушивается к звукам снаружи.       — Что там происходит? — юноша, кажется только недавно принявший священнический сан, своими светлыми зелеными глазами глядит в сторону небольшой комнаты.       — Исповедь у девчонки принимаю. Но ей тяжело дается. Вот и плачет, — а Азриэль только отмахнулся, пожав плечами. Ну да, ещё он тут расскажет кому-нибудь, что охмутал одну из прихожанок.       — И-исповедь? — вновь совсем тихо произносит девушка, смотря куда-то в пустоту. — Э-это была… исповедь?.. — голова несколько раз дернулась влево, словно ещё секунда — и она развернет её на все сто восемьдесят, тем самым сломав себе несколько костей, а если быть точнее — буквально свернет шею.       Но после вновь резко забивается в угол, при этом стараясь хоть как-то одеться, а там и прикрывает голову руками и чуть ли не в комочек сворачивается, словно желая стать как можно меньше и незаметнее для огромного здания.       Её изнасиловали в церкви… Стыд-то какой. Какая мерзость. Как ей теперь вообще заходить сюда? Ведь кажется, что об этом уже знают все прихожане, а Сам Господь Бог её не простит, и теперь тоже ненавидит её, такую грязную распутную девку.       И ведь так хотела попасть на исповедь к Азриэлю, ибо видела, что он всегда к ней хорошо относился, и говорил действительно правильные, богоугодные вещи… Сколько бы она не вслушивалась, но не замечала противоречий Писанию, из-за чего через какое-то время благополучно расслабилась, позволяя себе даже поговорить с ним после служений, если оставались какие-то вопросы. А он охотно отвечал на них, наблюдая за ней и чувствуя, как в нем просыпается… Желание. Желание овладеть, испробовать запретный плод первым. А ещё лучше, чтобы он не достался никому другому. Да вот проблема: сан ему не позволял жениться, и уж тем более вступать в близость вне брака. Но он просто наплевал на это, ведь за несколько месяцев на посту служителя довольно быстро успел изголодаться по женскому телу, из-за чего теперь буквально подыскивал момент, чтобы взять её. И, к его радости, она после вечерней службы попросилась исповедаться. Ну и как же он мог своей ненаглядной отказать?       Слушать перестал её довольно быстро, правда, чтобы после в один миг отлучиться, а уже в следующий зайти к ней. В памяти навсегда запечатлятся эти испуганный взгляд и удивленные глаза, которые смотрели на него с явным недопониманием, после которого она уже закричала — от все того же страха и боли, а заодно и осознания мерзости, которую с ней творят, пока он не без удовольствия сжимал её бока и бедра, заодно целуя каждый сантиметр тела и шрамики на плечах. За которые, как он запомнил, она и пришла исповедаться — селфхарм это ведь грех, а она им занимается многие годы, так что стоило бы кому-то об этом рассказать. Но, к её несчастью, эта попытка увенчалась провалом. Лучше бы дома просто перед Богом раскаялась, как изначально и хотела, ведь первая в жизни исповедь превратилась в кромешный ад, который длился по ощущениям часами. И её отпустили, разорванную и обессиленную, насытившись, оставив вместе с этой жуткой болью, которую она теперь боялась доверять кому-либо.