Десять шагов

      Снежинки, мягкие и пушистые, одна за другой опускаются на промерзшую землю. Детскую горку за маленьким заборчиком еле видно. Снег идет сильный, стирающий края действительности, белым шумом ограждающий от остального мира. Димка рядом ерзает, прижимая колени к груди ближе, и выдыхает белое облако персикового пара. — Ну и гадость, — морщит нос Стас и тянется к электронке.       У Димки пальцы красные и ледяные. Стас касается их кончиками своих, забирая сигарету, и сразу же одергивает ладонь. У него нет проблем с тактильностью, просто что-то не так. Касаться других — нормально. Быстрые приветственные полу-объятия, пожатия рук и нечаянные соприкосновения плечами в переполненным транспорте. Но с Димкой все по-другому.       С ним — неправильно. Трофимов напоминает свечу. Огонек яркий, искристый, озорной, но тронь воск и он прогнется под пальцами. Останутся следы, изменится форма, утратится изначальная структура. И не потому что Димка сам по себе нестойкий. Наоборот. Трофимов пережил многое и сумел остаться светлым человеком с широкой улыбкой на губах. Это у Стаса руки по локоть в крови, а на шее удавка из переломанных судеб. Кащеев просто не хочет, чтобы Димка стал одной из его случайных жертв, поэтому и старается держаться хоть немного на расстоянии, пускай и получается не очень удачно. — Я пытаюсь бросить, — Стас готов поклясться, что Димка, говоря это, морщит нос. Жаль, лица Трофимова не видно за полами капюшона. — Поэтому у тебя есть электронка, но просто с ужасным вкусом? — Я курю только тогда, когда все хуево, — шипит котом, которому наступили на хвост, Димка. Он поворачивается, переводя взгляд с заснеженной улицы на лицо собеседника, и уже спокойнее добавляет. — Ну знаешь, когда собаку привезли после автомобильной аварии… Или после плохого обращения человека… Или просто хронические болячки у нее обострились. Стараюсь держаться эмоционально отдаленно, но не получается. Столько сил и любви им отдаешь, что судьбу каждого хвостика близко к сердцу воспринимаешь. И, пока ждешь звонка ветеринара, нужно как-то успокаивать себя.       Последние слова сливаются в унисон с тихими звуками улицы. Димка печально усмехается и прячет озябшие ладони в карманы. Стас хмурится. — То есть тебе сейчас плохо? — Нет. Совсем нет. Знаешь вот эту грусть, которая настегает тебя со сменой года? Типа что не успел сделать то, что хотел, что жизнь кончается, что из года в год неудачник… Поэтично это называется меланхолией? Или «у героя в душе черная дыра, засасывающая все в себя»…       Стас задумчиво кивает и делает затяжку. Он пробовал сигареты пару раз, но от них потом жутко воняют руки и одежда. О вреде легких и прочем в его случае думать бессмысленно. Его же предок сам Кощей Бессмертный. Электронки Стасу наоборот кажутся слишком химозными и сладкими. Да, к ним привыкнуть легче, но такой разрядки, как от сигарет, Стас почему-то не получает. А иметь зависимость от чего-то, по сути, бесполезного, вредного и недешевого не хочется. Особенно, когда являешься студентом, считающим копейки. — Это как-то связано с тем событием во время… или после… Багровой ночи? Ну, в смысле, это оно стало причиной, почему ты стал курить? — осторожно спрашивает Кащеев. Димка — то еще трепло. За последний месяц он чуть ли не по минутам расписал последние пять лет своей жизни, утаив только события последнего года в академии.       Димка рассеянно пожимает плечами. Забирает электронку обратно и делает затяжку. Стас вновь не видит его лица. Невозможность прочитать эмоции и чувства в шаловливых карих глазах сжимает грудь кожаными ремнями. Трофимов взъерошивает волосы, натягивает шапку ниже и горбится, обнимая себя руками. — Не знаю почему, но мне стыдно об этом рассказывать… Как будто… Как будто я должен был сделать больше, чем делал. И чувствую за это вину? И, может, расскажи я об этом тебе, мне станет легче, но все же стыдно до чертиков… Или я просто еще не готов?.. — Возможно… Но знай, я всегда рядом, чтобы выслушать. — Спасибо…       Их разговор тонет в шелесте шин подъезжающего такси и радостных криках с соседнего двора. Салют расцветает в небе алым цветком, рассыпается золотыми звездами, падает лазурными каплями и остается бутылочными осколками. Из машины вылезает молодая семья. Девушка в шубе держит на руках маленькую девочку, пока парень приобнимает свою жену за талию, чтобы та не поскользнулась на льду. Тихая ласка в прикосновениях и счастье в застывших на лицах улыбках. Димка придвигается ближе, давая пройти.       Сидеть на холодных каменных ступенях подъезда не очень хорошо. Можно легко слечь с простудой на все январские, но Стасу все равно. Зато Димка этим вопросом обеспокоился. Притащил откуда-то теплый плед с не отстиравшимися пятнами и разложил его на ступенях.       Трофимов жмется ближе — места мало — и комкает в пальцах часть пледа. Семья тепло улыбается и обменивается с ними новогодними поздравлениями, которые Стас пропускает мимо ушей. От непривычной близости с Димкой кружится голова, и Кащееву это не нравится. Слишком странные ощущения, которые лучше списать на эффект электронки, к которой он не привык.       Домофон пищит, и Димка наконец отодвигается. Не резко, как от прокаженного, а так словно ничего особо и не случилось. Так словно запах яблочного шампуня не осел в легких Стаса. Трофимов улыбается мягко и, помедлив, встает. — Пойдем. Я уже слишком замерз. — Ты их знаешь? — спрашивает Стас, поднимаясь, пока Димка делает последнюю затяжку. — Да, семья с третьего этажа. Он работает где-то в офисе, а она до рождения ребенка наукой занималась.       Стас кивает. Конечно, это же Димка. Он подружится даже с самой злой дворнягой. Улыбчивый, приветливый, располагающий к себе. Димка кажется мягким и податливым, пока не уловишь в шоколадной радужке озорную искру и не услышишь колкое слово. В Трофимове много ребячества. Только дай повод, и Димка влипнет куда не надо. Но при всей это воздушности, оседающей колкими морозными иглами в легких, у Димы есть стержень, приковывающий его к земле стальными прутом.       Под игривостью прячется человек, прошедший через бедность, алкоголизм родителей и страшную битву не на жизнь, а на смерть. Просто Диме не нравится отчего-то показывать сторону, где блеск в глазах меркнет, а слова звучат устало и приглушенно. В Диме есть стойкость, уверенность и непрошибаемость. Стасу хочется по-глупому верить, что, если все вскроется, Димка встанет на его сторону, прикроет и поможет скрыться вновь.       В подъезде полутьма безразмерным пятном расползается по стенам и полу, концентрируется в пыльных углах. Приехавший лифт относительно новый, но уже с исписанной черным маркером стеной. Стас рассеянно следит за Диминой рукой, нажимающей нужную кнопку, и мелко вздрагивает, когда Трофимов задает вопрос: — Точно не передумал? Ну, не останешься на ночь? — Не хочу слишком вторгаться в твое личное пространство. — Да ладно, мне это нравится, — Димка шаловливо улыбается и играет бровями. — Разве тебе… не страшно наедине со мной? — Стас хмурится и складывает руки на груди.       Кащеев внимательно изучает лицо собеседника. Мягкие Димкины черты заостряются, удлиняются тенями и напоминают череп хищника. Вот-вот разинет пасть и бросится вперед. Трофимов делает шаг вперед, не оставляя между ними пустого пространства в тесном лифте. Димка ниже на полголовы, поэтому может лишь оскалиться и задрать голову вверх. Казалось, должно быть нелепо, но Стас чувствует опасность. Уж слишком близка сонная артерия к Диминым клыкам, скрытым потрескавшимися губами. — А если я люблю опасность? — тихо тянет Трофимов и прикусывает губу. У Стаса голова идет кругом, а Димке ничего не стоит отстраниться и рассмеяться, когда лифт бесшумно раздвигает створки. — Ну а если серьезно, то нет. Это глупо. Возможно, у меня есть небольшое недоверие к тебе, но в этом мы квиты. Я не рассказываю об окончании академии, а ты о своем прошлом до Багровой ночи. — Ты дурак, — морщится Стас, выходя следом.       Димка смеется громко, жмурится и мотает головой из стороны в сторону, словно старается сбросить с себя приступ веселья. Отросшие каштановые волосы лезут в глаза, и Димка старается сдуть их со лба, пока копошится ключом в личинке замка. Стас молча наблюдает, подавляя желание помочь.       Кащеев заметил, что от их школьных взаимоотношений почти ничего не осталось. Попытки подставить друг друга или поставить в неловкое положение остались в прошлом. Димка все так же широко улыбается и много шутит, но ведет себя спокойнее и рассудительнее. Стас безмолвным призраком следует за ним. Поменялись они сами. Что-то надломилось внутри них и зажило неправильно, навсегда стерев те их шестнадцатилетние версии.       Димка шмыгает носом и чешет за ухом большую лохматую собаку, взятую на передержку. У нее что-то не так с задней лапой, поэтому нужно ставить уколы по расписанию, пока не закончится курс лечения. Стас так и не запомнил ее кличку, да и сам Димка упорно называет собаку как угодно, но не по имени.       Кащеев стягивает куртку и снимает ботинки. Уже третий час ночи. Ему правда пора домой, но так не хочется. Деньги на такси не то чтобы есть, а метро все еще закрыто. Да и у Димки в квартире хорошо, хоть и места мало. Тем более, время они провели очень даже неплохо. Разговоры ни о чем, новогодняя классика на фоне, прогулка по району после курантов — собака испугалась только первых залпов салюта, а потом, когда они стали реже, сама кинулась к двери с желанием узнать, что же там на улице происходит. Димка, нагулявшись, завел ее домой, где протер лапы тряпкой, взял плед и электронку и спустился вниз. Курить при собаке, словно маленьком ребенке, не хотел.       Стас возвращается на кухню. У Димки, как в старых советских квартирах, стоит угловой диванчик. На удивление даже мягкий и новый. Зная Димку, тот бы так и продолжил сидеть на табуретках, задвинутых теперь в угол, так что наверняка кто-то из друзей Трофимова диванчик и притащил.       Стас задумчиво прислушивается к шуму в квартире. Димка, в пределах жилплощади, скорость не ограничивает, поэтому взглядом его не отловить. Трофимов пригласил Стаса к себе. Трофимов Стасу доверяет. Так может пора показать, что и сам Кащеев доверяет Диме? Тем более, это всего лишь история из прошлого и объяснение произошедшего в Пандемониуме. Трофимов же на его стороне, так что между ними ничего не должно поменяться. — Знаешь, я первый раз праздную Новый год с кем-то, — неуверенно тянет Кащеев, когда Трофимов оказывается рядом с ним. Тот растерянно хмурится и замирает, ожидая пояснений. — Ну, знаешь. Это не фальшивое воспоминание, а настоящий праздник. Хотя это больше похоже на ночевку. Но у меня и их не было.       Стас старается звучать беззаботно, но не может удержаться от нервного заламывания пальцев. Димка напоминает сову: широко распахнутые карие глаза, приоткрытые губы и потерянное выражение лица. Трофимов, словно опомнившись, опускается рядом и прочищает горло. — Ну, да, это правда больше похоже на ночевку. Тематическую правда, но все же, — Димка прижимает колени к груди и отводит взгляд в сторону. — Если честно, я так и не понимаю, как праздновать по всем канонам. Не, типа, это не сложно: нарядить елку, накрыть на стол, собраться с близкими, но внутри что-то не так. Как будто бы, если в детстве не научили, то уже все. Пиши пропало. — Мне никогда не нравились праздники, — признается Стас. — Слишком много шума, суеты и ненужного внимания. А тут с тобой… хорошо. Я чувствую себя спокойно рядом с тобой. — Я тоже, — Дима ерзает и чувствует себя, судя по всему, неловко. — А ты с… Алисой даже дни рождения не праздновал? — Я не уверен, что те даты, что у меня в паспортах, правдивые. Ну как, — Стас выдавливает слабую улыбку и закатывает глаза. — Двенадцатое февраля точно выдуманная. Я имею ввиду, что, может, живу я лет десять от силы? Типа знаешь, просто в искусственное тело загрузили разум на определенном уровне развития. — Ты совершенно ничего не помнишь?       Трофимов хмурится и обрывает себя на полуслове. Стас замолкает. Димке неловко, но интересно. Кащеев знает Трофимова слишком давно, чтобы понять это по заламыванию пальцев, учащенному дыханию и дергающейся ноге. Дима чувствует, что лезет туда, куда не надо, но Стаса цепляет другое. Не настырность и жажда узнать правду, присущие тому Димке из прошлого, а готовность отступить и извиниться за любопытство в случае отказа. — Знаешь, я как человек с амнезией. Мне снятся моменты из прошлого, которые потом застревают в памяти бутылочными осколками, но нет цельной картинки. Я хорошо помню Академию и знаю, что то, что мне казалось правдой про жизнь с Алисой в Новом Ингершаме, не более, чем ложь, — Стас прикрывает глаза и нервно облизывает губы, решаясь сорвать с губ следующие слова. — Но я плохо помню, как убивал, и плохо помню жизнь у Мастера Игрушек.       Руки мелко дрожат, пока живот скручивается в тугой узел, грозящий протолкнуть все съеденное раннее обратно вверх по пищеводу. Желчь ощущается противной горечью на корне языка, и Стас прижимает ладонь к губам, словно его сейчас действительно вывернет. Он старается сосредоточиться на синем цветочном узоре тарелки и глубоко дышать. — Помню боль и холод. Их приказы… Тренировки, — Стас гулко сглатывает, жмурится и горбится.       То, что происходило в особняке Мастера Игрушек, кажется затертой пленкой. Серой, с шумом вместо четкого звука и заваленным горизонтом. Словно Стас был очнувшимся в плену главным героем второсортного ужастика, который пытается прийти в себя, моргая и то и дело проваливаясь в темноту.       Кащеев рад, что помнит происходящее смутно. Наверное, отпечатайся на подкорке мозга каждый болезненный удар, грубое слово, рванная кожа на боку, из которого вываливаются органы, и чья-то кровь на собственных руках, Стас бы давно сошел с ума. А так это можно назвать очень плохим сном. Бредовым видением, никогда не бывшим правдой.       Какова вероятность, что взбитая яичным белком память — последствие не магии и пережитой смерти, а защитный механизм психики? Какова вероятность, что именно воспоминания стали причиной сумасшествия Алисы? Хотя, она же вроде и так все знала, значит, это не ее случай? Или от Стаса вновь что-то утаили?       Голова гудит. Стас прижимает пальцы к вискам, массирует их, а потом и вовсе зарывается в волосы, сжимая и оттягивая их у корней. Он ненавидит вспоминать прошлое. Воспоминания о Новом Ингершаме, в отличие от рванных настоящих, яркие и светлые, только вот лживые. А о Пандемониуме вспоминать не хочется. Да, там было хорошо, но Кащеев по итогу оказался не более, чем марионеткой, отыгрывающей свою роль в чуждом ему спектакле. — Не пытайся вспоминать, если тебе от этого плохо.       Стас вздрагивает от непривычно мягкого голоса Димки и поднимает голову. Тот сидит слишком близко, обеспокоенно заглядывает в лицо и — о боже — почти касается своим коленом его. Кащеев хорошо помнит эту особенность Димы: тактильность, особенно в тяжелые моменты. Стас нервно облизывает губы и сокращает расстояние, сталкивая свое колено с Димкиным. Тот удивленно приподнимает бровь, но тут же берет над собой контроль и тихо продолжает: — Я наверняка лезу не в свое дело, но… как ты выжил? Если что, то я не настаиваю на ответе! Мне просто любопытно и…       Димка вновь частит, прыгая с одного слова на другое, и Стас безнадежно теряется в высоком дрожащем голосе друга. — Все нормально, — Кащеев устало улыбается, обрывая скомканный Димин лепет. — Думаю, это… смесь ДНК и экспериментов Мастера Игрушек? Я же не знаю родословную Сатановских. Может, их ветвь и правда идет от Кощея, а Мастер просто доработал исходный материал. Знаешь, неубиваемый солдат, который всегда выживает, — достаточно интересный проект для любителя игр с органами, частями тела и черной магией.       Стас медлит. Бросает на Диму неуверенный взгляд и решается: отодвигается для лучшего обзора, хоть и не очень хочет терять физический контакт с другим человеком, и приподнимает лонгслив. Бледная кожа, лишившаяся искусственного загара, усыпана родинками и шрамами разных размеров. Последние всегда были здесь. Просто никто не обращал на них внимания, словно были наложены отводящие чары. Скорее всего так и было, потому что Стас помнит свое искреннее удивление, когда впервые рассматривал шрамы в зеркало вскоре после побега из Клыкова. — У меня нет регенерации, как у оборотней. В том плане, что не все шрамы исчезают. Самые глубокие остаются. А шрамов слишком много… Они были и до этого, просто скрытые, полагаю, магией? Знаешь, как тональным средством? — Стас смущенно бормочет и опускает кофту вниз слишком быстро.       Больно уж у Димки взгляд странный. Не испуганный, а растерянный, что ли. Только эта растерянность смешана с чем-то, чего Стас не понимает. Да и Кащеев в принципе кому-то впервые шрамы показывает, так что может это и есть обычная реакция нормального человека на его тело? Трофимов поднимает взгляд, прочищает горло, и Стас различает на скрытом в полутьме лице Димки розовый румянец. — Ты думаешь?.. — хмурит непонимающе брови Дима, ерзает и садится ровнее. — Мне кажется, я был каким-то конструктом. То вытащи, это вставь. Давай поменяем печенку на эту, а селезенку на ту, — Кащеев старается звучать беззаботно, но мороз бежит по коже и кружит голову. — Типа… Я не помню такого, но есть ощущение, что, ну, что-то делали со мной. Этакое фантомное ощущение похожее на руки, сотканные из теней. Ну и в каких-то воспоминаниях, я знаешь… Был таким, каким обычно живые не бывают.       Дима мычит что-то нечленораздельное. Видимо, пытается усвоить новую информацию, так и не получив ответ на свой вопрос. — Ангелина хороший стрелок, но стрелять надо было в сердце. Наверное. Я не уверен. По крайней мере надеюсь, что не окажусь бессмертным, — нервно усмехается Стас. — Бессмертным быть дерьмово, — эхом отзывается Димка, рассеянно моргая, словно его только что вырвали из тяжелых размышлений. — Ага. А еще чудо, что очнулся вовремя. Почувствовал боль, когда правая рука загорелась. Наверное, адреналин спас. Не помню, как потушил, да и как выбрался. Помню только, что уже в лесу, в кустах где-то, отключился. Ну а потом, когда стало получше, к дороге вышел. Тогда, после Багровой ночи, мой вид никого не удивил. Ну а дальше попытки начать нормальную жизнь. Бюрократия уже не интересна.       Стас тянется к бутылке спрайта и не заботится о том, чтобы налить газировку в стакан. Просто откручивает крышку и припадает губами к горлышку. Пьет жадно, чувствуя, как пересохли язык и небо, как дрожат руки и колотится сердце.       Стало ли легче дышать после рассказа? Нет. Упорядочилось ли хоть что-то в голове? Нет. Одинок ли теперь Стас в борьбе со своими демонами? Неизвестно, но хочется верить, что ответ тоже «нет». — Спасибо… Это действительно то, что мне важно было услышать. Что, ну, знаешь, ты не виноват, — Трофимов звучит стыдливо, и это немного удивляет Стаса. Димины сомнения в нежелании Кащеева марать руки в крови абсолютно понятны. Стас на его месте относился бы с еще большим недоверием к бывшему Змееносцу. — Вопрос моей вины — спорный. Я знаю, что никогда бы так не поступил по своей воле, но я все еще не знаю, как они управляли мной. Помню, что мне что-то говорили, и все. — Это был словесный код. Какой-то порядок слов. Как у Зимнего Солдата. Большего мне не рассказали.       Повисает тишина. Неловкая, тяжелая, вязкая. Бороться с ней не хочется, несмотря на то что она давит на плечи и грудь, перекрывает доступ к кислороду. На улице слышны сирены, и Стас прикрывает глаза, растворяясь в тихом Димином дыхании рядом, шуме машин за окном и цоканьем собачьих когтей где-то в коридоре. — Точно не останешься? — едва слышно шепчет Димка, склоняясь над откинувшимся на спинку диванчика Стасом. Трофимов осторожно опирается кончиками пальцев на колено Кащеева. Почувствовал, как таят льды между ними, и сразу полез искать прорубь покрупнее. Типичный злыдень. — Я, если что, не испугался. — Я не сплю с мужчинами, Дим, — Стас слабо улыбается, наблюдая за тем, как Димка строит обиженную мордашку. — Даже с такими обворожительными? — Ты сначала залезаешь в душу, а потом в штаны? Это твой способ флиртовать, Трофимов? — Фу! Нет! — Димка оскорбленно шипит и бьет Стаса ладонью по бедру. Только это не мешает ему тут же прилипнуть ближе, почти касаясь своей грудной клеткой плеча Кащеева. — Я просто хочу охранять твой сон!       Глаза у Димки большие, щенячьи. Они заглядывают прямо в душу, пока их обладатель очаровательно хмурится. Стас ненавидит себя, когда в очередной раз ведется на них. Как будто бы дело только в глазах, а не в неуверенном желании оставаться рядом. — Я лягу на полу, — закатывает глаза Кащеев и кусает щеку изнутри, чтобы не заулыбаться неестественно широко. Димка взвизгивает, хлопает в ладоши, бросает смазанную благодарность и тут же исчезает. Спасибо хоть, что на шею не кинулся, как бывает в дешевых мелодрамах.       Трофимов, если быть честным, Стасу всегда нравился. Да, раздражал до зубного скрежета и желания придушить, но наедине, когда детство переставало играть в заднице, он был сносным. Стас помнит, как однажды, смотря на то, как Карина целует Димку в губы, подумал, что хотел бы так же. Не с кем-то другим, а именно с Димкой Трофимовым.       Это был чистой воды интерес. С Димой всегда весело, а еще можно изучить границы своей сексуальности с симпатичным парнем. Кто откажется? Стас не был влюблен по уши, ему просто хотелось перестать играть спектакль с Алисой и вместо этого держать Трофимову за руку и целовать его обветренные губы. Подростковая попытка исследовать себя и свою ориентацию, не более.       Осталось ли что-то от прежних чувств? Только приятные воспоминания, на которые Стас из раза в раз ведется. Вся его осторожность и желание держать людей на расстоянии рассыпаются рядом с Димой карточным домиком. Не то чтобы Стас против, просто в его ситуации это действительно немного опасно.       Дима возникает из неоткуда с тихим хлопком, шумно шмыгает носом и улыбается во все тридцать два. Опять, сделав все быстро, отвлекает и не дает сосредоточиться на собственных размышлениях. — Я знаю, что мы можем еще посмотреть, — звонко заявляет Трофимов, увлекая за собой стайку потерянных мыслей Стаса.       Кащеев кивает и позволяет себе потеряться в чужом голосе. Он уже рассказал слишком много, позволил себе сблизиться и приоткрыть свою израненную душу. Поздно делать испуганные шаги назад, когда впереди «нормальная жизнь» мерцает слишком привлекательно.