Острота лезвий

🏒

      С каждым днём Макс становился всё более нервным.       И не в обычном своём, «Ферстаппеновском» стиле — когда он рычит на всех подряд, а потом упрямо тащит зубами команду к победе — нет, тут было что-то другое. Его раздражало буквально всё: затяжки на джерси, криво завязанные шнурки на коньках Тима, слишком громкий смех Леона. Каждая тревожащая деталь застревала на подкорке сознания и яростно чесала нервы. Легче было перечислить, что Макса не раздражало.       До игры оставалась неделя. Последняя игра в отборе. Последняя, после которой они либо едут на чемпионат Европы, либо сидят дома и смотрят всё по телевизору с чипсами и сожалением.       Даже тренер в какой-то момент не выдержал:       — Лечи голову, Ферстаппен, — бросил он после тренировки, когда Макс в третий раз за день швырнул шайбу в защитника вместо ворот.       Макс только фыркнул, сжав зубы так, что хрустнуло в челюсти. С головой у него было всё… относительно, если рассуждать честно. Внутри стоял бесконечный гул, похожий на приглушенный рёв стадиона. Он умолкал только в момент, когда голова касалась подушки, — и то лишь затем, чтобы снова вернуться.       С Шарлем они не общались. Совсем. С того самого дня — ни слова. Ни звонка. Ни саркастичного «жив ещё?». Просто угнетающая, пробирающая кости тишина.       Команда всё чувствовала, ведь она была практически единым организмом, и Макс — его сердцем. А сердце — это то, что держит тело в движении, и если оно начинает болеть, организм больше не может притворяться, что всё в порядке. Поэтому давить сильнее на рану никому не хотелось, но и молчать было невозможно. В раздевалке шёпот стоял громче криков.       — …Я написал ему, но он ещё не ответил, — донеслось до Макса откуда-то справа.       — Тише ты, — шикнул второй. — Он услышит.       — Да что, блин, такого? Он же реально был поспокойнее, когда этот ошивался рядом.       Макс мотнул головой, будто хотел вытрясти из ушей слова. Он расшнуровывал коньки, но руки дрожали, и проклятый шнурок то и дело выскальзывал из пальцев.       — Я серьёзно, — продолжил Леон. — Раньше, когда этот танцор крутился здесь, Макс был… ну, типа, всё равно бешеный, но в пределах нормы. А сейчас...       — ЗАТКНИТЕСЬ УЖЕ, — рявкнул Макс так, что даже те, кто были в душевой, высунули головы. — Вас слышно даже в Церматте. Хватит совать нос не в свои дела.       Тишина на секунду стала такой плотной, что по ней можно было проехаться лезвием.       — Слушай, Макс, — осторожно начал Леон. — Ты классный капитан и всё такое, но...       — Но? — тихо, но с явной ненавистью, застрявшей в горле, процедил Макс.       — У тебя прям беды с башкой в последнее время, — Леон провел рукой по волосам, подбирая правильные слова. — Мы волнуемся.       — И достало вечно получать от тебя мячом или шайбой, — добавил Тим. — У нас уже вместо тела один сплошной синяк.       Макс хотел извиниться, правда хотел. Где-то в глубине, под привычным слоем ярости, шевельнулась совесть. Они не полные придурки, они умеют подумать о других, в отличии от Макса. Но наружу вышло то, что всегда:       — Проваливайте, — буркнул он и уткнулся в телефон.       Он открывал диалог с Шарлем уже рефлекторно, первым делом, хотя там уже неделю было тихо. С той последней встречи — ни буквы. Как будто кто-то просто обрубил связь.       Последнее сообщение: Шарль: «я приду на матч, Ферстаппен. Не заставляй меня жалеть об этом»       У Макса от этих слов неприятно защемило в груди, и воспоминания о последнем матче накрыли леденящей волной — Шарль, по сути, тогда спас игру.       Он уставился в экран, в эту смазливую физиономию на аватарке, и в голове всплывали совсем другие образы — пальцы Шарля в его волосах, тёплые, уверенные. Тепло кожи прямо под его губами, когда Макс наклонился слишком близко. Тот стук сердца под ладонью через ткань футболки, этот приторный, дорогой запах миндаля, который уже плотно въелся в обонятельные рецепторы.       Шарль был так близко, так невозможно близко… Кости выкручивало от желания и злости одновременно. Пульсирующий жар из груди спускался ниже и ниже по телу, окончательно отключая мозги. Макс жмурился, то ли пытаясь прогнать картинку, то ли обратно в неё провалиться — в это тёмно-зелёное послесвечение, где нет ни паники, ни страха, только голос Шарля и его руки.       А потом — холодное, стерильное: «это не то, чего я хочу». Что за чёртова игра с его чувствами? Леклер мстил?       Если это была месть — она явно превзошла преступление. Хотя какое, к чёрту, преступление? Макс ничего плохого не сделал. Кроме того, что хотел к нему, так сильно, что было больно. Так, между делом.       Он набирал сообщение и тут же стирал, нервно дёргая коленкой, так, что лавка ходила ходуном и угрожала сложиться под ним, как пластмассовая.

12:25 Макс:

«Привет»

      Стереть.

12:25 Макс:

«Леклер, какого ху—»

      Стереть.

12:26 Макс:

«Если ты не придёшь, я сам себя застрелю»

       Стереть. Хотя… звучало правдиво.       — До завтра, — бросил Леон, хлопая дверцей шкафчика. Макс и не заметил, как раздевалка опустела.       Он замялся у выхода, потом шагнул к Максу:       — И да, Макс… Наверно, ты пошлёшь меня сейчас.       — Говори уже, — Максу не хватало терпения даже на самого себя, не то что на чужие паузы.       Леон вздохнул:       — Напиши уже своей балерине. Иначе ты нас прикончишь ещё до того, как мы проиграем отборочный.       Губы Макса скривились — то ли в усмешке, то ли в злобной гримасе.       — Ты прав, дружище, — он поднял взгляд. — Я прикончу вас. Проваливай уже.       Леон покачал головой, но всё-таки ушёл. И все же он был прав, признавать это было удручающе.       «Какого хрена они такие осведомлённые?..»       Макс остался один. Полуголый, в одних трусах и наполовину снятой, прилипшей к спине футболке. Телефон в руке грел кожу. Он глубоко вдохнул, и всё-таки написал.

      12:34 Макс:

      «Привет. Как бы это эгоистично ни звучало. Но ты мне нужен»

12:38 Макс:

«Пиздец как»

12:39 Макс:

«На кону чемпионат Европы, а я не могу собрать себя по кускам»

      «Браво, капитан. Психотерапевты аплодируют стоя, Шарль добавляет в чёрный список»       Экран показывал только серую надпись «доставлено». Под именем — зелёная точка и противная пометка: «сейчас в сети».       Он пялился на это «сейчас в сети», словно сквозь прицел. Почему не отвечает? Макс уже был готов отменить отправку, сочинить что-то вроде «сорри, не тебе», удалить чат, аккаунт, выбросить телефон, но строка диалога внезапно загорелась. 12:45 Шарль: «В кафе через час»       Макс прикусил щёку изнутри так, что наверняка окрасил зубы в красный цвет.       Он ещё раз перечитал все подряд — своё «пиздец как», и его сухое «в кафе через час». И понял, что сердце за пару секунд успело разогнаться до 130 bpm.

13:45 Макс:

«Жду у входа».

🧊

      Шарль и вправду пришёл. Он уже был внутри, стоял, облокотившись о стойку, и спокойно что-то рассказывал милой бариста, которая смотрела на него с хищным блеском в глазах, и Макса это почему-то раздражало сильнее обычного.       — Ты уже здесь? — Шарль обернулся на звук входной двери, оттолкнувшись от стойки так легко, будто не стоял тут последние пятнадцать минут. Хотя Макс подозревал, что именно так всё и было — специально пришёл раньше. Конечно.       Контроль-фрик.       — Угу, — только и выдал Макс, снимая шапку и отряхивая с рукава несуществующий снег.       — Так что ты хотел? — Но Шарль уже знал ответ, наверное, даже лучше, чем сам Макс.       Многое, — хотелось сказать. Спросить, какого чёрта он так с ним поступил? Почему бросил его, как слепого котёнка посреди трассы? Почему оттолкнул, когда Макс уже почти шагнул навстречу?       Почему его тянет к нему всё сильнее, и если Шарля — тоже, то какого чёрта он так сопротивляется?       Вместо этого Макс сказал:       — Как мне не чувствовать того… — он запнулся, скривился, — хм, что я чувствовал в прошлый раз?       — У тебя беда с выражением собственных эмоций, — спокойно ответил Шарль, протягивая ему кофе в бумажном стаканчике. На нём было аккуратно выведено: «Verstappen».       Конечно. Ещё одна извращённая форма подчинения — окружать Макса заботой.       Шарль был прав, не так ли? Всё это время Макс путал собственное влечение к нему с ненавистью. Злость — с восхищением. Неудовлетворённость — с обидой.       Но признать это вслух? Проще было бы вырвать язык.       — Ты снова платишь за меня, Лекле’р? — проглотив «р», спросил Макс, делая вид, что деньги его волнуют больше, чем всё остальное.       — Не всё ли равно? — Шарль пожал плечами и отпил из своего стакана. Губы аккуратно обхватили край крышечки.       Макс сжал свой стакан так, что тот чуть прогнулся, а крышечка щёлкнула и отскочила на пол. Макс закатил глаза.       — Ты не можешь выламывать мне кости каждый раз, когда я играю, — начал Макс с места в карьер, как всегда. — Я должен научиться как-то справляться. Сам, в идеале.       Он отпил — кофе был горячим и горьким, как его собственное настроение.       Они вышли на улицу, морщась от белых дневных лучей. За спиной прощально звякнул колокольчик.       — Ты хочешь лекцию? — спокойно спросил Шарль.       — Если скажешь «дыхательные техники» и «осознанность», я вылью этот кофе тебе на голову, — проворчал Макс. — Спасибо, я умею читать дальше второй страницы в Гугле.       Чуть помолчав, Макс добавил:       — Мне это не помогает. Мне помогает только ты, — язык вдруг перестал его слушаться.       Тень смущения проблеснула в глазах Шарля. Максу было плевать, как это звучит — резко, интимно, с намёками или без. Это было правдой.       — Когда ты рядом… — он ненавидел каждое слово, но всё равно продолжал говорить, — мне легко. Я… не контролирую ничего. Я просто делаю то, что ты говоришь.       Он выпалил это на одном дыхании и тут же захотел свалиться в ближайший сугроб головой, лишь бы не чувствовать огненного стыда.       Шарль шел рядом и молчал, сравнивая свой темп с темпом Макса.       — Меня бесит это, — добавил Макс, цедя слова сквозь зубы. — Но рядом с тобой я словно что-то бесформенное. Меня даже тянет спать.       Шарль рассмеялся, но не злобно. Так, как смеются, когда перед ними ребёнок с короной из «Бургер Кинга» на голове и испачканными коленками.       Он слушал. Не перебивал. Просто позволял Максу вытаскивать из себя по нитке, по чайной ложке все его токсичные «что я должен, а что не должен чувствовать».       — Твои ожидания держат тебя в заложниках, — подытожил Шарль. — В тебе столько комплексов и страхов, что ты за ними просто теряешься.       Шарль одарил Макса взглядом — снова тем изучающим, словно видел его за всеми защитными слоями, что Макс сам вокруг себя настроил.       Макс скривился.       — Опять умничаешь, Леклер.       — Я не умничаю, — спокойно ответил тот. — Я наблюдаю, по тебе и так все видно.       Ноги снова привели их к арене.       — Ты идёшь на тренировку или что? — спросил Макс, застревая в дверях.       — Нет, — Шарль посмотрел на него так, будто решение уже было принято задолго до этого разговора. — Ты идёшь.

🧊

             Шарль присел на скрипучую лавку рядом с разбросанными вещами Макса, расстегнул пальто.       — Надевай всё.       — Серьёзно? — Макс покосился на сырое термобельё, которое ещё не успело толком высохнуть после тренировки. — Оно мокрое. И шлем…       — …Надевай, — повторил Шарль. Голос был спокойный, но не выражающий права на торг.       Макс сморщил нос, но всё же начал застёгивать щитки, натягивать мокрую, липкую ткань. Шлем и правда не успел просохнуть — был слегка холодный и влажный изнутри. Неприятно.       Что вообще сейчас было приятно?       Когда он уже натягивал на себя джерси, Шарль протянул ему небольшой, чёрный кусок ткани.       — Когда выйдешь на лёд, надень это, — сказал он.       Макс повертел шелковую повязку в руках.       — Маска для сна? Носишь её с собой? — фыркнул Макс. — Эй, Леклер. В прошлый раз мы ещё до этого не дошли.       — Расслабься, — Шарль даже не улыбнулся. — Я не трону тебя.       От этих слов стало только хуже.       «Я не трону тебя»       Ну да. Он уже это слышал в разных вариациях, например: «это не то, чего я хочу».       Шарль надел свои коньки, аккуратно зашнуровывая — ни одного лишнего движения.       — Выходи на лёд, — повторил он. — Я приду позже.       Каток встретил Макса привычным холодом и гулким эхо. Лёд был пуст, трибуны утоплены в темноте. Он зажал шлем между коленей, недовольно выругался, но всё-таки послушно надел повязку на глаза.       Макс погрузился в темноту. Все чувства тут же усилились: свежесть ото льда, влажность в воздухе, и самое сильное — биение собственного сердца.       Внезапно, трибуны ожили, словно в секунду наполнились зрителями. Сначала лёгкий гул, как перед игрой. Гул постепенно усиливался, стали слышны крики болельщиков, бодрая музыка, кричалки.       Судейский сигнал.       У Макса сердце ухнуло в пятки. Леклер включил какое-то аудио-сопровождение.       Несмотря на то, что Макс прекрасно понимал, что это все фикция, страх и паника бескомпромиссно накрыли его волной, сбивающей с ног, без всякого предупреждения. Матч уже начался, а он вышел один, слепой.       Дыхание сбилось, руки тряслись, сердце выпрыгивало из глотки — стандартный набор знакомых реакций. Пальцы в перчатках стали деревянными. Клюшка то и дело норовила выскользнуть из рук.       — Играй, Макс, — голос Шарля раздался где-то рядом, ближе, чем этот искусственный шум стадиона. — Просто перекидывай шайбу из стороны в сторону. Пока не станет легче.       Макс сглотнул. Сделал шаг. Снова. Попробовал поймать шайбу краем крюка, не видя её. Кровь оглушающим шелестом бурлила в ушах, вместе с ненастоящим шумом трибун.       Шайба удирала. Он цеплял её, терял, снова находил. Каждое движение на льду было слабой попыткой удержаться на ногах в шторм.       — Отлично, Макс, — голос продолжал навигацию по льду. — Что ты сейчас чувствуешь?       — Мне страшно, — выдавил он, ловя ртом воздух.       — Но ведь ничего не происходит, — спокойно заметил Шарль, сопровождая его на каждом шагу, — никто тебя не толкает. Никто не кричит на тебя. Ты просто катаешься и касаешься шайбы. Обычная тренировка. Всё остальное выдумывает твой первобытный мозг.       Шарль так и гонял его по льду, заставляя то ускоряться, то замедляться, то разворачиваться вслепую, искать следующую шайбу.       Так продолжалось до тех пор, пока паника не перестала быть всего лишь фоном — неприятным, но терпимым. Она уже не ломала дыхание, не подкашивала ноги и не мешала думать. Сцепление со льдом стало уверенным, Максу даже казалось, что он видит сквозь черный шёлк маски.       Шарль подкатился ближе, почти вплотную — Макс почувствовал это по запаху.       — Ты проигрываешь, Макс! — громко, с тревогой в голосе сказал он. — Соперники быстрее тебя. Тренер орёт. Команда разваливается на глазах. Вратарь пропускает шайбу за шайбой. Ты опять тащишь всё один — и, конечно, не справляешься. Ты — сплошное разочарование, Макс!       Паника хлынула новой волной. Макс уже сам, без подсказок Шарля, докрутил в голове картинку до фатальной — потный, задыхаясь, он уже видел, как судья свистит о конце матча, а табло показывает их проигрыш.       Клюшка выскальзывала из рук и ватные ноги перестали держать тело. Макс упал на лёд, клюшка с глухим грохотом — рядом с ним.       Лезвия Шарля подкатили к его лицу, Макс почувствовал снежные осколки на щеках. Шарль опустился к нему на колени.       — Эй, Макс, — тихо произнес он.       Его ладонь легла ему на спину, Макс почувствовал её тепло и приятное давление.       — Это всё не правда, — сказал Шарль. — Матча нет. Трибуны — запись. Никто не орёт, кроме тебя внутри твоей же головы. Страх — не правда. Паника — тоже не правда. Выигрыш и проигрыш — не правда. Ничего из этого не существует.       «Не правда, блядь», — хотел огрызнуться Макс. Для него как раз всё это было правдой: табло, свисток, разочарование на лицах ребят и тренера.       Но язык почему-то не повернулся — мешала чужая тёплая ладонь на спине.       Макс всхлипнул, сам от себя этого не ожидая.       — Ты… — голос сорвался. — Ты вообще слышишь, что несёшь?       Макс перевернулся на спину, раскидывая руки и ноги в стороны, задевая Шарля.       — Слышу, — спокойно ответил Шарль, слегка пошатнувшись. — Ты играешь ради кайфа, Макс. Ради того, чтобы показать, как ты крут. Тебе ничего не нужно — ни любовь публики, ни одобрение тренера, ни медаль. Тебе нужна только медитация в виде стука клюшки о шайбу и ее свист в воротах противника. Ну, может, уверенность в команде за твоей спиной. Всё остальное — чушь. Вымысел.       Слова до Макса доходили, но с опозданием. Фильтр из гордости тщательно задерживал их, но Максу очень хотелось верить Шарлю.       Чужие пальцы аккуратно потянули шлем вверх, щелчком расстегнув ремешок, сняли влажную от слёз повязку.       Ледяная поверхность обожгла затылок. Макс моргнул, сморщившись. Освещение арены болезненно сузило зрачки.       Вдох — выдох. Вдох — выдох. Медленно и размеренно, на этот раз Макс сам был способен выровнять дыхание.       Шарль встал, протянул ему руку, Макс схватился за нее, как за спасательный трос, боясь упустить её.       — Если боишься, что снова накроет, — сказал Шарль, и, скользнув рукой в карман чёрных брюк, вытащил небольшую канцелярскую резинку. — Попробуй это.       Он аккуратно надел резинку на запястье Макса, намотав её в несколько оборотов. Материал плотно врезался в кожу, как будто разрезая руку надвое.       — Не надо дёргать, — спокойно предупредил он. — Просто чувствуй, как она держит тебя.       Как твоя рука, Чарли, — хотел сказать Макс, но вместо этого выдохнул:       — Теперь я как грёбаная охапка карандашей.       — Главное, что теперь не рассыплешься по льду.

🧊

      — Ты реально всё это сам придумал? — спросил он, когда они, уже переодеваясь в раздевалке, остались один на один. — Все эти штуки с голосом, с резинкой, с… — он неопределённо махнул рукой.       Шарль смотрел, как Макс снимает снаряжение — деталь за деталью, Макс отчетливо чувствовал этот взгляд на себе — изучающий, словно под микроскопом. Максу это не мешало, скорее даже придавало какую-то странную уверенность в том, что он всё делает правильно.       — Личный опыт, в основном, — ответил Шарль наконец. — Частично — психотерапия. Частично — статьи. Частично… — он замялся, наблюдая, как Макс стягивает с себя мокрый лонгслив, —… частично — воспитание собаки.       «Личный опыт?»       Макс хмыкнул, не заметив, как снова потянулся к Шарлю. Его, как раненого голодного хищника, безнадежно влекло туда, где о нём только что позаботились, словно забота была ранее неведома Максу, точно редкое явление.       Пальцы Шарля скользнули по руке Макса, задерживаясь на резинке на запястье. Он поддел её ногтем, чуть оттянул — резинка больно врезалась в кожу, потянув волоски. Макс вздрогнул. И тут же почувствовал, как по телу прошёл сладкий горячий разряд. Шарль просунул пальцы под резинку, указательный и большой, всю ладонь и затем своё запястье. Резинка плотно сцепила их руки, растягиваясь добела. На секунду Максу показалось, что их пульс совпал, став единым целым. Кожу больно жгло, и боль невероятным образом выкручивала все ощущения до предела.       — Макс, — тихо сказал Шарль на ухо, растягивая его имя, касаясь его разгоряченного голого тела мягким, прохладным кашемиром водолазки. — Ты долбаная граната.       Он посмотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. Голос был ровный, но зелёные глаза опасно поблескивали. Макс поддался ближе, навстречу полуоткрытым губам Шарля, его сердце бешено прыгало. Он нетерпеливо скользнул языком по своим обветренным губам, требовательно обхватив затылок Шарля свободной рукой.       Но Шарль не поддался. Снова.       — Ты даже не представляешь, что будет, — продолжил он, — если я отпущу рычаг.       Макс лишь сильнее сжал ладонь на шее Шарля, издав низкий, разочарованный стон.       — Мы ещё не закончили, Леклер, — сказал он, и в этом предложении было всё — мольба, обещание и угроза.       Но Шарль был не из тех, кого можно так просто напугать.       Шарль оттянул резинку сильнее, та с сухим щелчком лопнула, разлетевшись мелкими кусками по полу.       Шарль шагнул назад.       — Одевайся.       Они вышли к парковке вместе. Холодный воздух остужал плавящее мозги напряжение. В самом центре парковки стоял чёрный «Вольво», уже слишком знакомый — как часть декораций жизни Макса.       Он засунул руки в карманы, чуть переминаясь с ноги на ногу.       — Придёшь на матч? — спросил Макс, будто между делом, хотя внутри всё сжалось до маленькой, неуверенной чёрной точки.       Шарль коротко посмотрел на него.       — Нет, — сказал он так быстро, словно ответ был заготовлен заранее. — Ты справишься сам.       Его «нет» обидело гораздо сильнее, чем это тогдашнее «это не то, чего я хочу».       Потому что теперь Макс точно знал, чего именно он хочет.