unconditional

— На сегодня всё. Не забывайте вещи в раздевалке, иначе в следующий раз их там может не оказаться! — предупреждает Сонхун и с тяжелым вздохом наблюдает за кричащей толпой детей, радующихся окончанию занятия. Они, гудящий и шумный ком из крошечных человечков, расползаются по льду цветными пятнами, наконец-то получив разрешение. Сонхун поджимает губы и с подозрительным хрустом коленей опускается на корточки, чтобы помочь несчастному бедолаге, споткнувшемуся о чью-то выброшенную клюшку, подняться на ноги. Не зря говорят, что дети — цветы жизни: они определённо точно так же зависят от двадцати тысяч факторов и вянут на вторые сутки, если ты случайно закрыл шторы или налил слишком теплую воду, иногда растут с шипами или слишком крепкими корнями; порой красят пальцы, если не слишком осторожно прикоснуться к лепесткам, и совершенно точно никогда не повторяются. Каждый бутон, как и ребенок, отличается от другого; невозможно найти два полностью одинаковых. Конечно, есть миллион плюсов работать с маленькими людьми, едва достающими до верхушки его клюшки: дети любят Сонхуна, с особым трепетным вниманием слушают его указания, хотя им явно сложно сосредоточиться на эти пять минут и перестать ковыряться в носу или оттягивать край спортивной формы, и забавно пыхтят, стараясь выложиться на все сто. Они постоянно падают, все еще не научившись устойчиво стоять на льду и хорошо входить в повороты, но тут же вскакивают обратно, увидав шайбу на другом конце катка. Сонхун любит свою работу: ему нравится, когда его команда из крошечных созданий, едва запомнивших его имя, радостно скачет прямо на льду, забив на соревнованиях. Нравится, как забавно они выглядят в своих огромных, свисающих до колен красных футболках с номерами и фамилиями. Нравится, когда после очередной тренировки они слипаются в одну большую кучу и, слишком громко что-то обсуждая, укатываются в раздевалку, не потрудившись снять коньки. Дети не требуют от него невероятных достижений: стоит Сонхуну показать следующее упражнение, умело объехав несколько конусов, или попасть в ворота шайбой с расстояния трех метров, как они восторженно открывают рты и хлопают в ладоши. Дети задают много, ужасно много глупых вопросов, способных довести до белого каления любого адекватного уравновешенного человека, но они хотя бы делают это не со зла и искренне улыбаются, когда Сонхун старается придумать оригинальный ответ. Он поднимается с колен и провожает своих маленьких миньонов взглядом: кто-то запинается о бортик и шлепается на лёд, кто-то громко жалуется на урчащий живот, а кто-то машет ему на прощание крошечной ладошкой. Сонхун улыбается и машет в ответ, а затем отворачивается и приступает к самой замечательной части рабочего дня — уборке катка в долгожданной, благословенной тишине. Подняв несколько конусов, разбросанные клюшки и, кажется, чей-то молочный зуб, Сонхун вздрагивает от страха и резко оборачивается, когда позади него раздается чей-то негромкий голос: — Здравствуйте? Иногда после занятий к нему приходят родители, чтобы спросить мучающие их вопросы или поинтересоваться, как себя ведет их драгоценное чадо. Сонхун уже успел привыкнуть и научился вежливо разговаривать с людьми постарше, составлять отменный отзыв на каждого из своих детей. «Старается, слушается и не балуется», или «Проявляет отличные лидерские качества», или «Точно метит в будущие чемпионы». Десять из десяти, славный малый. Но парень, неловко мнущийся рядом со входом, выглядит слишком молодо, чтобы иметь шестилетнего ребенка в забавном костюме хоккеиста. Сонхун прижимает цветные конусы к груди и подъезжает чуть ближе, не до конца уверенный, что это к нему. Но весь остальной лед чист, а дети убежали переодеваться минут пять назад — вряд ли здесь есть еще кто-то, к кому можно обратиться. — Привет? — неловко отвечает он, сжав в пальцах рукоятки подобранных клюшек. Незнакомец едва наклоняет голову, и обесцвеченные волосы непослушными прядями падают ему на глаза. Он отводит взгляд, почему-то не решаясь завести разговор, и Сонхуну приходится подобраться еще ближе. — Ты же ведешь хоккейный кружок? — наконец спрашивает парень, стыдливо поджав нижнюю губу и перекатившись с пятки на носок, словно спокойно постоять тридцать секунд — что-то невыполнимое. Его щеки приобретают розовый оттенок от смущения. — Я видел объявление в коридоре. Сонхун моргает. Опускает глаза на собранные со льда сокровища, которые все еще держит в руках, а затем поднимает взгляд обратно на явно чувствующего себя не очень комфортно незнакомца напротив: тот топчется на месте, хотя еще даже не знает о зажатом в чужом кулаке выбитом зубе. — Да. Для пятилеток, — Сонхун недоверчиво выгибает бровь и подбрасывает клюшку, чтобы тут же поймать её натренированными в юношеской сборной по хоккею руками. Парень заправляет волосы за уши и наклоняется чуть ближе с подозрительным блеском в широко распахнутых глазах: такой бывает либо от ужасной, совершенно глупой затеи, либо от нескольких бутылок пива или запрещенных веществ. Сонхун не может сказать, какой вариант сейчас действительно соответствует ситуации. — У меня есть очень странная просьба, — хлопает ресницами незнакомец и наконец-то выдавливает из себя кривую улыбку. — Я не буду притворяться, что мы встречаемся, — заранее предупреждает Сонхун, догадываясь, чем может закончиться такое предложение. Он смотрел достаточно фильмов с похожим началом, чтобы понять, где и когда нужно дать заднюю. Парень открывает рот и хмурится, не ожидав такого ответа: теперь красным заливает не только его щеки, но и уши вместе с шеей. — Я не… Я не об этом, — бубнит он и закрывает лицо ладонью. Сонхун пожимает плечами, наверняка создавая впечатление самого глупого человека на планете, вместе со своими цветными конусами и крошечными клюшками для таких же крошечных людей. Все это начинает походить на дешевое кино с отвратительным сюжетом и не умеющими играть актерами. — Предупреждаю заранее. Незнакомец закатывает глаза, машет на покрасневшее лицо ладонью и трясет головой, пытаясь выбросить оттуда все лишние мысли. Он выглядит достаточно молодо, чтобы сойти за старшеклассника: розовые губы, все еще сохранившие едва заметную припухлость щеки, длинные прямые ресницы и интересный разрез глаз. Если бы не гул убегающих детей, который слышно даже отсюда, и нестерпимое желание поскорее уйти домой, Сонхун бы даже подумал, что он вполне симпатичный. Достаточно милый, чтобы его имя сохранилось в памяти на несколько месяцев точно. Но, к сожалению, любые мысли, направленные в романтическую сторону даже на самую крошечную часть, умирают под напором настойчивых маленьких хоккеистов спустя десять минут после начала тренировки. Сколько бы месяцев не прошло с последних отношений Сонхуна, закончившихся на удивительно хорошей ноте и взаимном соглашении, что чувства давно угасли, любому любовному интересу предстоит умереть в зачатке, так и не родившись на свет. Не то чтобы он против отношений, совсем наоборот: Сонхуну двадцать один, а не шестнадцать, — он уже достаточно взрослый, чтобы нести за свои слова и действия ответственность. Он уже достаточно взрослый, чтобы звать в ресторан и дарить цветы, а не приглашать прогуляться в парке, пока родители не вернулись с работы. Просто любая вещь, отвлекающая его от драгоценного часа отдыха перед сном, когда ему не нужно постоянно следить за разбегающимися во все стороны детьми или учить что-то к следующей паре, автоматически становится для него злейшим врагом. Даже если это любовь всей его жизни, приглашающая провести вместе вечер или сходить куда-нибудь поужинать. Ничто не должно мешать ему восстанавливать ментальное здоровье после двух долгих занятий с детьми разного возраста подряд. — Мне нужно, чтобы ты научил меня кататься на коньках, — сведя брови к переносице и сделав подозрительно серьезное лицо, просит незнакомец. Сонхун окидывает его еще одним, уже более внимательным взглядом. Несколько секунд молчит, пытаясь осознать, что вообще происходит. Пытаясь из последних сил оставаться в роли загадочного тренера. А затем, не сумев побороть смех, расплывается в улыбке и тихо фыркает в ладонь, искренне стараясь скрыть свою реакцию. — Я серьезно, это очень важно, — жалобно просит парень и закрывает лицо руками. Сонхун с трудом сдерживает рвущиеся наружу приступы смеха, все еще чересчур бережно прижимая к груди разноцветные конусы. — Разумеется, — кивает он, пытаясь изобразить полное понимание. Незнакомец стонет и медленно садится на корточки, полностью исчезнув за бортиком катка: его полыхающие от стыда уши видно даже за обесцвеченными прядями. Сонхун качает головой и бросает взгляд на наручные часы: кое-кто очень наглый только что впустую потратил семь минут его времени, которое могло быть проведено за чем-нибудь действительно полезным. Парень вновь встает и корчит грустное лицо: — Мне очень нужна твоя помощь. Я готов заплатить. Сонхун присвистывает и слабо улыбается. Сегодня никто не трепал ему нервы на тренировках, не пытался пробить себе лоб о лезвие чужого конька или сломать нос кому-то другому, не слишком осторожно размахивая клюшкой — именно поэтому он позволяет себе посмеяться с чего-то такого в конце дня. Именно поэтому у него хорошее настроение и подозрительно много терпения, хотя с таким все равно не нужно шутить. — Я учу играть в хоккей маленьких детей, — напоминает Сонхун и совсем немного осуждающе выгибает бровь. — Ты опоздал лет так на десять. Парень хмурится, обиженно хнычет и оттягивает шнурки своей толстовки, пытаясь чем-то занять неспокойные руки: — Мне не нужен хоккей. Я хочу просто уверенно стоять на льду и не падать, понимаешь? Очень легко. Я быстро учусь, обещаю. Просто помоги мне. Искреннее желание в чужом голосе и огромные грустные глаза, жалостливо выглядывающие из-под кокетливых ресниц, почти вынуждают Сонхуна согласиться: он вечно не может отказать таким отчаянным людям. Но все же здравый смысл и три часа свободного времени в сумме за всю неделю пересиливают любых соперников, как бы сильны они ни были. — Надень коньки и выйди на лёд, — советует он и, догадавшись, что весь последующий разговор вряд ли будет ему интересен, возвращается к сбору разбросанного оборудования. — Как раз поможешь мне убраться. Парень недовольно топчется у входа, не решаясь сделать, как было сказано, и просто увеличивает громкость голоса, чтобы его точно было слышно: — Я правда серьезно! Умоляю, не бросай меня в беде, хён! Сонхун фыркает себе под нос от чужой жалкой попытки быть вежливым и поднимает шайбу. Оглядывает свои ледяные имения на чистоту и, вернувшись к выходу, пару секунд молча смотрит на все еще стоящего здесь незнакомца. Тяжело выдыхает и, покачав головой, перешагивает порог. — Пожалуйста? Я ведь готов заплатить, — не унимается он, шагая рядом с Сонхуном в инвентарную. Если бы не занятые руки, он бы давненько пихнул настойчивого парня в сторону выхода с арены и даже помахал на прощание. — Считай, что это индивидуальные уроки с продвинутым уровнем. Отличная возможность подзаработать. Проклятые конусы и клюшки вынуждают его поджать губы и проверять собственную выдержку на прочность. — Открой интернет и найди там инструкцию, — сухо бросает Сонхун, открыв дверь носком конька и с облегчением сложив все на свои места. Парень поджимает губы, придерживая дверь за ручку, но все равно не уходит. Его решительность заслуживает уважения. Наверное. — На кону моя честь, понимаешь? В университете, где я учусь, есть хоккейная команда, и там играет кое-кто очень хороший. Моя подруга сказала, что чисто теоретически может нас познакомить, — Сонхун закрывает инвентарную и тяжело вздыхает, но почему-то не прерывает чужую драматичную историю, — но я не умею кататься на коньках. Не могу даже стоять на них без травм. Как я должен понравиться хоккеисту, если падаю на льду чаще, чем дышу? Сонхун закатывает глаза и игнорирует раздражитель как ответственный взрослый, способный контролировать свои эмоции. Незнакомец шагает следом за ним вплоть до самой тренерской, пока они вдвоем не останавливаются перед дверью с весьма очевидной табличкой. На мгновение повисает тишина, и что это, если не идеальный момент, чтобы попрощаться? Но парень, явно не умеющий тонко чувствовать ситуацию, только хлопает глазами и продолжает смотреть на него так, словно увидел спустившегося с небес бога. Словно действительно на что-то надеется. Сонхун тяжело выдыхает и прижимает пальцы к переносице, наконец-то прочувствов на себе всю тяжесть прошедшего дня: три пары с девяти утра, час на забитом не самыми свежими людьми метро и две тренировки с маленькими демонами подряд. Никакого завтрака и холодный, безвкусный сэндвич из круглосуточного магазина на обед. Полбутылки теплой воды, заложенный нос и начинающаяся где-то в затылке головная боль. Хочется ласково попросить оставить его в покое, но незнакомец заламывает брови так, словно его невзаимная любовь способна нанести планете такой же вред, как глобальное потепление или атомное оружие. Словно Сонхун — его ангел-спаситель, явившийся средь бела дня в белоснежном одеянии. Словно Сонхун — купидон в уродливом костюме, и одна его стрела, выпущенная ровно в хорошенького хоккеиста, может решить все проблемы. Отказ предательски застревает в горле комом. — Ты надо мной издеваешься? — недоверчиво интересуется он, перебирая пальцами увесистую связку ключей. Парень отрицательно мотает головой и выпячивает нижнюю губу, кажется, сам того не осознавая. — Я займу максимум три часа твоего времени, — обещает он, сложив ладони в молебном жесте и прижав их ко лбу. — Пожалуйста, не дай мне опозориться перед самым смешным человеком, которого я знаю. Сонхун закрывает глаза, надеясь, что раздражитель исчезнет сам, и мысленно пересчитывает свою группу детсадовцев: они как ягнята, только пускают сопли и слишком громко кричат. С таким набором вряд ли получится заснуть, зато успокоить нервы — запросто. На тринадцатом номере, иногда приносящем Сонхуну конфеты и сок, но чаще всего плачущем, когда к их воротам кто-то приближается, он открывает глаза и, вновь увидев перед собой все того же человека, с ужасом принимает собственное поражение: — Ладно. Но ты платишь за мой ужин, ясно?

***

Оказывается, парня зовут Сону и он всего на год младше, несмотря на свою внешность. Оказывается, он достаточно милый и внимательный, чтобы в следующий раз принести с собой кофе и свежую булочку из пекарни ужасно голодному Сонхуну. Оказывается, он настолько ужасен во всем, что связано с коньками — начиная обычной шнуровкой и заканчивая попыткой куда-то в них дойти, — что даже осел на роликах справлялся бы на льду лучше, чем Сону. — У меня не получается, — жалуется он, когда ступни в очередной раз начинают разъезжаться в разные стороны. — Хён, я серьезно. Помоги мне. Сонхун с тяжелым вздохом упирается ладонями в бока и думает, что лучше бы он пошел в айти, как советовала мама. Лучше бы он вложился в биткойн в далеком 2012, чтобы больше никогда в жизни не работать. Чтобы никогда в жизни не иметь никаких дел с другими людьми. Он учит несчастных детей играть в хоккей уже полгода, и за всё это время ни одно крошечное существо, еще не до конца научившееся управлять собственными конечностями, не было настолько же ужасно, как вполне взрослый и осознанный Сону. Как Сону, который случайно проболтался, что учится в хорошем университете, поступить в который явно стоит больших трудов и неплохо работающих мозгов. И чтобы кто-то настолько сообразительный, настолько решительный и настойчивый так плохо катался на коньках в двадцать лет? Сонхун разочарованно качает головой и даже не смеется, когда Сону падает в третий раз за десять минут на льду, не отъехав и метра от бортика. Его кофта покрывается ледяной крошкой, а волосы торчат во все стороны, явно не готовые к таким усилиям. — Ты ужасен, — констатирует факт Сонхун и не протягивает руку помощи. — Вставай, иначе твой бойфренд никогда не обратит на тебя внимания. Сону хмурится и убирает лезущие в глаза пряди, но послушно поднимается на ноги: трижды запнувшись и едва не распластавшись на льду еще раз. Его щеки и нос краснеют от ядреной смеси стыда, холода и физической активности. — Кто разрешил тебе работать с детьми? — дуется он, выставив руки в разные стороны, чтобы было проще держать равновесие. — Кто разрешил тебе выходить на лёд? — парирует Сонхун и закатывает глаза, когда Сону опасно наклоняется назад. — Согни ноги. И наклони корпус вперёд. Боже мой, даже шестилетки справляются лучше. Тяжело сказать, что у них выходит что-то адекватное: Сонхун не слишком ласково давит ладонями на чужую спину, пытаясь вынудить её принять правильное положение, но вместо этого Сону неловко покачивается и падает, перед этим попытавшись ухватиться за протянутую к нему руку. Его чувство баланса настолько ужасно, что любой врач прижал бы ладонь ко лбу и выписал не слишком многообещающую справку. Пару секунд они оба молчат, осознавая произошедшее, а потом тишину прерывает тихий, заглушенный ладонью смешок Сонхуна. — Чем я занимаюсь? — бубнит Сону самому себе под нос и усаживается по-турецки прямо на льду, устав пытаться устойчиво стоять на ногах и приняв поражение. — Возможно, стоило связать ему свитер. Или станцевать. Сонхун пинает чужую ногу острым носком лезвия и расплывается в счастливой улыбке, когда Сону вскрикивает и хватается за место ранения обеими ладонями. Его уши покрываются точно таким же красным смущением, как и щеки, хотя Сонхун искренне старается быть отличным учителем. — Вставай, жалкий хоккеист, — призывает он, как сделал бы любой квалифицированный тренер, и без особого труда делает около сидящего Сону изящный круг. Его глаза распахиваются в искреннем удивлении, хотя ничего достойного такой реакции не произошло. — Иначе твой ухажер уйдет к кому-нибудь вроде меня. — Извини? Они спорят ещё минимум двадцать минут, пока Сонхун тянет кричащего Сону за руки, пытаясь научить его правильно двигать ногами: отталкиваться ребрами коньков, а не пытаться идти по льду так, словно он неспеша прогуливается по парку. Выходит откровенно плохо, но спустя полчаса и три истерики они наконец-то добиваются первого, не обещающего совершенно никаких успехов в будущем результата: Сонхун опускает несколько жалких, нисколько не поддерживающих аплодисментов, когда Сону, нахмурившись от усилий, самостоятельно проезжает несколько метров от бортика до протянутых к нему рук. — Я мог бы стать олимпийским чемпионом, — говорит он, прикусив нижнюю губу и даже не подняв головы. Сонхун закатывает глаза и убирает ладони в карманы штанов, как только Сону отпускает их и укатывается обратно. — Боже мой, я отлично справляюсь. — Ага. Просто великолепно, — вторит Сонхун, хотя спустя полчаса первой тренировки с самыми маленькими ребятами, которых ему дали, они смогли начать ездить по кругу и постепенно привыкать ко льду под лезвиями коньков. — Попробуй сделать что-нибудь без моей помощи. Сону оборачивается, сжав спасительный бортик в пальцах, и корчит такое лицо, словно ему только что изменили после десяти лет крепкого брака. Словно Сонхун заслужил три плевка в лицо и один в рот, чтобы точно получить порцию отменного унижения. — Без твоей помощи? — жалобно переспрашивает Сону, недоверчиво разглядывая расстояние, которому ему предстоит преодолеть (не больше трех метров). Адская задачка. — Может, пока не будем так рисковать? Сонхун выгибает бровь и отъезжает назад, совершенно не планируя проявлять хоть какое-то милосердие. Любой человек, научившийся ходить и читать хотя бы три слова за всю свою жизнь, смог бы проехать это расстояние без каких-либо проблем. Любой нормальный человек, развивающийся в соответствии со своим возрастом, никогда не оказался бы в подобной ситуации. — Хоккеист не ждет, — бессердечно напоминает он, и Сону, обиженно поджав губы, осторожно отталкивается от бортика. — Я плюну в твой ужин, — угрожает он, хотя из-за красных щек, растрепанных волос и сбившегося дыхания получается больше очаровательно, чем страшно. Сонхун показательно закатывает глаза и отъезжает в сторону, когда к нему тянутся чужие настырные руки, поняв, что спасение уже достаточно близко. — Эй! — Вперёд, попробуй меня достать, — дразнит он, продолжая уклоняться от настойчивых попыток ухватиться за его рукава. Сону раздраженно пыхтит и неловко шатается, потеряв равновесие, но, на удивление, уже не падает. Сонхун вскидывает брови и расплывается в неверящей улыбке. — Какой прогресс. Сможешь проехать круг без пингвина — и твой бойфренд окончательно сойдет с ума. Сону замирает, в конец растеряв уверенность в своих движениях, и поднимает на него полные отчаянного страха и злости глаза. Светлые волосы прилипают к потному виску, пушатся и топорщатся, и Сонхун хмыкает, найдя это по-своему милым: чужие старания ради того, чтобы кому-то просто понравиться, заслуживают уважения. Но он никогда не скажет этого вслух. — Он хотя бы вежливый, в отличие от некоторых, — Сону обиженно вскидывает подбородок и складывает руки на груди. Это выглядит совершенно глупо вместе с его неловкой позой в попытке не упасть. Сонхун хватается ладонью за ткань кофты в районе груди и выпускает драматичных выдох, словно его сердце только что пронзили тысячи мечей. Словно режиссер вот-вот крикнет «Снято!», и их наконец-то отпустят за заслуженный обеденный перерыв. — Невероятно, — почти искренне удивляется он. — Может, он еще моет за собой посуду или таскает тебе рюкзак? Устав стоять в середине катка без возможности держаться за что-то устойчивое, Сону бросает жалкий взгляд в сторону бортика, но явно не решается туда ехать. Сонхун поджимает губы, чтобы не рассмеяться вслух. За все время, что он здесь работает, еще ни одно крошечное существо не было настолько напугано простыми коньками и льдом. А от детей никогда нельзя ожидать чего-то нормального. — Я устал, — жалуется Сону, зарывшись пальцами в волосы. — Пошли поедим, умоляю. Сонхун подъезжает чуть ближе, сжалившись над чужим горем. Не прошло и часа с того момента, как они вышли на лед: даже маленькие хоккеисты без особого труда переживают тренировки вдвое дольше, хотя их ноги далеко не такие длинные, как ноги Сону. Наверное, это и правда исключительный случай, у которого совершенно точно нет никакого будущего — придется что-то вязать. Или учиться танцевать. — Ты всегда так быстро сдаешься? — немного язвительно спрашивает Сонхун, надеясь, что это поможет поднять чужую мотивацию. Но Сону просто стонет и прячет лицо за ладонями в теплых перчатках: — Замолчи. Мне нужен горячий суп. В конечном итоге так и получается: убрав коньки и отряхнувшись от льда, они заходят в первый попавшийся ресторанчик с привлекательной вывеской и милой хозяйкой. Сонхун занимает стол в самом углу и с интересом принимается разглядывать меню, игнорируя требовательно урчащий живот, пока Сону уходит, чтобы помыть руки и привести в порядок своё покрасневшее лицо. Еда оказывается достаточно вкусной, чтобы после первой же тарелки Сонхун стал добрее примерно на двадцать процентов, а Сону наконец-то перестал жаловаться на болящее после падений тело и огромный синяк на колене. Не зря говорят, что путь к сердцу человека лежит через желудок. — Не могу поверить, что ты занимаешься этим ради какого-то парня, — Сонхун качает головой и заворачивает горячее мясо в лист свежего салата. Вечер кажется ему достаточно хорошим, чтобы игнорировать стоящую на краю стола бутылку соджу. Сону эмоционально машет палочками, пытаясь что-то ему донести, а затем тяжело вздыхает и обреченно роняет голову на ладони. — Ты не понимаешь, — бубнит он, разглядывая рисунки своей пустой тарелки. — Это не просто какой-то парень. Он самый добрый человек, которого я знаю. Сонхун тихо хмыкает, пытаясь изобразить понимание, хотя на деле его внимание практически полностью сосредотачивается на том, как краснеют уши Сону, когда он говорит об объекте своего обожания. С одной стороны, это мерзко — то, насколько он влюблен в какого-то хоккеиста (Сонхун все еще помнит, как на сборах его сокомандники пропускали вечерний душ перед сном), но с другой, более человечной и эмоциональной, такая привязанность вынуждает Сонхуна поджать губы и отвести взгляд. — Ты все еще не должен себя менять, чтобы кому-то понравиться, — слабо возражает он, просто чтобы поспорить. Вместо ожидаемого колкого ответа Сону просто поднимает голову и тихо смотрит на него слишком пронзительным взглядом: словно впервые увидел Сонхуна без свистка на шее и коньков на ногах, без яркого холодного освещения и где-то за пределами льда. Словно они старые друзья, знакомые больше десяти лет, а не разговаривают друг с другом второй раз в жизни. — Возможно, ты прав, — отмахивается Сону, но вместо злости в его голосе звучит странная нежность. Обожание, хранящее на самом дне души. — Но он настолько хороший, что невольно хочешь стать лучше, когда находишься рядом. Сонхун щурит глаза и перестает жевать. Сону трет покрасневшие веки пальцами и первым тянется к алкоголю, не выдержав давления внезапно чересчур откровенной атмосферы. — Что ж, — Сонхун неловко чешет кожу за ухом. Все сказанные сейчас слова кажутся слишком громкими, лишними. — Я рад, что ты нашел правильного человека.

***

Сонхун не плохой тренер: его дети, старающиеся на тренировках, регулярно показывают отличные результаты на соревнованиях и занятиях, — приносят ему крошечные медали и кубки, грамоты и полные счастья штаны. Родители иногда дарят ему конфеты или что-то ещё вместе с душевными благодарностями за то, что их драгоценное чадо добилось неплохого успеха. Но у крошечных существ шести лет основные сложности возникают с дисциплиной и умением себя пересилить, а не физическими навыками или необходимостью чему-то научиться. Чего определенно точно нельзя сказать о Сону: он, несмотря на свой возраст, ужасен во всем. Если бы умение кататься на коньках было тестом, он бы набрал минус сто двадцать семь баллов из ста возможных. Как бы Сонхун над ним ни издевался, сколько бы раз не показывал, как нужно правильно двигаться и почему важно сгибать колени, все равно они возвращаются к одному и тому же результату: Сону запинается о свою же ногу и падает лицом в лёд, попутно жалуясь на все происходящее и методы обучения. Словно за несколько дней весь прогресс, которого им удается достичь, напрочь стирается из чужой памяти. И Сонхун, обладающий недюжинным терпением и прекрасной выдержкой, — иначе не получится выжить при работе с детьми и не спиться к двадцати четырем, — каждый раз хочет прибегнуть к насилию. Каждый раз, когда Сону неправильно двигает ногами или пытается идти по катку, как по красной дорожке, он словно напрашивается на отличный подзатыльник или болючий щипок за щеку. — Ты безнадежен, — тяжело вздыхает Сонхун, наблюдая за чужими отвратительными попытками ехать ровно. В этот раз они занимаются в двенадцать утра в воскресенье, что само по себе должно быть незаконно: ни один нормальный человек не должен быть вынужден покидать теплую кровать в свой единственный выходной раньше пяти вечера. Ни один человек не заслуживает такого отношения. Но в другие дни у Сону работа и пары до позднего вечера, и он слезно умолял встретиться именно сегодня. — Ни один ребенок не занимал у меня столько же времени, сколько занимаешь ты. Сонхун устало качает головой и трет слипающиеся глаза кулаками. Он даже не потрудился причесаться или нормально одеться, решив, что можно покататься и в домашней кофте, кое-где скатавшейся и помявшейся до неприличного состояния. Сону хмурит брови и пробует еще раз, хотя все двадцать попыток до этого у него так ничего и не вышло. Несмотря на раннее время и не слишком увлекательное мероприятие, он все равно выглядит так, словно потратил на сборы минимум сорок минут. А это ровно на сорок минут больше, чем потратил Сонхун. — Ты не помогаешь, — закатывает глаза Сону и немного неловко едет вперед, и, что удивительно, не теряет равновесия. — У нас осталось меньше двух недель. — И что же тогда случится? — вскидывает брови Сонхун, совершенно не впечатленный чужими словами. Он вовремя протягивает руку, когда Сону, проехав явно больше своих возможностей, начинает падать. — Осторожно. Чужие ладони вцепляются в него, как в спасательный круг, и Сонхун слабо фыркает, польщенный таким безоговорочным доверием. — У него будет матч, и моя подруга попробует нас познакомить, — напоминает Сону обиженным тоном и выпрямляется. Его щеки опять отдают предательским красным, хотя прошло не больше десяти минут с начала «тренировки». — Давай попробуем что-то нормальное. У меня уже получается ездить. Сонхун пожимает плечами и убирает ладони в карманы дурацких спортивных штанов, которые первыми попались ему под руку. Он разворачивается и кивает головой, призывая следовать за ним: — Попробуем проехать круг. Сону кивает, решительно настроенный научиться чему-то поистине достойному, чтобы удивить объект своего обожания. Его порыв можно понять, и это, честно говоря, все еще лучше многих других способов привлечь чье-то внимание, но все ведь могло пройти в несколько раз проще. Например, без участия Сонхуна. Или без попыток научиться кататься на коньках, если Сону заранее знал, настолько он безнадежен в таких вещах. Или можно было включить на максимум все его обаяние и попросить нужного хоккеиста показать ему основы, ведь если он играет в университетской сборной, то явно разбирается лучше тренирующего детсадовцев Сонхуна. Но вместо любого другого исхода событий, происходит это: Сону, действительно пытающийся проехать хотя бы один круг и не заработать себе несколько переломов ноги или руки, тихое утро воскресенья и урчащий живот не успевшего позавтракать Сонхуна. Своеобразная идиллия, явно не совпадающая с образом идеального выходного дня. — Я вижу прогресс, — радостно заявляет Сону, когда они проезжают четверть нужного расстояния. Обе его ноги по-прежнему целы, и успех маячит на горизонте ярко-красным флагом. — Возьмешь меня в свою команду? — Кем? Шайбой? — хмыкает Сонхун, не прикладывая абсолютно никаких усилий. По сравнению с пыхтящим от тяжелой работы Сону, он выглядит как наслаждающийся берегом океана турист, не трудившийся ни дня в своей чудесной жизни. — Ты слишком старый. Ответом служит полный негодования вздох, а следом еще один громкий звук — кто-то падает, прервав свой невероятный рекорд и так и не добравшись до конца одного жалкого круга. Сонхун на секунду замирает, чтобы постараться восстановить запас исчерпанного терпения и попросить у бога прощения за все, что он сейчас будет вынужден сделать, а затем оборачивается и устало прижимает пальцы к пульсирующим вискам. Сону выглядит вполне комфортно, растянувшись на льду и почти уткнувшись в него лицом. Его уши, торчащие из-за растрепанных волос, покрываются красной краской. — Я знаю, что ты сейчас скажешь, — предупреждает он и наконец-то поднимает голову, чтобы бросить на Сонхуна уничижающий взгляд. — Молчи, или я выброшу твой завтрак в окно. — У тебя все это время был для меня завтрак? Сону сводит брови к переносице и даже не пытается подняться, чтобы их беседа выглядела адекватно: — Да? Я же не изверг, — обиженно надувается он и Сонхун почти бросает его прямо так: распластавшегося на льду, наверняка отбившего и отморозившего себе все что можно, ради спрятанной в чужом рюкзаке еды. — Ну? Помоги мне. Приходится послушаться и, вцепившись в руку Сону крепкой хваткой, поднять его на ужасно непослушные разъезжающиеся ноги. Кажется, весь прогресс, которого им удалось достичь за одно с половиной занятие, — что достаточно много, чтобы шестилетка попробовал обходить конусы и проезжать от одного края катка до другого на время, — только что был в сотый раз аннулирован. — Возможно, тебе стоило попросить твоего парня научить тебя кататься, — страдальчески говорит Сонхун и, игнорируя чужие возмущения, возвращается к выходу. — Я собираюсь есть свой завтрак и молча наблюдать за тем, как ты позоришься. Сону разводит руки, явно приготовившись вступить в разгоряченный спор, но он оказывается достаточно далеко, чтобы этим было неудобно заниматься. И, зная его невыдающиеся способности, путь до выхода с катка займет у него как минимум десять минут — ровно столько Сонхуну и нужно, чтобы успеть истребить купленную ему еду. — Он не… не мой парень, — наконец-то добравшись, тяжело выдыхает Сону и упирается ладонями в колени. Он выглядит так, словно пробежал тридцать три километра, спасаясь от стаи болеющих бешенством собак, а не проехал два с половиной сантиметра на коньках. — Ты мне надоел. Сонхун, не удосужившись прожевать вафлю до конца и наверняка испачкав лицо в сахарной пудре, расплывается в довольной улыбке: — О, поверь, ты мне тоже. Шуруй на лёд, пока твой ухажер не нашел себе кого-то нового.

***

Спустя несколько не менее ужасных тренировок, полных падений, разочарований, полного отсутствия понимания, что и как вообще нужно делать, Сону наконец-то справляется с поставленной им в самом начале задачей: стоит на льду без риска для собственной жизни. Если приложить немного усилий, то он даже может проехать парочку метров, не изображая душевнобольного инвалида. Сонхун почти пускает скупую мужскую слезу искренней радости, когда впервые это видит. Конечно, из любого человека труд и старание в конечном итоге сделают что-то адекватное, и результаты обязательно появятся, пусть и не сразу, но с Сону весь процесс затянулся до такой степени, что в какой-то момент Сонхун задумался, а не начать ли им учиться с самых, самых первых шагов — научиться ходить по ровной земле, затем перейти на легкий бег и уже потом, убедившись, что в развитии нет никаких отклонений, вставать на коньки. Но, к великому счастью, этого удается избежать. Сону радостно хлопает в ладоши, когда сам проезжает первый круг: его лицо горит настолько искренним воодушевлением и восторгом, что Сонхун на секунду забывает, что он, вообще-то, должен быть злым. — А ты в меня не верил, — слишком радостно бубнит Сону, зажав в пальцах шнурки своей розовой толстовки. Он сегодня настолько яркий и энергичный, буквально светящийся изнутри, что порой приходится закрыть глаза, чтобы не ослепнуть. — Ты сам в себя не верил, — парирует Сонхун, но все же позволяет себе улыбнуться в ответ. — Твой парень наконец-то обратил на тебя внимание? Сону замирает и неловко моргает, словно его застали с чем-то запрещенным, хотя вопрос не кажется таким уж сложным. Он поджимает губы и опускает взгляд на носки своих коньков, так разительно отличающихся от коньков Сонхуна: его, предназначенные для любительского фигурного катания, белые и небольшие, в отличие от профессиональных хоккейных — огромных и черных. — Откуда ты знаешь? — наконец-то отвечает Сону, нервно искусав губу до яркого красного цвета. Сонхун замолкает, не ожидав, что его предположение окажется правдой. Что-то не слишком приятно сжимается у него в груди, стреляет и отчетливо ноет, словно он только что наступил на деталь лего или невзначай порезался о страницу любимой книги. Сону пробует сделать фонарики, но неловко запинается, когда верхушка лезвия конька соприкасается со льдом. Поняв, что до таких трюков еще нужно дорасти, он послушно замирает и складывает руки в замок. — Несложно догадаться, — на выдохе отвечает Сонхун и качает головой, не желая больше ничего слышать. Хочется, чтобы Сону просто улыбнулся и рассказал про свою специальность в университете, или позволил себе забавно хмуриться после их игривых перепалок, или просто молчал, идя рядом, пока они ищут любой открытый ресторанчик поблизости. Все что угодно, но только не разговоры про любовь всей его жизни, ради которой он весьма простодушно идет на такие жертвы. — Закончим на сегодня? Я проголодался. Сону открывает рот, чтобы что-то сказать, но в конечном итоге просто кивает и первым уходит с катка. Сонхун бросает на лед последний внимательный взгляд: нужно убедиться, что он и целая толпа разъяренных детишек ничего после себя не забыли, иначе занимающиеся по утрам фигуристки опять будут жаловаться. Переодевшись в тренерской и намотав шарф вокруг горла в три оборота, Сонхун наконец-то выходит на свежий морозный воздух. Сону ждет его на крыльце, неловко переступая с ноги на ногу, словно он вот-вот начнет стучать зубами и жаловаться как ему холодно даже в теплом пуховике. — Мне очень холодно, — ожидаемо говорит он, когда Сонхун подходит ближе. — Быстрее. Они снуют по узким улицам в комфортной тишине до тех пор, пока не натыкаются на маленькую уютную кофейню, спрятавшуюся между большими жилыми домами. Сону с облегчением поводит плечами, когда наконец-то оказывается в тепле, и Сонхун закатывает глаза от чужой драматичной реакции. Он занимает один из трех столов в самом углу и прячет широкий зевок ладонью. — У них есть несвежие сэндвичи, салаты в ужасных картонных упаковках и пирожные, — перечисляет Сону, вернувшись от витрины с выставленной в ней едой. — Что будешь? Сонхун тяжело вздыхает и выбирает помятый, явно сделанный без добавления любви, вдохновения или любого другого положительного чувства цезарь. Но целый рабочий и учебный день на одном протеиновом шейке, который он сделал с утра и случайно пролил половину на пол, делает свое дело: даже такое несчастное создание, как этот убогий салат, оказывается вполне съедобным. Сонхун жует помятый помидор и думает, что его жизнь в какой-то момент точно свернула не туда. Сону ставит на стол два стакана с горячим американо, потому что они взрослые люди, способные отказаться от льда в зимнее время в пользу собственного здоровья, и садится напротив. Его лицо все еще отдает красным после холода снаружи, а пальцы отказываются нормально двигаться, когда он пытается открыть трубочку от бумажной упаковки и вставить ее в кофе. — Ты много времени проводишь на катке? — справившись со своей проблемой, вполне дружелюбно интересуется Сону, сразу став на пятьдесят процентов добрее после первой же отправленной в рот ложки с чем-то, состоящим из гольного сахара. Сонхун задумчиво мычит, не желая прерывать свой жалкий ужин ради таких разговоров. — Достаточно, — хмурится он, пытаясь сложить рабочие часы в голове. — Минимум три дня в неделю. — Разве у тебя нет девушки? — внезапно спрашивает Сону, невинно приподняв брови. — Наверное, ей не очень нравится, что ты так часто пропадаешь на льду. Сонхун давится своим проклятым салатом и почти умирает за столиком в самом углу кофейни, спрятавшейся между высоких многоэтажек где-то на окраине Сеула, так и не добравшись до дома, чтобы смыть свою усталость в душе. Пару раз ударив себя кулаком по груди и заслужив подозрительный взгляд от крутящейся за прилавком девушки, он наконец-то приходит в себя и бросает на Сону полный немого осуждения взгляд. — Что? — сипло выдавливает Сонхун, наконец-то перестав кашлять и придя в себя. — Ты серьезно? — А что? Они переглядываются, и вопрос повисает в воздухе ужасно неловким образом. Сону превращает своё пирожное в сладкое пюре ложкой и выпивает почти полстакана кофе за раз. Его успевшие вернуться к нормальному цвету щеки вновь приобретают стыдливый румянец, вот-вот грозящийся перейти на шею и уши. — Нет, у меня нет девушки, — Сонхун обвиняюще выгибает бровь и тяжело вздыхает. Теперь листья салата выглядят чуть менее аппетитно, даже если его живот все еще жалобно урчит. — Спасибо, что заботишься о моем расписании. Сону пожимает плечами и расплывается в дурацкой улыбке. Его волосы выглядят не слишком хорошо после наспех надетой меховой шапки, и Сонхун давит в себе желание протянуть руку и осторожно их распутать. — Так что там с твоим хоккеистом? — поняв, где находится чужое слабое место, спрашивает он. Реакция не заставляет себя ждать: — Ничего, — стыдливо шипит Сону и оставляет на трубочке весьма показательные следы от зубов. Не слишком полезная привычка, но все лучше, чем сигареты и алкоголь. — Ешь свой салат и молчи. Сонхун насмешливо фыркает и закатывает глаза. В эту игру могут играть двое, и он сделает все, что в его силах, чтобы выйти из неё победителем. И, судя по чужим беспокойным рукам, нервно стучащим по столу и ломающим трубочку, триумф уже близок. — Надеюсь, твой герой хотя бы центральный нападающий? Иначе он того не стоит, — наигранно поучительным тоном спрашивает Сонхун, вспомнив себя несколько лет назад. Сону тушуется, мнется и не спешит отвечать. Его пальцы сжимают ложку с достаточной силой, чтобы костяшки побелели, — отлично, осталось еще немного, и игру можно считать законченной. Осталось надавить чуть сильнее, прижать чуть больше, задать другой вопрос, более честный, требующий чуть более искренний ответ, и вытащить чужую реакцию наружу. — Не твоё дело, — отмахивается Сону, вцепившись во внутреннюю сторону щеки зубами. Что-то в его поведении не дает Сонхуну покоя, но он не может понять, что именно: бегающие глаза, скачущие нервы или странное отношение к своей влюбленности. Он то безостановочно, ужасно открыто про неё рассказывает, совершенно ничего не стесняясь, то отказывается отвечать на самые банальные вопросы, ничего не говорящие о чужой личности. Наверное, именно эта недосказанность вынуждает Сонхуна наклониться чуть ближе. Заинтересованно вскинуть подбородок и, улыбнувшись чуть увереннее, чем нужно, добить и так отступающего врага окончательно: — Или он всю игру проводит на скамейке запасных? Сону хмурится и щелкает его носу: недостаточно сильно, чтобы причинить невероятную боль, но с вполне ясным посылом и раздражением. — Он капитан и нападающий, — тихо отвечает он, разочарованно покачав головой. — Не знаю точно, ладно? Я не настолько люблю хоккей. Но все вокруг говорят, что он надежда нашей команды. Сонхун понятливо кивает и возвращается к забытому салату. Этот разговор кружит ему голову, хотя не происходит ничего необычного: он знает, что такое хоккей, и нет ничего удивительного в том, что знакомая тема вызывает любопытство. Просто реакция Сону на настолько банальную тему, его красные щеки и подрагивающие пальцы идут вразрез с негромким голосом и вполне спокойным тоном. Они заканчивают своеобразный ужин в относительной тишине, не решаясь продолжить диалог. Сонхун допивает кофе и выбрасывает пластиковую упаковку в мусорку, а затем наматывает на торопливо одевающегося Сону свой шарф, поняв, что тот наверняка не доберется до дома в теплоте. Кондиционеры в метро работают вполне исправно — с Сонхуном ничего не случится, а вот идти двадцать минут по улице поздним вечером? — Спасибо, — едва слышно благодарит Сону, утонув в черной шерсти. В тусклом освещении кофейни его торчащие глаза отблескивают чем-то глубоким, чем-то ужасно знакомым. Они сумбурно прощаются под дурацкой мигающей вывеской, машут друг другу мгновенно покрасневшими ладонями, и Сонхун убегает на нужную станцию, прежде чем в его голове начнут появляться странные, совершенно не нужные там мысли. Уже добравшись до дома, приняв горячий душ, переодевшись и истребив две упаковки творога, Сонхун заваливается на свежее постельное белье и выпускает полный усталости выдох. Его любопытство, которое он вполне успешно похоронил в глубинах собственной головы еще полтора часа назад, едва не уснув прямо в метро, предательски возвращается наружу. Выползает из недр кипящих мыслей, как выползают на земную поверхность ходячие мертвецы, закопанные столетия назад. Он прикусывает губу и берет в руки телефон, не сумев с собой совладать. Никому не будет плохо, если он так сделает, правда? Сайт университета, где учится Сону, встречает его целой палитрой всех возможных оттенков синего и голубого. Сонхун хмурится и листает ниже, ищет студенческие активности, спортивные кружки и доступные для вступления и поддержки команды. Его палец зависает над правильным списком, но там не оказывается нужного пункта. Волейбол, бадминтон и баскетбол — все варианты, которые есть на сайте. Все команды, которые есть у этого университета. Сонхун обновляет страницу и перепроверяет еще несколько раз до тех пор, пока полностью не убеждается, что никакой хоккейной команды не существует. Её попросту нет: ни в списках, ни на сайте, ни где-то еще. Сонхун прижимает ладонь ко лбу и выпускает ужасно долгий, полный разочарования выдох, когда осознание наконец-то ударяет по нему с полной силой: Сону соврал ему. Соврал ему о чем-то настолько глупом, чтобы просто попросить Сонхуна научить его кататься на коньках. Соврал ему, хотя, очевидно, мог этого не делать.

***

Сонхун взрослый человек: он прожил на земле достаточно лет, чтобы понять, что ложь — неотъемлемая часть взаимоотношений с другими людьми. Иногда она говорится во благо, иногда — ради дурных намерений, но это все подтверждает тот факт, что невозможно обезопасить себя от чужих недостоверных слов или фальшивых действий. Кассиры в магазинах врут, говоря, что закончился нужный товар; официанты врут, что в состав блюда не входит какой-то продукт, и они совершенно точно рады вас видеть; таксисты врут, рассказывая, как это выгодно — работать за рулем собственного автомобиля, и как много денег они могут заработать, занимаясь чем-то настолько простым. Люди врут, и в этом нет совершенно ничего особенного. Но Сонхуна почему-то все равно беспокоит тот факт, что Сону пришлось выдумать целую несуществующую хоккейную команду и её капитана, чтобы подойти к нему и попросить научить кататься на коньках. Чтобы завязать разговор и связать их двоих общим делом. Именно поэтому он с особой внимательностью наблюдает за тем, как Сону, ничего не подозревающий и продолжающий играть свою роль искреннего любовника, пробует набрать скорость. У него из раза в раз ничего не получается, но Сонхун не спешит помогать, сложив руки на груди и пытаясь осмыслить все, что он успел понять. Возможно, у Сону действительно есть причины научиться кататься на коньках. Возможно, ему действительно нравится капитан какой-то хоккейной команды, добрый и смешной, вежливый и все остальное. Возможно, он просто постеснялся рассказать правду с самого начала. Сонхун сжимает переносицу в пальцах и тяжело выдыхает. Он слишком мало спал, чтобы мучить себя подобными размышлениями в восемь вечера понедельника, после зачета в университете и слишком долгой тренировки, где ему пришлось заново объяснять не очень радостным детям, почему обязательно нужно заниматься вне льда, если они хотят достичь хороших результатов. Сону наконец-то разгоняется до скорости три сантиметра в неделю, но судя по его довольной улыбке и сверкающим глазам — пока его все устраивает. — Кажется, тебе больше не нужна моя помощь, — бросает Сонхун, когда расстояние между ними сокращается до нескольких метров. — Ты уже уверенно держишься на льду и можешь спокойно кататься. Сону удивленно открывает рот и неловко замирает: его брови сходятся над переносицей, а нос недовольно хмурится, словно он услышал что-то неприятное. Словно его оскорбили, не похвалили. Он молча доезжает до бортика и, вцепившись в него пальцами, упирается в Сонхуна недовольным взглядом. — Думаешь, этого достаточно, чтобы удивить хоккеиста? — бубнит Сону. Его голос кажется одновременно обиженным из-за того, что от него хотят так просто избавиться, и нервным, — ведь это действительно может произойти. — Не отлынивай, иначе я не буду тебя кормить. Сонхун закатывает глаза: теперь, когда известна правда, чужая ложь кажется очевидной и глупой, совершенно не имеющей никакого смысла. Какой здравомыслящий человек стал бы просить тренера по хоккею для маленьких детей научить его кататься на коньках за деньги, когда это может сделать любой знакомый или друг, хоть раз бывавший на льду? Но Сону, говорящий о предмете своего обожания со своими огромными блестящими глазами в тусклом свете полупустого ресторанчика, искренне старающийся достичь какого-то прогресса и раз за разом заканчивающий неудачей, покрывающийся забавным румянцем от слишком активной физической нагрузки или брошенных в него обидных слов, никогда не казался Сонхуну фальшью. Никогда не казался ему лгуном или обманщиком. И сейчас, глядя на по-прежнему ничего не понимающего Сону, немного бледного и пришедшего сюда с огромным рюкзаком после учебы, явно уставшего и не выспавшегося, он по-прежнему не хочет видеть в нем плохого человека. Не может, если быть честным. — Хоккеиста? — тихо переспрашивает Сонхун и толкается языком в щеку, разрываясь между смешанными чувствами. Сону наивно хлопает глазами и наклоняет голову: — Ты что, уже успел о нем забыть? Он отвечает вопросом на вопрос, пытаясь казаться смелым и уверенным. Пытаясь выстроить свои границы достаточно крепкими, чтобы пережить очередное нападение. Но Сонхун, поняв свою ошибку, использует не оружие, а слова. Не стреляет по чужой защите из пушек, не пытается попасть внутрь грубой силой. Он стучит в ворота и вежливо просит его впустить. — Не ври мне, Сону-я. В твоём университете нет никакой хоккейной команды. Повисает странная, полная невысказанных слов тишина. Сонхун внимательно следит за чужой реакцией, пытаясь понять, что будет дальше. Пытаясь понять, станет ли лжец продолжать уже бессмысленную, давно проигранную игру, или признается, что действовал нечестно. Лицо Сону вытягивается в искреннем удивлении, страх замирает на дне его зрачков оленем в свете автомобильных фар. Его пальцы, все еще сжимающие края бортика, как спасательный круг, заметно усиливают свою хватку, словно он ужасно нервничает. Словно он вот-вот пойдет ко дну. — Что? — задушено спрашивает Сону, и его голос ломается на самом конце, превращается в сбитый, неровный выдох. Словно весь этот разговор должен пройти шепотом или молча. Словно они смогут все понять без лишних слов. Сонхун качает головой и остается на месте, хотя внутри него появляется неразумное желание сделать шаг ближе, положить ладонь на чужое плечо и сжать его в попытке успокоить. Они все еще недостаточно близки для таких вещей, недостаточно честны друг с другом. — Я решил посмотреть, ради кого ты так стараешься, — медленно объясняет Сонхун, словно перед ним не взрослый человек, а один из его подопечных — маленький и не совсем разумный. — Зашел на сайт, нашел страницу со спортивной деятельностью студентов. Там нет никакого хоккея. Нет никаких команд и капитанов. Сону кусает нижнюю губу и отводит взгляд, поняв, что его спасительную ложь раскрыли. Поняв, что туз выпал из его рукава раньше положенного времени. — Я не хотел врать, — едва слышно отвечает он и набирает полную грудь воздуха. — Извини. — Почему ты здесь? — без яда в голосе спрашивает Сонхун и щурится. Весь этот разговор ощущается слишком открытым, предназначенным для друзей или кого-то еще ближе. Хочется закрыть уши, пока не стало слишком поздно. Хочется задать еще десяток вопросов и жадно вслушиваться в каждый ответ, надеясь, что слова принесут облегчение. Надеясь, что они будут нести тот смысл, который Сонхун ищет между строк, в расстоянии между их телами, в быстрых взглядах и совместных ужинах. В поделенном на двоих шарфе и вечно покрывающихся красным щеках. — Пообещай, что не будешь смеяться, — просит Сону и поднимает на него свои блестящие глаза. Дожидается неуверенного кивка и продолжает: — Мы учились в одной старшей школе. Ты, наверное, меня не помнишь, но это неудивительно: я был на год младше и очень стеснялся с тобой разговаривать. Сонхун замирает, поняв, почему все это время искал в чужом лице знакомые черты. Почему так внимательно вглядывался в излом бровей и изгиб переносицы, увидев в них что-то из прошлого, что-то, вынуждающее вспоминать старые времена. Наверное, они не были знакомы и не общались достаточно хорошо, чтобы Сонхун сразу узнал Сону с его новыми волосами, вытянувшимся телом и практически полностью пропавшими щеками. Он не выглядит неузнаваемым или менее красивым, просто немного другим. Повзрослевшим. — Я два года ничего о тебе не слышал, пока сестра не попросила меня забрать племянника после его хоккейного кружка, — Сону едва заметно хмурится и поджимает губы. Прячет пальцы в рукава кофты, затем снова впивается в бортик, не решив, что помогает ему лучше. — Тогда я увидел тебя, окруженного детьми и машущего этой крошечной клюшкой. И все. Словно мы снова в старшей школе: я снова стесняюсь к тебе подойти, а ты снова не знаешь о моем существовании. Сонхун с трудом отрывает глаза от чужого красного лица и подрагивающих губ. Ему хочется задать так много вопросов, узнать, чем Сону занимался все эти два года, вступал ли он в отношения или продолжал думать о первой любви, почему он решил так кардинально сменить имидж и хочет ли он продолжать их странные, абсолютно бессмысленные занятия. Хочет ли он пойти вместе с Сонхуном в новый ресторан, занять самый дальний столик и весь вечер рассказывать о чем-то не имеющем никакого значения. — Я рассказал об этом другу, — выждав небольшую паузу, продолжает Сону. Заметив, что его слова не вызывают отторжения, он набирается смелости и немного расправляет плечи, — и он предложил как-то с тобой сблизиться, используя хоккей. Но я не умею кататься на коньках. Совсем. — Поэтому ты попросил меня помочь? — уточняет Сонхун, хотя в его голове уже практически полностью сложилась картина произошедшего. И осознание, почему они вообще здесь оказались, вынуждает его расплыться в дурацкой улыбка. Сону кивает и поправляет волосы, все еще пытаясь куда-то деть непослушные руки. — А твой капитан — это?.. — уже не скрывая своего самодовольства, спрашивает Сонхун и наклоняется вперед, чтобы точно не пропустить ответ мимо ушей. — Ты, — не сразу подтверждает Сону и закрывает покрасневшее лицо ладонями с грудным, полным отчаяния стоном. В средней школе, еще не до конца оправившись от ухода из фигурного катания, Сонхун решил попробовать себя в хоккее. Оказалось, что он вполне неплохо играл, и уже к выпускному классу тренер объявил его новым капитаном и сияющей надеждой всех их команды. В том году, потратив на льду непозволительно много времени и практически забыв про экзамены, они все же выиграли на согреваниях, и директор с почетом вручил им медали при всей школе. Наверное, Сону приходил на этот матч. Наблюдал за Сонхуном со зрительского места, возможно, даже притащил небольшой плакат с милыми словами поддержки. Многие ребята так делали, желая поддержать их команду на таком серьезном мероприятии, куда раньше никому не доводилось попасть. — Значит, ты правда считаешь меня самым смешным человеком на свете? — насмешливо напоминает Сонхун и с удовольствием наблюдает за возникшей на чужом лице смесью раздражения и смущения. — Нет. Я передумал, — закатывает глаза Сону и нервно сглатывает, когда расстояние между ними сокращается до непозволительно небольшого. Едва достаточного, чтобы чужое дыхание не опалило кожу. — Что ты делаешь? — Играю в хоккей. Незаметно? — язвит Сонхун и зарывается пальцами в волосы на чужом затылке. Сону открывает рот, приготовившись что-то ответить, приготовившись остроумно пошутить или возразить, но весь его пыл благополучно сходит на нет в момент, когда его губы не слишком вежливо затыкают поцелуем. Сонхун знает, что все время на свете может их подождать, и поэтому совершенно никуда не торопится: позволяет темпу быть медленным и чувственным, осторожным. Прижимается чуть ближе, свободной рукой скользит чуть ниже чужой челюсти, большим пальцем гладит нежную кожу, все еще сохраняющую розовый оттенок. Сону сжимает в ладонях ткань кофты Сонхуна, позволяет делать с собой все, что ему заблагорассудится. Доверчиво и искренне. Именно так, словно он ждал этого момента больше двух лет. — Тебе совершенно точно не нужно было учиться кататься на коньках, чтобы меня впечатлить, — шепчет Сонхун, наконец-то оторвавшись от чужих губ. — Замолчи, — просит Сону и почти грубо затыкает его рот своей ладонью.