Право первой ночи и другие несчастья Юнги

      Больше всего на свете многоуважаемый господин Мин Юнги не любил, когда кто-то осмеливался произнести в его присутствии сакраментальное: «Ты обязан». Ты обязан получить хорошее образование (будто грамота способна вытравить скуку из его дворянской крови). Ты обязан жениться на омеге из знатного рода (желательно таком, чтобы даже его приданое зевало от тоски). Ты обязан иметь рабов, лошадей, приличный герб и выражение лица, как у человека, которому всё это доставляет удовольствие (а такие вообще бывают?). Ты обязан! Не жизнь, а какой-то длиннющий корявый список налогов, подлежащих уплате (а налоги, между прочим, должны платить ему, а не он!)! А ему-то всего тридцать! Не слишком ли много «обязан» для одного неудачника, имевшего неосторожность родиться в семье крупного феодала? С какой стороны ни глянь, а перебор налицо! И ведь он даже не старший сын, не сияющий наследник фамильного титула, а так, запасной рыцарь на лавке — тот, кого выпускают на турнир, если первый сломал шею. Ну или крестьяне при бунте на кол посадили. Тут как повезёт.       Ему бы жить себе спокойно, где-нибудь подальше от всей этой родовой головной боли. Музицировать на старом пианино (которое давно звучало, как пьяный бард в подземелье), писать меланхоличные ноктюрны о тщетности бытия, а по вечерам — пить дешёвое вино до состояния философского откровения и засыпать в канаве за две улицы от поместья, среди одуванчиков и разбитых бутылок, словно истинный аристократ, уставший от высоких материй. Разве он так уж многого хочет? Всего лишь немного свободы, да капельку тишины, где никто не напомнит ему, что он обязан. Вот и всё! Но, увы и ах, судьба его была иной. Максимально трагичной. Где бы он ни попытался прилечь «отдохнуть» (будь то на сене в конюшне, под ивой у пруда или в канаве за трактиром, где бродят философы без титулов), его непременно находили. Находили, поднимали, отмывали, причесывали, облачали в приличное (как будто честь рода могла осыпаться с грязного рукава) и пинком под благородное место отправляли исполнять всё то же вечное «должен».       О, дивный порядок вещей! Ни минуты покоя человеку тонкой душевной организации. И ведь не скажешь, что нарочно мучают. Нет, делают всё с самыми «благими намерениями», с выражением «усердной любви и почтения», словно спасают от самого себя. А он — поэт, страдалец, благородный бездельник в лучшем смысле этого слова! И впрямь, разве можно требовать от человека, в чьих жилах вместо крови течёт лень и вдохновение, чтобы он жил по законам феодалов и советов старших? Никакого, решительно никакого уважения к его творческой душе, к тому хрупкому сосуду, в котором едва помещаются и меланхолия, и желание спать до полудня, и тайная вера, что мир всё-таки обязан дать ему немного покоя (или хотя бы переродить камнем в следующей жизни). И как только он ещё не вздёрнулся на ближайшем дереве от несправедливости бытия?       Сильнее намотав поводья на руки (так, будто хотел удушить не лошадь, а собственную судьбу), Юнги всем своим видом наглядно демонстрируя, что думает об отце, папеньке и братце (всех троих оптом, без скидки на родство), страдальчески возвёл очи к небесам (где, по идее, должен был восседать какой-то доброжелательный покровитель неудачников, но, увы, небеса молчали) и, тяжело вздохнув (будто монах перед соблазном), пнул пяткой коня, нехотя отправляясь в путь дальний, выполнять возложенный на него долг. Ну, как на него… На старшего брата. Именно наследник семейства Мин должен был сегодня расплачиваться за грехи сословия, да только (о чудо и милость господня) подхватил где-то коросту. Коросту! — подумать только, человек всю жизнь избегал грязи (и здравого смысла), а теперь лежит себе на пуховой перине и получает официальное освобождение от всех «должен». Вот ему бы так! Будь у него хоть капля удачи, он бы давно сроднился с чесоткой — в стольких канавах спал, а пользы никакой.       И вот где здесь справедливость? А говорят ещё, что младших любят больше…       Путь его нелёгкий (речками усыпанный, как бы не утопиться «случайно») лежал в деревеньку на краю владений, крохотную, как совесть сборщика податей. Жили там пять приличных семей и одна — чересчур плодовитая. Главу того дома Юнги по имени не запомнил (Намджун ли, Нанджун ли, кто их теперь разберёт). Главное, что под покровом ночи (при участии, видимо, всех местных божеств плодородия) сей крестьянин ухитрился произвести на свет трёх сыновей-омег с разницей в год-другой. И вот, на их беду и его несчастье, позавчера все трое достигли совершеннолетия и теперь могли вступить в законный брак.       Радоваться бы мужику — меньше ртов кормить, больше простора под небом. Но нет! Право первой ночи, чтоб его святая церковь побрала! Перед тем как отправить чад в семейную каторгу, надлежало им отдать невинность феодалу, что ими владел. И вот, о прекрасный жребий, эта высокая честь выпала на плечи Юнги. Брат-то временно выведен из строя (чесотка же — дело святое!). Может, крестьянин и подождал бы, пока короста спадёт, но тут, как назло, средний сын его — некий Тэхён — приглянулся соседу, лорду Чону, что вернулся недавно с крестового похода. Тот прям воспылал, как свеча в монастыре, и вознамерился жениться на «прекрасном Тэхёне». Был ли этот Тэхён прекрасен на самом деле — он не знал, да и знать не желал. Главное, что ему чётко, с примерами и указкой, объяснили: «Среднего не трожь, а то Чон снова объявит войну — у него меч от безделья зудит». Оставались двое: Хосок и Чимин.       Папенька, с видом знатока чужих задниц (и не суть важно, что сам омега), уверял, что Хосок — омега добрый, симпатичный, вполне пригодный для высоких целей рода. А вот младший… «на любителя». Юнги, любителем не будучи от слова «совсем», без особого восторга выбрал Хосока. И теперь вот ехал, понурив голову, как изгнанный рыцарь, которому велено не сражаться с драконом, а целовать его в щёку. Вот ведь докатился! Он ведь феодал, чёрт возьми! Почитаемый, благородный, уважаемый! А по факту — кобель по вызову в бархатных штанах. Вот бы сейчас в любимую канаву (пахнущую свободой и перегноем), а не вот всё это…       С головой погрузившись в свои отнюдь не радостные думы (такие тяжёлые, что ими можно было б подбить осадную башню), Юнги ехал вперёд, не глядя по сторонам (это он зря, конечно). Мозг его привычно варился в тягучей каше рассуждений о судьбе, семье и прочих неприятностях, коими, казалось, богаты были все его жизненные пути. Однако даже в этом тумане меланхолии глаз благородного страдальца всё же выцепил нужную деревушку — крошечную, как член его брата, и не менее унылую. «Чем быстрее начну, тем скорее закончу», — философски рассудил он и, решив срезать путь, свернул с тропинки. Ах, вот где рок и судьба поджидали его в кустах, потирая руки! Трагедия, акт второй. Или это уже третий?       Не успел он проехать и пары шагов, как лошадь его, животина в целом благоразумная, издала подозрительный звук (нечто среднее между вздохом и ругательством) и намертво увязла в чём-то липком. Вязкое, как совесть исповедника, болото приняло её копыта с радостным чавканьем (да с таким громким, что портовые шлюхи позавидуют). Юнги (впрочем, как и обычно), не сразу поняв, что угодил прямиком в трясину (отнюдь не жизненную в этот раз), с достоинством, достойным по меньшей мере придворного идиота, он ловко спрыгнул с седла и, зацепившись за поводья, попытался вытащить бедное животное обратно на тропинку. Но где там! Болото с аппетитом засасывало и коня, и его благородного владельца, как хозяин трактирного погреба — последнюю кружку пива.       Уйдя в грязь по колено, Юнги, забыв о родовом достоинстве, издал звук, который, пожалуй, не пристало бы произносить ни одному альфе, чьё имя когда-либо вышивали золотом. Звук сей был что-то среднее между писком омеги и стонами кота, наступившего на серп. Барахтаясь, как рак в кипятке, он с каждым новым движением уходил всё глубже — точно сама Земля решила, что неплохо бы припрятать такого страдальца подальше, пока не перепортил воздух своими вздохами. И, видят небеса, если бы он не был так занят выживанием, наверняка произнёс бы длинную, отборную молитву — не к Богу, а к тому демону, что заведует всем этим фарсом под названием жизнь. Умереть, погрязнув в трясине по дороге на случку… Вот что может быть хуже? А папенька его ещё пугал смертью от перепоя под трактиром, погрязнувшим в долги…       — Какого лешего ты туда полез? — раздалось за спиной звонко, как колокольчик на шее у черта. И прежде чем Юнги успел сообразить, чей это голос, кто-то весьма сильный, а главное — чересчур решительный, ухватил его за шиворот и рванул вверх, будто котёнка из кадки. — Себя не жаль — лошадь бы пожалел! Ей ещё поле пахать, а не на дно с тобой идти.       — Какое, прости, поле? — прошепелявил Юнги, захлёбываясь болотной философией, но не сопротивляясь: негоже, знаете ли, махать руками, когда тебя вытаскивают из могилы досрочно. — Она у меня домашняя.       — Домашняя? Как кот, что ли? — удивился спаситель, с тем же изяществом, что и дровосек, швырнув Юнги на твёрдую землю.       — Именно, — согласился тот, торопливо вставая и пытаясь стряхнуть с себя грязь, словно это могло вернуть ему хоть крупицу достоинства. — Нельзя ей на поле.       — О-о-о, какой же ты недалёкий! — нараспев протянул спаситель, так же ловко вытягивая и лошадь из болота. Геракл, не ты ли это? — Блаженный, да?       Максимально оскорблённо (так, что даже болотные комары приумолкли от восхищения), Юнги воззрился на своего спасителя. Тот стоял перед ним (то ли омега, то ли альфа, то ли вообще недоразумение сельского происхождения, собранное из солнца, глины и чрезмерной уверенности в себе) и даже не думал склонять голову в уважении. Демонстративно скривившись, он сложил руки на груди и, придав лицу выражение, достойное великомученика, которому предложили грязную кружку вина, глубоко вздохнул. И что, спрашивается, ему теперь делать? Ответить язвительно? Послать к дьяволу? Или просто из милосердия промолчать, чтобы не унижать словом того, кто уже унизил себя фактом существования? Неотёсанная деревенщина, непонятного пола и происхождения, осмелилась назвать его, Мин Юнги, блаженным! Да за такие слова в приличном обществе не только на дуэли вызывают — за такое и на виселицу тащат, без суда, без церкви и даже без приличного оправдания. Так, спокойствие, только спокойствие! Он выше этого! Он элита! А элита не опускается до уровня челяди!       — Блаженный, говоришь? — сквозь зубы процедил он, медленно поднимая подбородок, будто собирался испепелить наглеца взглядом. — Ну что ж… поздравляю. Ты только что выиграл право стать первым свидетелем моей святой ярости.       — Вот прямо-таки святой? — прыснул потенциальный смертник. — Как та лужа у церкви, что святой водой зовётся да больше людей пугает, нежели освящает?       — Ты хоть знаешь, с кем говоришь? — схватился за сердце Юнги и лишь чудом не отшатнулся. — А, смерд?       — Догадываюсь, — прыснул спаситель, чёрт его дери. — Ждём мы тут одного клоуна благородных кровей.       — К-клоуна? — переспросил Юнги, морщась от обиды и неверия. — Тебе не жить!       — Вы бы поторопились, господин, — вредно протянул спаситель, и язвенная вежливость его звучала хуже пыли на рыночной площади. — А то штанишки промокли, как бы достоинство от холода не уменьшилось, Вам его ещё приличному омеге показывать.       — А, вот в чём дело! — воскликнул Юнги, готовый воскликнуть и ещё пару слов в духе рыцарских баллад. — Сам тому омеге член показать хочешь? Уверен, что он станет смотреть на такого альфу, как ты?       — Альфу? — гиеной заржал спаситель-без-пяти-минут-покойник. — Ты не только блаженный, но ещё и слепой! Может, тебя за ручку до нужного дома довести? А то потеряешься ещё в двух соснах.       Нет, ну вот это уж чересчур! Сначала он, видите ли, блаженный, теперь — слепой! А дальше что? Хромым да кривым в веках прославится? Так дело не пойдёт! Этот самоуверенный… кто он там — альфа? (А может, бета? Или просто особо наглая разновидность деревенского барсука?), явно нарывается на дуэль. Причём кровавую. Где там его перчатка, украшенная фамильным гербом рода Мин? Самое время запустить ею в нахала, да так, чтоб блеском серебряной тиснёной пряжки выбить из головы последние зачатки хамства (и парочку зубов, конечно, тоже). Прищурив глаза, с видом крокодила, что вот-вот собирается цапнуть доверчивую лань (Ну… скорее, конечно, отбитой на всю голову капибарой, идущей по хвосту того самого крокодила), Юнги выпятил грудь вперёд, поджал губы и смерил противника долгим внимательным взглядом (И как у того только коленки не затряслись? А может, затряслись, а он этого просто не увидел?).       Перед ним стоял субъект, по всем приметам принадлежащий к типу «сомнительно привлекательных»: не высокий, но и не низкий, скорее, из тех, кто при желании может казаться любым (с него самого, короче). Копна чёрных, густых, будто вороново крыло, волос; пухлые, вызывающе омежьи губы; подбородок ровный, как чертёж градостроителя, — всё при хаме. Если б не крепкие плечи и бицепсы, намекающие, что человек умеет держать не только ложку, он, пожалуй, решил бы, что перед ним чистокровный омега, да ещё и с характером. А так… не пойми кто: альфа, бета или, прости Создатель, амфибия социального сословия. Всё при хаме, и при этом ничего не на месте. Хм…       Видать, всё же бета, да ещё и обиженная на весь белый свет — тот самый тип, что при встрече с феодалом не кланяется, а улыбается (полоумный, проще говоря). Фыркнув, Юнги приосанился и мысленно отметил, что негоже такому благородному господину, как он, тратить своё время на выяснение отношений ни пойми с кем. Пора и честь знать! А то пока он тут распинается, правитель Чон, глядишь, уже найдет себе ещё одного «прекрасного Тэхёна». Или, чего доброго, сразу десяток — у того и на брак, и на битву всегда аппетит одинаковый.       — В благодарность за спасение я прощу тебе твоё хамство, — изрёк Юнги, показушно потерев переносицу. — В первый и последний раз!       — Как Вы великодушны, — весело рассмеялся нахал, даже и не думая скрывать своё веселие. Причём искреннее такое. — В ножки кланяться не буду.       — Не достоин ты кланяться моим «ножкам», смерд, — не смог промолчать Юнги. Нет, ну а что? Ноги у него о-го-го! Даже омеги их стройности позавидуют.       — Верно, — легко согласился хам. — Я достоин раздвигать их в стороны.       — Фу, я не из этих ваших… — скривился Юнги, в какой уже раз за последние несколько минут схватившись за сердце.       — Каких таких «ваших»? — заиграл бровями нахал.       — Сам знаешь!       — Какая трагедия для столь знатного рода…       — Что ты вообще несёшь, полоумный?       — Говорю, под ноги смотри, а то опять в болото угодишь, — покачал головой спаситель-потенциальный-смертник. — Надеюсь, больше не увидимся.       — Аналогично!       Вздёрнув нос и прихватив свою домашнюю (Да, именно домашнюю!) лошадь за поводья, Юнги, пыхтя и кряхтя, как старый самовар, грузно поплёлся по узкой тропинке, ведущей к деревне (Вот прямо-таки путь на эшафот). Каждый шаг отзывался в его душе тяжёлым вздохом феодала, которому жизнь снова напомнила, что он не властелин судеб, а всего лишь пешка в семейных играх с приличным гербом. По пути он живописно (С особой утончённой злобой) представлял себе, как бы эффектно утоп хам, вытащивший его из болота, в этом самом болоте: с бульканьем, с пузырями, с торжественной финальной кувыркой под ил. Вот где была бы справедливость! Вот где была бы красота!       И без того максимально скверное настроение стало ещё более мрачным (как пивной погреб без свечи). Как бы от стресса не оплошать перед этим Хосоком… Брат же ему этого до конца жизни не забудет. Припоминать будет при любом удобном (и не очень) случае. Первый раз доверили ему святое и, в теории, весьма приятное «право первой ночи», а у него, бац (!) не встало. И всё, конец фамильной чести. Даже заклятому врагу такого не пожелаешь! Хотя… если враг — правитель Чон, то почему бы и нет? Вот уж кто заслужил вечную импотенцию за все свои «крестовые» подвиги и любовь к чужим омегам. Эх, если бы не этот Чон и его хмельные капризы, сидел бы он сейчас где-нибудь в таверне, попивал местный эль, щипал симпатичного омегу за зад и рассуждал о бренности бытия. А теперь вот — идёт на дело, как мученик, ведомый не к славе, а к постыдной обязанности. Всё тленно. Абсолютно всё. Даже эрекция.       Слишком глубоко нырнув в мрачные воды собственных страданий (примерно на глубину, где уже не видно ни дна, ни здравого смысла), Юнги не сразу (а бывает иначе?) заметил, как пропустил поворот. Вместо скромной деревни он торжественно вплёлся в густой сосновый лес. Сосновый! Вот уж насмешка судьбы. Что там говорил этот его спаситель, тот самый безродный шут с лицом грешного архангела? «Не заблудись в двух соснах»? Ха! В двух он, может, и не заблудится, а вот в целом лесу (да ещё с характером его лошади, что смотрит на него с осуждением старшего родственника омеги) — очень даже. Вынужденно остановившись и немного (это он себе польстил, конечно) нервно оглядевшись по сторонам, он, сжав руки в кулаки, лишь чудом смог промолчать и никак не прокомментировать очередное своё фиаско (ругать самого себя — дело не богоугодное). Интересно, а здесь водятся волки? А кабаны? Пресвятые небеса, нужно срочно поворачивать назад, пока окончательно не стемнело и пока его не приняли за ужин.       Вот сколько сейчас времени? Без пяти минут пора ложиться спать? Правитель Чон приедет за своим Тэхёном на рассвете, а он до сих пор не трахнул Хосока. Даже как-то неудобно за себя… Так, ладно, не смертельно. Делов-то там на часик. Ладно, минут на двадцать. А то и пять. И это с прелюдией… Кстати про прелюдию, нужна ли она вообще? В теории — нет. Но как тогда возбуждаться? От собственных фантазий? От факта наличия голого омеги под боком? Или, может, просто от чувства долга перед родом? Вот почему всё это так сложно! Неожиданно утонуть в болоте больше не казалось ему такой уж плохой идеей. Раз — и всё. Отмучился. Или нет?