Право первой ночи и другие несчастья Юнги

      Стоять голым перед Чимином оказалось неожиданно стыдно (не так, как бывает у смущённого мальчишки, а как у воина, который внезапно понял, что забыл щит дома, а бой уже начался). И не то чтобы ему было чего стыдиться, фигура у него что надо, мышцы на месте, живот плоский, член вполне достойный, таким не то что не стыдятся — им гордятся (ни одна куртизанка ещё не жаловалась). Но под этим тяжёлым, мстительно-оценивающим взглядом омеги становилось как-то вязко, неуютно. Будто Чимин рассматривал его не как альфу, с которым потеряет девственность, а как суповой набор, который стоит ли брать — вопрос открытый (вот явно же всё из-за слов Тэхёна!). Так, нужно взять себя в руки (хотелось бы, конечно, ноги в руки и быстрее пули впереди тротуара, но пока без этого). Они оба голые. Самое время переходить к делу, хватит стоять, как два сосновых пня посреди леса (спасибо, что хоть не болота). В сексе ведь всё просто: главное — начать. А там оно само — покатится, поедет, развернётся, вспыхнет. Тем более что умытый, расчёсанный и чертовски нахальный омега выглядел слишком хорошо. Почти неправдоподобно. Как будто его не отмывали сорок минут, а собирали для жертвоприношения местным богам красоты (и как он не заметил этого раньше?).       Юнги чувствовал (буквально ощущал кожей), как первые тёплые волны возбуждения начинали прокладывать извилистые тропинки вниз по животу, аккурат к члену. И это он только смотрел на Чимина! А что будет, когда трогать начнёт? Стояк будет такой крепкий, что и боги, и предки, и вся местная братия могут за него ручаться. Ну что? Раз уж всё пришло к этому моменту, пора показать нахальному омеге, кто здесь альфа. С Богом, как говорится! Ох, зря он всё-таки не написал завещание. Теперь, если он-таки не доживёт до утра, что же будет с его любимым пианино? Оно ведь такое нежное, такое послушное, такое преданное! В отличие от некоторых. Кто будет осторожно протирать его крышку, чтобы не оседала пыль? Кто будет бережно нажимать клавиши, не ломая им судьбу? Кто подставит уши под его мелодии? В голове у него мгновенно (словно по заказу) возник образ осиротевшего инструмента, одиноко стоящего в углу, словно вдова на похоронах. Нет, вот что за несправедливость? Умереть — умрёт, а пианино потом страдай!       — Какой же ты тормоз, — потёр переносицу Чимин, медленно поднимаясь на ноги и подходя к альфе так близко, что воздух между ними стал гуще киселя. — Долго ещё так стоять будешь?       — Я вспомнил про своё пианино, — выпалил Юнги раньше, чем успел обдумать.       — Конечно, самое время вспоминать про пианино, — не сдержавшись, закатил глаза Чимин. — Когда, если не сейчас?       — Я, кстати, хорошо играю, — выдохнул Юнги, вновь напрягаясь из-за близости омеги. — И стихи пишу. Планирую выпустить свой сборник.       — А на войну ходишь? — приподнял бровь Чимин, делая только ему понятные выводы. — В крестовые походы там?       — Нет, мне такое не по душе, — отмахнулся Юнги, стараясь не смотреть слишком жадно на грудь омеги. И ведь как он умудрился перепутать такую красоту с альфой? Слепой был? Глупый? Или просто в болоте кислорода не хватило? — Хочешь я продекламирую тебе своё стихотворение? Слушай! Из низов поднявшийся — рабский сын, что стал королём. Безумный тигр во мне ревёт — таков мой огонь, мой поток. Рождён в грязи, поднялся, стал драконом — и этим законом я дышу.       — Давай я тебе лучше подрочу, — совершенно буднично предложил Чимин, скользнув ладонью по члену альфы. — Так явно толку будет больше.       — Тебе не понравились мои стихи? — почти оскорбился Юнги, отчего-то краснея. И вот вроде не первый раз его омега за член трогает, а так смутило!       — Они нелепые, — покачал головой Чимин, двинув рукой по мягкой плоти. — В какой это грязи ты родился? А, сынок крупного феодала?       — Ну так это… метафора, — пробормотал Юнги, пытаясь сохранить достоинство хотя бы голосом. Главное же — смысл, а не детали!       — А, вот оно как! — протянул Чимин таким тоном, будто разгадал тайну мироздания.       Решив (от греха подальше) благоразумно промолчать, Юнги немного заторможенно посмотрел на омегу, неспешно двигающего рукой по его члену. Двигающего так умело, будто всю жизнь только этим и занимался (а точно ли сейчас девственник перед ним?): неторопливо, но так точно, что он даже пошевелиться боялся. Мало ли — дёрнется не туда, и омега от неожиданности (неожиданности ли?) хватку усилит. А ему, между прочим, этот орган ещё крайне нужен. Наследников штамповать, в туалет ходить, да и вообще — стратегический ресурс, как ни крути. Но, чёрт подери, как приятно же. Приятно до такой степени, что мысли (и без того не особо умные) невольно становились тягучими, как мёд на солнце. Ладонь у омеги небольшая, пальцы короткие, и член в них кажется… ну, внушительным таким. Прямо-таки монументом. А это, как ни крути, греет (причём не слабо так) чувство собственного достоинства.       Нельзя стоять столбом, как неуклюжий рыцарь на распутье. Нужно тоже как-то приласкать Чимина в ответ. Может, за грудь потрогать? Нет, грудь — это слишком внезапно (его член всё ещё в руках омеги). Тогда поцеловать? Вот, поцеловать — хорошая мысль. Логичная, красивая, стратегически верная. Да и грех не воспользоваться такой возможностью! У Чимина губы такие, что сами собой просятся под язык метафоры вроде «спелые, как августовские сливы» или «греховные, как мысли перед постом». Решено! Поцелую быть! Причём срочно. Пока мозг окончательно не переключился в режим «стой, наслаждайся и не мешай мастеру работать». Боже! Да что это с ним сегодня такое?       — Что-то морда у тебя подозрительно умная стала, — прищурился Чимин, всё так же невинно, но методично работая рукой. — Задумал что-то, пёсик?       — Поцеловать тебя хочу, — выдал Юнги так искренне, что самому стало стыдно за отсутствие стратегического мышления.       — А что ещё хочешь? — прыснул Чимин, уголками губ расплываясь в сладостном, но хищном веселье.       — Много всего, — выдохнул Юнги, всё ещё краснея, как красна девица. — Ты красивый. Очень.       — Я ж вроде на альфу похож, — оскалился Чимин, напоминая скорее маленького злобного демона, чем человека. — Ты сам говорил.       — Я с перепугу плохо рассмотрел, — пролепетал Юнги, дёрнувшись, когда ладонь Чимина беззастенчиво скользнула к промежности, взяла его яйца с такой наигранной бережностью, что стало одновременно страшно и приятно. Потом ещё ниже — к входу. Что за… Куда это он?       — Бывает, — легко кивнул Чимин, будто речь шла о забытом зонте, а не промахе Юнги.       Полной грудью втянув сладковатый природный аромат омеги, что буквально оплёл его изнутри, как тепло от костра, у которого сидеть опасно, но уйти невозможно, Юнги всё напрасно пытался понять, что омега за человек такой? Как может одно существо одновременно доводить его до белого каления и сводить с ума? Глаза — чуть насмешливые, будто всё видели заранее. Улыбка — та самая, ехидная, блуждающая по лицу, как коварная тень, которая каждый раз заставляет его злиться и всё равно смотреть. Была в омеге какая-то своя, непонятная магия — притягательная, дразнящая, от которой мурашки пробегают по спине. Как будто Чимин и правда создан для того, чтобы сначала вывести его из себя, а потом заставить хотеть до одури. Вот зря он всё-таки выпил целый бокал вина, вон как его вштырело. Домашнее вино — не сок. Белку не словил (в кое-то веки), зато хамом очаровался. И ведь так сразу и не ответить, что хуже…       — Твоя рука пошла куда-то не туда, — выдавил Юнги, всеми нервными окончаниями, а особенно самым уязвимым местом, ощущая грядущую катастрофу.       — Разве? — невинно протянул Чимин, словно делал вид, что понятия не имеет, как устроено тело альфы. — Как по мне, всё правильно.       Всё правильно? В каком это месте? Его вообще-то за член положено ласкать, а вовсе не вести полевые разведки в районе святой крепости! Кстати, про крепость (чё-то больно она подозрительно дружелюбная сегодня), один особенно бесстыдный (или просто вредный по природе) палец омеги, обретя собственное чувство юмора (или же просто в край охренев), лёгким движением обвёл расслабленное (чего он расслабился, предатель?) колечко мышц и, словно проверяя границы дозволенного, медленно надавил, намереваясь продвинуться глубже. Произвол! Юнги аж воздухом подавился от такого откровенного хамства. Чимин же на это лишь откровеннее ухмыльнулся, приблизившись к губам Юнги.       — Ты вроде собирался меня поцеловать, — прошептал Чимин, лаская голосом, как острым лезвием. А палец, зараза, надавил чуть глубже, посылая по телу Юнги томный, совсем неуместный трепет. — Или передумал? Может, тебе необходимо особое приглашение с печатью и сургучом?       Нервно сглотнув ком в горле, Юнги, совершенно не понимая, почему всё ещё стоит и позволяет омеге трогать себя в столь деликатных местах, то открывал, то закрывал рот, пытаясь родить остроумную реплику, но мысли бесстыдно разбегались, как пугливые воробьи. Его взгляд снова и снова возвращался к губам Чимина — мягким, влажным, близким до неприличия. Палец у самого стратегически важного места окончательно путал разум, а маленькие демоны в тёмных глазах омеги плясали какие-то свои развратные танцы, каждый из которых терзал самоконтроль альфы. Он понятия не имел, как далеко был готов зайти Чимин, и это откровенно пугало. Ещё пугало то, насколько далеко сам он был готов позволить зайти.       — Ты точно невинный? — отчаянно пытаясь сохранить ясность ума, зачем-то решил уточнил Юнги прямо в губы омеги. — Больно ты смелый в делах интимных.       — Ни один альфа или же бета не касался моего тела, — продолжая ухмыляться, честно признался Чимин, двигая пальцем вокруг неожиданно податливого колечка мышц. — А вот насчёт твоего у меня есть сомнения.       — Опять хамишь? — надулся Юнги, не зная, оскорбиться или да.       — Нарываюсь.       С шумным, почти хриплым вдохом втянув в себя сладковатый аромат омеги, Юнги низко опустил голову, словно знаменосец, наконец признающий, что знамя выскользнуло из пальцев и упало к ногам победителя. Поражение было таким мягким, тёплым и бесстыдно приятным, что стыд прожёг щёки, как жар костра в тесной охотничьей хижине. Всё его естество тянулось к Чимину, словно к источнику жизни посреди засушливой пустыни. Неожиданная, непривычно деликатная ласка, прокладывающая путь по его бедру, растворяла сопротивление в нём, как горячий воск тает под пламенем свечи. Яички подрагивали и подскакивали от напряжения, член поднимался туго, жадно, будто древний боевой стяг, который сам просится в бой. Он отчётливо чувствовал каждую нить собственного возбуждения, будто по телу протянули множество тонких серебряных струн, и пальцы Чимина едва коснулись одной из них. Резонанс пошёл по всему телу, отзываясь в горле, пояснице, в самой сердцевине мужского естества. Его взгляд был прикован к красивому телу омеги, к изгибам талии, мягкой линии плеч, к тени рельефа на животе.       Чимин казался ему одновременно утончённым клинком и тёплым пуховым одеялом: опасным, но желанным; холодным в логике и горячим в запахе. Кстати, о запахе! Запах сгущался, как крепкий настой трав под крышкой старого медного котла. Он обволакивал, проникал, звал. Этого нельзя было не заметить. Юнги почти слышал, как внутри него щёлкают какие-то прадавние, инстинктивные механизмы, будто двери, открывающие путь туда, куда он никогда не собирался идти. Неужели… неужели Чимин тоже его хочет? Эта мысль прожгла его сильнее, чем любые прикосновения: горячо, разом, до самой косточки. И всё-таки сейчас происходит самая настоящая чертовщина. Всего несколько минут они готовы были убить друг друга, а теперь так откровенно желают. Расскажи кому (чего он делать, разумеется, не будет) — не поверят.       — Похоже, тебе действительно нравится лапать меня за задницу, — немного осипло выдохнул Юнги, в попытке прогнать навязчивые мысли о том, чтобы палец, наконец, проник внутрь.       — Думаешь? — привычно прыснул Чимин.       — Запах тебя выдаёт.       — Тогда не стану отрицать очевидного, — заговорщицки прошептал Чимин, потянувшись к его уху. — Останавливаться тоже не буду.       — А? — не сразу понял Юнги, что имел в виду омега.       Убрав руку от небезопасно приграничных территорий, Чимин, коротко подмигнув разомлевшему Юнги (так самодовольно, будто только что выиграл в карты у пьяного барона и теперь собирался забрать весь его винный погреб), толкнул его к стене и ненавязчиво развернул к себе спиной, вжимаясь грудью в альфу и опаляя чувствительную кожу на затылке своим дыханием. По позвоночнику Юнги тут же пробежало что-то очень похожее на ток. Или на маленькую смертушку… Он так сразу и не разобрался. Толком не понимая, как на всё это реагировать, Юнги словно погрузился под толщу воды, звуки притупились, мысли замедлили бег, а тело стало легким и беспомощным, словно чужим. Погрузился и не сразу понял, что влажные пальцы омеги проникли в его нутро.       Юнги замер, как олень, впервые увидевший охотника. Пальцы двигались неторопливо, настойчиво, как будто омега изучал каждую складку, каждый миллиметр его внутреннего мира. Для него это проникновение оказалось мучительно медленным — растянутым, как пытка сладостью. Каждый новый миллиметр вгонял в него дрожь, заставляя кожу на спине покрываться мурашками. А Чимин… Чимин же, судя по глубоко выдохнутому хмыканью и довольной, почти звериной улыбке, откровенно наслаждался — происходящим, его реакцией, его беспомощностью. Будто именно так он и представлял себе идеальную месть, идеальный урок и идеальную ночь.       — Дальше больше, господин Мин, — промурчал Чимин, вынимая пальцы, и, смазав член собственной смазкой, направил его в альфу, а затем замер, когда вошел на всю длину. — Не дёргайся.       Не дёргаться? Да он бы и рад, но тело упрямо перестало ему подчиняться. Юнги, накрытый лавиной ощущений, качнулся, как пьяный рыцарь после третьей кружки меда, едва не сползая на пол, но Чимин удержал его — крепко, уверенно, почти насмешливо. Мысли в голове мелькали калейдоскопом, полыхали, натыкались друг на друга, превращались в искры сумасшествия. А медленное, почти ленивое движение члена внутри только подливало масла в огонь, подначивая отбросить гордость, честь и здравомыслие и умолять — хоть о чём-нибудь, лишь бы это невыносимое, сладкое безумие, заставляющее тело извиваться и дрожать, не прекращалось.       Тягучие движения, касавшиеся лишь краешка, намёка, предвкушения, сводили с ума. Будто омега дразнил его не головкой члена, а пером по нервам, вызывая по телу дрожь, похожую на колокольный звон.       — Чуть глубже, пожалуйста, — сорвалось с губ Юнги еле слышным шёпотом.       Воздуха катастрофически не хватало. Казалось, тысячи тонких ниточек обвили ему горло и грудь, тянули, плели, не давая вдохнуть. И когда движение стало глубже, Юнги вообще забыл, что такое дыхание — готовый карабкаться по стене, лишь бы удержать в себе эту сумасшедшую волну, от которой по телу маршировали мурашки, шагая так беспорядочно, будто сошли с ума.       — С удовольствием, — самодовольно прошептал Чимин ему прямо в ухо и тут же прихватил мочку зубами — легко, но достаточно, чтобы заставить мурашек пуститься в вальс на затылке. Он втиснулся плотнее, словно хотел вытеснить из тела альфы воздух и мысли разом.       — Твою ж… — выдохнул Юнги, пытаясь отогнать наваждение. Но тело предало давным-давно, бесстыдно, истомно, как куртизанка из припортового борделя, подставляясь каждому движению. — Ещё! — Он испугался своего голоса, своей жадности, но после хитрого смешка в ухо ощутил, как движения становятся увереннее. — Этого и добивался, да?       — Чуть ли не впервые феодал просит крестьянина, — протянул Чимин с торжествующей наглостью, не сбавляя темпа, чередуя тягучие, вязкие движения с резкими толчками. — Ох, как же это приятно — когда просят, а не командуют.       Чимин снова коснулся зубами чувствительной мочки ушка Юнги, а затем горячо поцеловал шею, и альфа почувствовал, что готов раствориться, исчезнуть в этих прикосновениях. Каждый толчок отзывался в теле, как удар колокола, а губы омеги на его коже зажигали следы огня. И как только он до такого докатился?       — Наслаждайся, не всегда тебе так будет везти, — простонал Юнги, пытаясь быть язвительным, но сбивчивое дыхание и дрожь в голосе выдавали его без остатка.       — Верю, — выдохнул Чимин с удовольствием. Он внезапно замедлился, оставаясь глубоко, будто намеренно удерживая Юнги на грани. — Но я бы внёс… некоторые коррективы.       — Коррективы? — едва заметно подвигал бёдрами Юнги, умоляя продолжить.       — Скоро узнаешь, — одержимо шепнул Чимин и резко толкнулся, насаживая его до основания.       У Юнги всё померкло. В глазах действительно вспыхнули искры — яркие, рассыпающиеся россыпью. Он знал, что взвинчен, но не думал, что настолько. И когда оргазм начал подползать к горизонту, Чимин вдруг выругался, вышел из его тела и, обхватив за шею локтем, потащил к постели.       Мир перевернулся. Мгновение, и Юнги уже лежит на спине, едва соображая, в живых он или уже в раю для особо непослушных альф.       — Было бы крайне странно, если бы утром я вышел отсюда девственником, — усевшись на его бёдра, лениво протянул Чимин. — Не находишь?       — Нахожу! — тут же закивал Юнги, оживая, хватая омегу за ягодицы. — Это вызовет столько вопросов.       — Вот то-то же, — хмыкнул Чимин, заведя руку назад. Он взял член альфы, нацелил к своему входу и, прищурившись, предупредил: — Только не торопись. А то ударю.       — Я блаженный, а не садист, — не смог промолчать Юнги.       Столь разительная смена положений напрочь обезоруживала. Казалось, ещё мгновение назад он лишь ловил дыхание Чимина на своей шее, пытался привыкнуть к чужой власти и к тому, как омега беззастенчиво ведёт его по тонкой грани между стыдом и наслаждением. И вот мир незаметно качнулся, смещая центр тяжести куда-то в его собственную грудь. На его собственный член.       Втянул воздух, будто перед прыжком, Юнги осторожно, почти благоговейно положил руки на талию Чимина, чуть придерживая. Омега на это лишь усмехнулся, коротко, остро, как вспышка лезвия на солнце, но, когда Юнги чуть повёл бёдрами, эта усмешка растаяла, уступив дорогу чему-то более глубокому. Чимин будто стал мягче, податливее, словно его тело само просилось в руки. Юнги гладил омегу так, как держат драгоценную вещь, которую боятся уронить. Кончиками пальцев, едва касаясь, и от каждого прикосновения по Чимину проходила дрожь, почти незаметная, но Юнги чувствовал её, как чувствуют покачивание хрупкого моста под ногами. Такой дерзкий омега в постели оказался совершенно нежным и трепетным. Бывает же. Если бы сам не увидел — не поверил.       — Не больно? — ласково спросил Юнги, мигом забывая об их войне.       — Нормально, — кивнул Чимин, опускаясь на член до конца.       Когда Юнги-таки вошёл — осторожно, будто в тёмный храм, куда не пускают чужаков, всё внутри него будто вспыхнуло. Чимин выгнулся, подался вперёд, прижимаясь к нему всем телом, словно приглашая глубже, смелее, сильнее. И он наконец позволил себе то, что так долго удерживал: почувствовать. Полностью. Без защиты. И без сломанных костей (что удивительно даже). Тепло, теснота, мягкая, волнующая тяга — всё это захлестнуло его, словно волна накрыла с головой. Он двигался осторожно, будто боялся расплескать это хрупкое соединение, но омега сам взял его за руку и притянул к себе так, чтобы дыхание омеги ударило в уголок его губ.       — Вот так… — прошептал Чимин, и голос у него был хрипловатый, тягучий, словно растопленный мёд. — Почти справляешься. Не зря я тебе устроил наглядную демонстрацию. Не благодари, пёсик.       Лишь чудом не закатив глаза и никак не прокомментировав слова омеги, Юнги лениво покачал головой. Его ладони сжимали Чимина за бёдра, чувствуя под кожей жар и тонкую дрожь. Каждый толчок отдавался в позвоночнике искрами, чем-то почти непереносимо сладким. Он не знал, что может быть так: будто не он движется, а весь мир колышется вокруг, медленно и уверенно впадая в ритм их общего дыхания. Чимин, горячий и гибкий, то впускал его глубже, то отстранялся едва-едва, словно дразня. Но в каждом движении, в каждом полу вздохе была та самая сладкая близость, которую он раньше видел только в своих стихах.       В какой-то особенно томительный миг, когда Чимин запрокинул голову, обнажая линию шеи, а пальцы Юнги скользнули по его груди, чувствуя, как под кожей бешено бьётся сердце, альфа понял, что теряется. Без остатка. Будто растворяется в этом теле, в этом тепле, в этой тягучей, почти первобытной тяге быть с омегой до конца. До взрыва. И впервые за долгое время думать перестало быть нужно. Было только ощущение: пульс, тепло, движение. И Чимин, как огонь, который он наконец-то решился взять в ладони.       Когда всё закончилось и его семя тихо, почти торжественно, наполнило омегу, Юнги ещё долго не мог прийти в себя. Казалось, мир стал вязким, густым, как медь расплавленного заката, а дыхание Чимина — единственным звуком, который имеет смысл. Он поднял глаза. Осторожно, даже немного трусливо. Чимин лежал на нём расслабленный, но в этой расслабленности было что-то опасно-кошачье: будто омега не отдыхал, а выжидал. Его губы были чуть приоткрыты, влажные от дыхания, от стонов, от того, что между ними только что произошло. Эти губы словно напрашивались на поцелуй. И он решился.       Поцелуй вышел медленным, но в нём не было робости — лишь глубокая, тягучая жадность, будто они наконец догнали то, что преследовали всю ночь. Губы Чимина оказались мягкими, податливыми, но в их податливости жила скрытая сила; он отвечал на поцелуй так, будто втягивал Юнги в тёплый омут, где уже не было ни стыда, ни сомнений.       Юнги углублял поцелуй осторожно, словно пробовал тонкий лёд на прочность, но стоило Чимину чуть приподнять подбородок, прижимаясь теснее, — льдина треснула. Их дыхание смешалось, стало тяжёлым, горячим, и язык Чимина коснулся его так уверенно, будто омега давно знал, как именно он хочет быть поцелован. Юнги уже почти потерялся в этом вкусе, во влажном тепле, в той странной нежности, что возникла между ними, когда вдруг стало больно! Боль вспыхнула внезапно, острой искрой. Да, чего и стоило ожидать! Чимин прикусил его нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы он резко вдохнул. Омега отстранился всего на пару сантиметров, позволяя увидеть короткую, хитрую улыбку, в которой всё ещё дрожали остатки страсти.       — Это в профилактических целях, — прошептал Чимин, легко облизывая едва покрасневшую метку на губе. — Чтобы не забывал, кто тут хозяин, пёсик.       — Я-таки продам тебя, — закатил глаза Юнги, нехотя возвращаясь с небес на бренную землю. — Вот прямо завтра с утра!       — Мечтать не вредно, иногда даже полезно.       — Успокаивай себя этим. Вдруг поможет.       Перевернувшись на бок и бесстыдно, по-царски уложив омегу рядом с собой, словно Чимин был не человеком, а тёплой, необходимой частью постели, Юнги выдохнул и прикрыл глаза. Возмущённое бурчание, которое омега продолжал выдавать вполголоса, он пропустил мимо ушей с той лёгкостью, с какой пропускают шум далёкого водопада: слышно, но совсем не обязательно обращать внимание. Внутри разливалось сытое, ленивое удовлетворение. Долг перед родом — галочка. Честь семьи — соблюдена. Жизнь — спасена. Теперь можно наконец позволить себе самое святое: полежать. Спать этой ночью он собирался крепко, с разнузданным хамом под боком — желательно прижав так, чтобы тому и вывернуться было сложно. Чисто из принципа.       Где-то на краю полудрёмы Юнги уже видел завтрашний день: родной дом, его пианино, которое наверняка оскорблённо скучает без него, и любимая канава, куда можно будет плюхнуться с видом на закат, как истинному трагическому герою. Лепота!

***

      Утро встретило Юнги слишком бодро для его вкуса: ярким солнцем, надрывным воем петуха (который явно мечтал стать оперным певцом) и онемевшей рукой. Больную задницу он намеренно в список утренних радостей не включал — нечего портить себе настроение официальными признаниями. Причём такими постыдными. Нехотя поднявшись и сев на постели, он скривился так, будто сел на семейную реликвию, обитую гвоздями. Район копчика тихо протестовал против самого факта его существования. Рядом — пусто. Ни омеги, ни даже тёплого отпечатка на подушке. Обидненько как-то! После того, что они творили прошлой ночью, Чимин должен ждать его пробуждения как минимум с хлебом и солью. А вместо этого омега позорно дезертировал. Хам, вот что с того взять!       Тихо, но выразительно выругавшись про себя, Юнги немного приуныл, наотрез отказываясь озвучивать самому себе, из-за чего конкретно. Право первой ночи не повод для продолжения знакомства. Да. Сунул, плюнул и ушёл — как выразился Чимин.       Скривившись, так будто наелся неспелой вишни, Юнги поёрзал задницей по постели, в пол уха вслушиваясь в шум разговора, доносящийся из-за двери. В гостиной, похоже, активно обсуждали предстоящую свадьбу. Великолепно. Значит, правитель Чон уже здесь. А если тот уже здесь, хорошо бы выйти поздороваться. Желания, конечно, особо нет, но кто его спрашивает? Хорошие манеры там, все дела. Ещё не хватало, чтобы Чон обиделся и войной на них пошёл.       Повертев головой по сторонам и не без удивления обнаружив на стуле свою аккуратно сложенную одежду, ту самую — вчерашнюю, болотом пропитанную и грязью, что теперь была выстирана, выглажена и пахла цветами, Юнги довольно улыбнулся и встал с постели. Одевшись наскоро, он глубоко вдохнул, расправил плечи, смоделировал выражение лица «не спал всю ночь, потому что занят государственными делами» и решительно вышел из спальни — навстречу семье, судьбе и потенциальной казни за опоздание.       Как и ожидалось, в гостиной Юнги застал полный парад семейства Ким — от старших до самых младших, включая Чимина, сидящего так невинно, будто он вчера только молитвы читал, а не… ну да ладно. И, конечно же, правитель Чон собственной персоной — важный, спокойный, как гора, и такой же неподвижный. На секунду пожалев, что не успел сбежать обратно в спальню и притвориться мёртвым, Юнги, натянув на лицо улыбку (чуть шире, чем требовала ситуация, и чуть менее искреннюю, чем он бы хотел), проговорил:       — Доброе утро!       — Доброе, господин Мин, — гаденько захихикал Тэхён. — Выглядите так, будто на войне были.       — Примерно так всё и было, — на автомате кивнул Юнги. — Правитель Чон, приятно видеть Вас на нашей земле.       — У вас тут красиво, — проговорил Чон, чуть склонив голову. — Сколько я буду должен заплатить Вам за Тэхёна?       — Благодарю, — игнорируя предложенный Намджуном стул, промолвил Юнги. — Нисколько.       — Как скажете, — приобняв Тэхёна, кивнул Чон. — Позавтракаете с нами?       — Вынужден отказаться, я… — только было начал Юнги, как его совершенно бессовестно прервали. И ещё кто! «Хрупкий и невинный» младшенький!       — Позавтракает, конечно, — закатывая рукава на своей рубахе, гаденько протянул Чимин. — Обсуждать свадьбу без жениха — моветон.       — Не понял? — выдохнул Юнги, отчего-то мгновенно напрягаясь. Каким это он боком к свадьбе правителя Чона и Тэхёна?       — С тобой такое часто, смотрю, бывает, — закатил глаза Чимин. — Понравился ты мне, пёсик. Женюсь на тебе. Будем жить здесь, с родителями.       — Женишься на мне? — чуть воздухом не подавился Юнги. — Интересно выходит. Альфа вроде я, а женишься на мне ты? Я не согласен.       — Где ты увидел вопрос в моих словах? — сложил руки на груди Чимин. — Я на тебе женюсь. Всё. Точка. Садись за стол, чай пить будем.       — Не советовал бы отказываться, — прокашлялся Намджун. — Раз Чимин решил, значит, так оно и будет. Не захотите по-хорошему, он женится на Вас силой. Давайте обойдёмся без крови. Молю!       — И Вы так спокойно об этом говорите? — окончательно растерялся Юнги. Вот что за семейка? Откуда столько дури у них в головах?       — А что не так? — искренне удивился Намджун. — Я так же женился. Сокджин пришёл ко мне домой и поставил перед фактом. Вот уже больше двадцати лет вместе. Живём душа в душу.       — Со мной похожая история, — несмело проговорил правитель Чон. — Я рыбачил на границе, Тэхён ко мне подошёл и сказал, что выйдет за меня замуж. Я отказался, он сломал мне нос… Больше отказываться я не решился.       — Папа, роди меня обратно… — одними губами прошептал Юнги, осторожно присаживаясь на край стула.       — Тебя что-то не устраивает, а, пёсик? — опасно прищурился Чимин.       — Нет, всё отлично, — выпалил Юнги, моментально соглашаясь со всем и сразу.       — Вот и славно! — потрепал альфу по волосам Чимин. — До чего же ты хорошенький на морде! Дети у нас выйдут знатные. Я — рожаю, ты — растишь.       — Л-ладно, — на автомате кивнул Юнги.       — Значит, вернёмся к свадьбе! — просиял Намджун. — Даже к двум свадьбам.       Сложив руки на коленях и стараясь не шевелиться, словно статуя из фамильного герба, Юнги всё пытался осознать, как же он докатился до такой жизни. Вроде бы всего лишь нужно было отработать право первой ночи и лишить омегу девственности (свою анальную терять было вот вообще не обязательно, но уж как получилось…), с чем он, собственно, справился (почти на пять с плюсом). Радоваться бы, но вместо «спасибо, до свиданья» на нём жениться изволят! Вот где такое видано? И не то чтобы он сильно против, Чимин — омега редкостной красоты, словно выведенный мастером эльфийской кисти. Но всё же… Как-то это не по-альфьи. Да и папенька осудит.       Эх, чему быть, того не миновать, придётся искать себе новую любимую канаву среди соснового леса, туда же транспортировать и пианино… Ну, зато коростой болеть не придётся. А это уже хоть что-то. Да и если что, всегда можно пуститься в бега — невидимка посреди холмов, и никто его не сыщет.       С какой стороны ни посмотри, а плюсов явно больше, чем минусов. В кои-то веки ему повезло. А если он когда-то усомнится в этом, Чимин с радостью докажет ему противоположное. Возможно, даже кулаками. Возможно, даже с переломами…       Не лепота, конечно, но жить можно. Счастливо, так точно.