honey

She was sweet like honey

But all I can taste is the blood in my mouth

And the bitterness in goodbye

12/29/2002

— Счастливого рождества и с наступающим! Чем могу вам помочь? Девушка-клерк в форменной одежде и с утомительно широкой улыбкой делает шаг навстречу, как только Субин заходит в очередной магазин. Парень бормочет ответное поздравление и разворачивается обратно, не успев толком осмотреться. А жаль. Игрушки на витрине казались сносными. Хотя не факт, что, рассмотрев их поближе, Субин не изменил бы своё мнение. Как и в, кажется, десятках других магазинов до этого. Слишком много денег за дешёвый пластик и утопленные в клее блёстки. И так везде. Субин издаёт тяжелый вздох, вновь смешиваясь с потоком людей, снующих по грязной плитке между рядами витрин. Шопинг сам по себе утомляет. Что уж говорить о поиске подарков в последний момент. Что нравится его племянникам? Во что играют дети их возраста? Сколько им вообще лет? Субин не может вспомнить. Они видятся слишком редко. Да и от рождественской какофонии, окружающей со всех сторон, голова гудит не хуже ног. Парень уже чувствует, с какой силой у него разыграется мигрень вечером, если не сделает перерыв сейчас. Торговый центр не новый, так что и эскалатор в нём под стать — из тех, что ползут со скоростью улитки и создают ощущение, будто могут упасть в любую секунду. Горячий поручень пахнет резиной, поскрипывает и двигается дёргано, отставая от хода лестницы. Внизу кишат этажи муравейника. Люди спешат мимо пошарпанных желтоватых стен, по серой плитке полов, создавая новые разводы слякоти. Рождественская лихорадка только-только миновала, и остаточные симптомы всё ещё на виду — свисающие между пролётами украшения, санты, олени, пустые коробки в фольге на витринах. Ангелы с трубами и Вифлеемские звёзды вперемешку с пластиковыми манекенами. Аляповатый вертеп прямо напротив информационной стойки. У Иосифа в нём слишком грустное лицо, хотя его ребенок не орёт, а вроде как спасает мир. В отличие от того, что стоит неподалеку и ревёт во всю глотку, пока родители нервно одёргивают его за руку. Его истеричные вопли слышно даже отсюда, почти этажом выше. Кажется, это пятая или шестая подобная картина за сегодня. Субин думает о громкоголосых детях сестры и тяжело вздыхает. Может быть, он зря потащился в торговый центр в выходной день. Может быть, не так уж его племянникам нужны подарки. Может даже, не так уж ему нужен Новый год в кругу семьи. Совсем не нужен, если уж быть до конца честным. Молитвы перед едой, псалмы у камина… От одной мысли об этом Субину хочется позвонить, наврать о простуде и сказать, что не придёт. Но родители не простят. Дважды было бы уже слишком. Он едва справился с их первым непрощением. Эскалатор наконец дотаскивает до верхнего этажа, слабо выталкивая на фудкорт — сердце любого торгового центра. Не сказать, что здесь сильно тише. Но хотя бы можно отдохнуть от бесконечного мельтешения витрин, навязчивых продавцов и визгов Мэрайи Кэри, доносящихся из каждого второго отдела. Субин устало вздыхает, проходя вглубь между красными потёртыми диванами и пластиковыми стульями. За столами в крошках и перед подносами с едой сидят парочки, семьи, небольшие компании, но свободных мест тоже хватает. Субин быстрым оценивающим взглядом пробегает по вывескам. Он и не замечал, что голоден, но тёплый запах картошки фри и старого масла пробуждает аппетит. Желудок напоминает о себе ощутимым жжением — гастрит, заработанный ещё в колледже. Субин делает первый шаг к кассе ближайшего фастфуда, когда слышит в шуме чужих разговоров отдалённое: — Субин?.. Парень замирает. Но заставляет себя не оборачиваться. Он мог ослышаться, а может, звали и вовсе не его. Плевать, что он услышал своё имя посреди торгового центра в чёртовом Окленде. Он двигается с места, чтобы уйти как можно дальше. — Субин-а! Ноги запинаются о пустоту. Желудок скручивает с новой силой ещё до того, как Субин отводит взгляд от выцветшего меню вдалеке. Внезапно ему снова двадцать три, и на языке возникает горечь с металлическим привкусом, дым сигарет и алкоголя. Внезапно он снова в стенах старых кабинетов, и в китайском ресторанчике, и в простынях на кроватях чужих спален, и на краю прошлого тысячелетия в статическом свете квадратного телевизора, плечом к плечу с парнем, который отыскал его снова. Зачем-то. Как-то. Чёртова рождественская музыка наконец уходит на второй план, но даже это не приносит облегчения. Субин оборачивается, заранее зная, кого увидит. Он не ошибается. — …Ёнджун?

10/10/1999

— Ёнджун, — исправляет Дэниэль, когда Субин неуверенно произносит его имя. Из стереосистемы на полу долбит техно, притащенная неизвестно кем светомузыка слепит лазерными лучами, а старая дымовуха, покашливая, извергает из себя клубы дыма, наполняющие первый этаж дома. У Дэниэля, назвавшегося Ёнджуном, красные скулы, пьяный взгляд и растрёпанные длинные волосы. Следы помады на его шее отличаются оттенком от той, что размазана в уголках его губ. От него пахнет сладкими женскими духами, и он выглядит так, будто его покусал рой пчёл, переехал поезд, затянул смерч, а затем выплюнул прямо сюда, в самый разгар вечеринки в честь середины семестра — или конца света, или какой ещё предлог придумают студенты с начальной стадией алкоголизма. Несмотря на всё это, блеск в глазах парня, нарушившего уединение Субина со своим стаканом, говорит о том, что ему мало. Таким всегда мало, думает Субин. Не то чтобы он хорошо его знает, но ему знаком типаж. Субину в принципе многое о нём известно. Дэниэль не распространяется о личной жизни, но обожает выставлять себя напоказ. Он носит женскую одежду, но постоянно окружён одними парнями. Перевёлся к ним в начале года, но стал знаменитостью на первой же вечеринке братства. О грандиозном скандале с расставанием самой популярной пары колледжа потом говорили неделями. Причём соблазнил он тогда не девушку — но и парню тоже не дал. Видите: Субин знает все грязные подробности, даже если не был там лично. Как и куча других посторонних людей, многие из которых, наверное, предпочли бы оставаться в неведении. Но каким-то образом этот новенький быстро становится достоянием целого кампуса. Плохая репутация, но громкая слава. Про Дэниэля знают все. Про Ёнджуна Субин слышит впервые, но, кажется, в этом вся суть. — Субин, да? — акцент в его речи проскальзывает отчётливее, видимо, под действием алкоголя. Парень подходит ближе, вторгаясь в личное пространство нагло и без единого намёка на осторожность. Аромат духов усиливается. Субин инстинктивно заглушает его глотком кисловатого пива, вяло размышляя, откуда этот Ёнджун знает его имя. Они видятся всего пару раз в неделю на общих занятиях. Ёнджун пропускает статистику, но на лекции по гендерным исследованиям ходит так упорно и в таких немыслимых нарядах, как будто это его личная битва. Или, скорее, его личная победа. Субин смутно догадывается почему. Пусть это и всего лишь захолустный Окленд, даже не какой-нибудь Сан-Франциско, оказаться здесь после жизни в Корее в каком-то смысле наверняка сродни тому, чтобы родиться заново. Хотя Ёнджуна он всё равно не понимает. Это всё же колледж, а не бордель, не перестаёт мысленно кривиться Субин, скользя взглядом по открытым плечам парня с задних рядов лекционных залов. Даже сейчас из-под его косухи выглядывает тонкий топ, едва достающий до рёбер. Женский, убеждается Субин, видя тонкие бретели на медовой коже. Его типичный распутный гранж. Субин отпивает ещё тёплого пива, кивком отвечая на вопрос. Руки Ёнджуна в ту же секунду почему-то оказываются на его шее. — Мне сказали, ты местный, — почти мурлычет он, приглушённо, интимно, и Субин чувствует, как смешивается алкоголь в их дыхании. В духоте комнаты футболка прилипает к спине. — Язык ещё помнишь? Неожиданное переключение с английского на полузабытый родной и настойчивые ладони, ведущие по плечам, сбивают с толку. Внезапно Субин ощущает себя полудохлой дым-машиной, стоящей в другом углу комнаты. Он тоже барахлит, и в его голове тоже туман — наполовину с пеной от дрянного пива. Какого хрена? — Да, — он скептически кивает вновь, тут же наблюдая, как на лице напротив появляется довольная ухмылка. — Это важно? — Конечно, — Ёнджун улыбается, медленно закусывая губу. Субин мутным взглядом прослеживает движение. — Почему? В волосы на затылке зарываются чужие пальцы. Субин невольно прикрывает глаза, но всё ещё видит под веками мигающий силуэт Ёнджуна в неоновых вспышках света, его яркие, блестящие от слюны губы и металлик на его веках. Жар, исходящий от его кожи, кажется всепоглощающим, липким. — Не хочу думать, как строить предложения, пока из меня вытрахивают мозги. Вкрадчивый шёпот обжигает ухо. Субин вздрагивает, ударяясь о стену затылком. Пьяно фыркает: — Я не трахаюсь с парнями. В вызывающем наклоне головы и насмешливом взгляде Ёнджуна читается явное «Да неужели?». Субин предупреждающе сжимает ладони на его талии и не может вспомнить, как они там оказались. Уверенность Ёнджуна в том, что он согласится с ним переспать, почти возмущает. Но затем Ёнджун вжимает ладонь в его ширинку и ловит его выдох горячими губами, и Субин понимает, что она оправдана. Да, Ёнджун не из его лиги, и да, он не трахается с парнями, но отказываться от такого было бы верхом глупости. Четыре года учёбы на экономике убедили Субина в том, что он идиот. Но всё же не настолько. Так что в ту ночь он узнает о Ёнджуне ещё парочку вещей. Например, что на деле он оказывается не таким уж и разговорчивым. Но громким, очень громким. И до приторного сладким.

12/29/2002

— Привет, — его акцент настолько неуловим, что Субину кажется, будто он слышит его лишь по привычке. — Тоже выбрался на шопинг? Даже когда Ёнджун подходит ближе, между ними остаётся добрая пара метров. Запах фастфуда всё равно незаметно уступает место забытой сладости. Ёнджун не сменил духи. У Субина по старой памяти начинают поднывать зубы. Встреча с прошлым и псевдоприятельские разговоры — последнее, чего он ожидал от этого дня. Но Ёнджун улыбается как будто бы искренне, и Субин чувствует себя потерянным. — Да, — он заставляет себя открыть рот, небрежно пожимает плечами. — Вынужденно. Получается холоднее, чем он планировал, но это даже к лучшему. Ёнджуна его поведение всё равно не смущает. — Сочувствую, — дежурно бросает он. Быстро, оценивающе оглядывает Субина с ног до головы, задерживаясь на волосах, и кивает: — Красивый цвет. Тебе идет. Пустой желудок сжимается снова, но где-то внутри зарождается слабый смешок. Субин немногое знал о Ёнджуне даже тогда, но одно в нём точно не изменилось — прямолинейность. И неумение делать вид, что его волнуют чужие проблемы. — Спасибо, — Субин окидывает его взглядом в ответ. Осторожно, словно идёт по давно забытой тропе. Тёмное пальто нараспашку, тонкий чёрный свитер и брюки. Слишком легко для декабря, но Субин не помнит, чтобы Ёнджун когда-нибудь выглядел так… формально. Волосы чуть короче, чем в последний раз. Лёгкий макияж, который Субин не заметил бы, если бы когда-то не просыпался рядом с Ёнджуном по утрам. Всё ещё розовые после улицы щёки. — Ты тоже… отлично выглядишь. Почти не изменился. В хорошем смысле. Слова даются на удивление легко — как снять давно засохший пластырь и не обнаружить под ним той гнойной раны, которой боялся так долго. Субин почему-то думал, что его обида на Ёнджуна гораздо глубже, сильнее. На деле же он ощущает лишь лёгкую… тоску. И неловкость. Ёнджун тоже кажется слегка смущённым под его пристальным вниманием. Но это не мешает ему расплыться в лукавой ухмылке. — У тебя вырос словарный запас. Субин вскидывает взгляд, пригвождая Ёнджуна к месту, и тот запоздало прячет глаза. Раны нет, но шрам всё равно остался. Они не в том положении, чтобы про это шутить. Чтобы вспоминать. Чтобы помнить. Чёрт.

10/26/1999

— Ты другие слова знаешь? Они в туалете на третьем этаже, лекция началась всего полчаса назад. Это четвёртый раз за две недели, прошедшие с вечеринки, и Ёнджун, кажется, не выдерживает. От его красных распухших губ тянется ниточка слюны, но он лишь небрежно слизывает её, продолжая водить рукой по члену Субина. — Чёрт… Заткнись, — Субин не удостаивает издёвку ответом — он дёргает Ёнджуна за волосы и блаженно запрокидывает голову, опираясь на стену туалетной кабинки, когда парень берёт его в рот снова. Кости превращаются в желе, а мысли — в поток бессвязных чертыханий, смешанных с влажными звуками слюны и языка. Субин знает, что их могут поймать, — любой, кто зайдёт в туалет, без труда поймёт, чем они занимаются. Но Ёнджун заявил, что ему плевать, потому что все, включая профессоров, знают, что это кабинка для перепихонов, а Субин решил не спорить с тем, чей рот тут же оказался занят его членом. Что-то вроде «не кусай руку, которая тебя кормит», как любят говорить его родители. За такие мысли его давно бы вычеркнули из семейной страховки, но это последнее, что волнует Субина прямо сейчас. Он не даёт довести себя до оргазма — рывком поднимает Ёнджуна на ноги и вжимает в стену, трясущимися руками расстёгивает ремень. Ёнджун шипит то ли из-за того, что его юбка падает на грязный пол кабинки, то ли из-за слишком быстрого проникновения. Субин не обращает внимания, срываясь на торопливые, грубые толчки. Член Ёнджуна между их животами болезненно твёрдый, а его горячее тело сводит с ума — он принимает Субина так податливо, будто создан для этого. — Блять, ты просто… — Субин прикусывает его ключицу над кружевной линией топа, и Ёнджун скулит ему в шею, сжимаясь изнутри. Так послушно, так сладко. Чёртов бордель, а не колледж. — М-м, чёрт, чёрт, чёрт… Субин не видит смысла переключаться на корейский, если он единственный, кто сейчас разговаривает. К тому же, их тела всё равно говорят на своем языке. Громкие шлепки, рваное дыхание, иногда — дурацкое хлюпанье дешёвой смазки, которое, как успел узнать Субин, Ёнджун ненавидит. Хотя сейчас тот уже настолько далеко, что не утруждается даже поморщиться — Субин и правда вытрахивает из него все мозги. Голос Ёнджуна наполняет помещение с каждым новым движением, сорвано, бессвязно, и Субин толкается снова и снова, глубже, быстрее, стремясь услышать ещё. Даже когда Ёнджун царапает его спину сквозь одежду и давится стоном на пике оргазма, даже когда дверь в туалет открывается и снова хлопает через несколько секунд, Субин продолжает яростно преследовать собственное удовольствие, доводя Ёнджуна до разбитых задыхающихся всхлипов. Даже если Субин и переходит черту, Ёнджун ничего не говорит. Ему нравится, когда им пользуются. Ещё одна из вещей, которые Субин теперь о нём знает. — Нас слышали, — единственное, что роняет Ёнджун уже после, пока возится с ремнём и пуговицей на юбке. Субин смотрит на подтёки туши на его щеках, и на подрагивающие пальцы, и на тёмно-красные скулы, и осознаёт, что ему тоже плевать. Он сам стал одним из тех, кому всегда мало.

12/29/2002

Ёнджун первый прочищает горло. — Так… ты здесь один? Звуки возвращаются разом — чужая болтовня, приглушённая музыка из динамиков, раздражённые крики кассира в ближайшем «Wendy’s», выкрикивающего номер заказа, который никто не хочет забирать. Субин жалеет, что его тоже не могут забрать отсюда и унести куда-нибудь подальше. Он сомневается, что Ёнджуну на самом деле интересно, но всё равно кивает. — Да. Не только здесь. Всё ещё, добавляет внутренний голос. Хотя Субина это, пожалуй, не расстраивает. — А ты? Он с неохотой признаёт, что его собственное равнодушие более напускное, чем хотелось бы. Губы Ёнджуна трогает улыбка. Незнакомая — при Субине он ни разу не улыбался так. Ёнджун уже открывает рот для ответа, как из рассеянного потока людей, снующих между столами, отделяется высокая фигура. Два стаканчика кофе, бумажный пакет. Субин понимает, что незнакомец подходит к ним целенаправленно, лишь когда тот трогает Ёнджуна за плечо. Как вовремя. — Милый, ты выбрал место? Я… — он запинается, как только замечает Субина, но его замешательство длится недолго. — …О. Привет? Они не знакомы, но первой реакцией парня становится открытая улыбка и приветствие. Субин всё равно не упускает из виду то, как он встаёт к Ёнджуну вплотную. На подкорке возникает иррациональное, неизвестно откуда взявшееся желание сделать шаг назад. Ёнджун его в этом опережает. Субин мысленно фыркает. Они даже не бывшие. Хотя между ними определённо было. Многое. — Чаги-я, — непривычно тёплая улыбка Ёнджуна становится ярче. Он пристраивается к парню сбоку, повседневно обвивая его локоть, и поворачивается к Субину. — Субин, это Сонхо. Мой молодой человек. Как будто одного приторного прозвища было недостаточно, чтобы это понять. Субин никогда бы не подумал, что Ёнджун такое любит. Хотя что он о нём знает? Теперь уже точно ничего. Кроме неизменившихся предпочтений в парнях, если имя и рост этого Сонхо о чём-нибудь говорят. Он тоже одет просто, аккуратно — шерстяное пальто, клетчатый шарф, начищенные ботинки. Рядом с Ёнджуном его образ кажется завершённым. Они друг друга дополняют — выглядят как парочка, которая купила дом в ипотеку, завела собаку, раз в месяц закупается в «Costco» и ездит навещать родителей каждые выходные. Возможно, так и есть. Субин вовремя сдерживает порыв закатить глаза. Сонхо улыбается и делает шаг вперёд, протягивая руку, пока Ёнджун продолжает: — Сонхо, познакомься, это Субин. Мы…

11/03/1999

— …Просто спим вместе, — взгляд напротив становится выразительнее. Субин раздражённо закатывает глаза, повторяя: — Между нами ничего нет. Меня даже не привлекают парни… в таком смысле. Терри скептически фыркает. Металл колец на его нижней губе насмешливо бликует под паршивым освещением кафетерия. — Ну-ну. Субин сдерживает желание пнуть его под столом и принимается разрезать стейк. Вокруг них равномерный гул: громкие голоса, шкрябанье подносов о столы, скрежет выдвигаемых стульев. Тарелка парня, сидящего напротив Субина, демонстративно наполнена одними овощами. Терри вегетарианец, хотя Субин отчётливо помнит, как он уплетал хот-доги из ларька на углу после школы. С другой стороны, им было по двенадцать. Может, он изменил свои взгляды. Они с Терри вроде как приятели, потому что живут по соседству, сколько Субин себя помнит. Терри любит зависать в скейт-парке, шляться по железнодорожным путям и ездить к Золотым Воротам на своём раздолбанном байке и почему-то считает, что этого достаточно, чтобы называть себя хиппи. По мнению Субина, он просто прикрывает свой лодырский образ жизни. Терри умный, с этим не поспоришь — просто слишком распиздяй. Для Субина до сих пор загадка, зачем он поступил в колледж. Но он не жалуется. Терри — чуть ли не единственный человек с потока, чью компанию Субин способен выносить. Особенно когда от него не несёт краской из баллончиков. Или травкой. — Тогда подумай сам, — Терри вяло пожимает плечами. — Он только переехал из Кореи, а тут ты. Ещё и со своим жильём. Как удобно, а? — он кивает куда-то в сторону другого конца кафетерия. — Он тобой пользуется. А ты либо тупой как пробка, раз это позволяешь, либо к нему не равнодушен. Субин прослеживает его жест, находя фигуру Ёнджуна за дальним столом. Шумная компания, открытые ключицы, чужие ладони, громкий смех. Субин слышит его даже отсюда. Он не отводит взгляд, когда Ёнджун замечает его в толпе людей через несколько столов. Ёнджун ухмыляется шире, позволяя чьей-то руке прижать себя ближе. Субин высиживает до конца следующей лекции, а затем яростно стирает чужие прикосновения с тела Ёнджуна, заменяя их собственными. — Понравилось? — цедит он сквозь зубы, проникая под пиджак, под тонкий облегающий топ, вжимая Ёнджуна в дверь учебной комнаты и не утруждаясь закрыть её на замок. — Да, — выдыхает Ёнджун ему в шею, и Субин ощущает его смешок под своими ладонями. Субин хватает его за затылок, грубо нагибает над ближайшим столом, и Ёнджун наконец перестаёт смеяться. Терри ошибается: это не Ёнджун пользуется Субином, а Субин Ёнджуном. Он называет его шлюхой, дёргает за волосы, снова доводит до слёз и кончает в его грязный рот, но Ёнджун даже не протестует. Конечно, ему это нравится — так кто такой Субин, чтобы не брать его раз за разом? Они проводят всё меньше времени врозь и всё больше — в кабинках туалетов, в тесных учебных комнатах библиотеки, в доме Субина. Теперь он уже не может проходить мимо некоторых кабинетов, не думая о стонах Ёнджуна и о жаре его тела. И хотя Ёнджун продолжает ошиваться в шумных компаниях и быть Дэниэлем для всех остальных, Субин видит его насквозь. Как Ёнджун старается не прихрамывать, когда они встречаются в коридорах. Как учащается его дыхание, когда он ловит на себе взгляды Субина. Как наслаждается его вниманием, игнорируя его самого. Ёнджун отталкивает, кусает, язвит, а Субин ставит его на место, как он того и заслуживает. Вот к чему сводится вся их связь — ни больше, ни меньше. Что бы ни думали другие, они просто…

12/29/2002

— …Были знакомы в колледже. Ёнджун расставляет рамки вот так просто и уверенно, без колебаний. Он всегда был в этом хорош. Но, возможно, немного потерял хватку, думает Субин, потому что Ёнджун всё же отводит взгляд куда-то в сторону. Раньше он говорил вещи и похуже, глядя прямо в глаза. — Приятно познакомиться, — с улыбкой произносит Сонхо, когда они пожимают друг другу руки. Они почти одного роста, но Субин всё же немного выше. Он старается отмести странное удовлетворение и выдавливает из себя ответную улыбку. Через сколько секунд будет вежливо уйти, если он только что сказал «Взаимно»? Субин уже чувствует медленно нарастающую боль в затылке. Нужно отсюда убираться. Сонхо кивает на ближайший свободный столик. — Присоединишься?

***

Аппетит куда-то испаряется, как и надежда на то, чтобы смыться как можно скорее. Вопреки внутренним мольбам Субина, Ёнджун не говорит ничего против. Как будто его ничуть не напрягает сидеть за столиком втроём. Как будто они старые приятели на чёртовой встрече выпускников. Как будто между ними не было этих трёх лет и множества ночей до. И этот Сонхо — он со всеми ведёт себя так дружелюбно? Как ему удаётся выглядеть таким спокойным? Будь Ёнджун его парнем, Субин не позволял бы всяким незнакомцам тереться рядом с ним. Хорошо, что Ёнджун не его. Никогда не был, никогда не будет. Уставший кассир отдаёт американо, бормоча какую-то стандартную фразу. Субин делает большой глоток на ходу, надеясь смыть обманчивую сладость с языка раньше, чем снова почувствует духи Ёнджуна. Когда он возвращается к столику, Ёнджун сосредоточенно роется в бумажном пакете. — Который из них с клубникой? Его привычка дуть губы никуда не исчезла. Сонхо рядом с ним усмехается. — Оба. Ёнджун сияет, украдкой осматривается по сторонам и прижимается губами к уголку его рта. Глаза Сонхо превращаются в полумесяцы, когда он улыбается. У него ямочки. Субин не может избавиться от ощущения, будто смотрит в экран телевизора. Или тайком заглядывает в чьё-то окно. Это не кажется реальным — всего лишь сцена из чужой семейной жизни. Красивая, недоступная картинка. Ёнджун всё же изменился. Рядом с Сонхо он выглядит спокойным, одомашненным. Как дикая кошка, которую приручили. В нём больше нет той резкости, царапающей своей остротой, но каким-то образом это не убавляет его красоты. — М-м? — он вопросительно округляет глаза, замечая на себе тёплый взгляд Сонхо. Тот осторожно берёт его за подбородок и вытирает салфеткой. — Джемом испачкался. Субин прячет рвущееся из груди фырканье в глотке подостывшего кофе. Ёнджун всё равно замечает, бросает на него быстрый взгляд. Его скулы становятся на пару оттенков краснее. А может, Субину кажется.

11/25/1999

— Это твой первый День благодарения. И ты решил его не отмечать? Над головами хмурится грязно-синее небо, изо рта вырывается едва заметный пар — под вечер снова холодает и собирается туман. Но говорить с Ёнджуном комфортнее, чем молчать, поэтому Субин задаёт вопросы. Ёнджун фыркает, уверенно шагая по тёмным узким улочкам. Некоторые лавки и магазины закрыты наглухо, но впереди зазывающе горят вывески и мерцают красные бумажные фонарики. Субин доверяет Ёнджуну вести его. Кажется, тот успел изучить чайна-таун, как свои пять пальцев. — О да, знаменитый день индейки, — Ёнджун быстро закатывает глаза. — Всегда мечтал отпраздновать колонизаторство и весь этот собачий бред. Субин невольно усмехается. Разумеется, у Ёнджуна даже про День благодарения есть своё мнение. Услышь его какой-нибудь рьяный республиканец, обязательно начал бы брызгать слюной насчёт проклятых иммигрантов. Это как минимум. В семье Субина Ёнджуна бы вообще предали анафеме. Субин об этой стороне праздника никогда не задумывался, хотя сам он День благодарения тоже не любит. Детская вера, во взрослом возрасте остывшая до холодного отвращения — он лучше будет тащиться за Ёнджуном по темноте и слушать его богохульные лозунги, чем сидеть за праздничным семейным столом и вслух перечислять, за что благодарен богу. Хорошо, что отговорки об учёбе и сессии всё ещё работают. Воздух пахнет солёным и жареным — чеснок, специи, соевый соус, свинина. Палатку ресторанчика заливает желтоватый свет, падая на лицо Ёнджуна медовой патокой. Они здесь не впервые. Просто в один из вечеров Ёнджун сказал, что хочет домашней еды и что нашёл хорошее место, а Субин… Субин почему-то раз за разом оказывается здесь вместе с ним. Он не может вспомнить, в какой момент всё изменилось. В какой момент «мы просто спим вместе» превратилось в «мы спим вместе, а потом плетёмся в его любимый китайский ресторанчик посреди ночи, и я каждый раз позволяю ему заливать тансуюк соусом, потому что его невозможно переспорить». С кухни доносится шипение масла и радиоприёмника. Из глубоких пластиковых контейнеров валит пар. Ёнджун усердно перемешивает лапшу с соусом, пробует свою порцию и блаженно закрывает глаза, и внезапно Субин понимает. Ёнджун одинок. Ёнджун одинок и скучает по дому. Просто как данность — очередной факт, которым Ёнджун с ним никогда не делился. Но что Субин может сделать, если всё в Ёнджуне кричит о нём громче любых слов. — У меня на лице мёдом намазано? — Ёнджун пихает Субина под столом, и тот приступает к еде. В отражении мятой пластиковой плёнки, служащей стеной палатки, Ёнджун увлечённо ест свой чачжанмён. Судя по непреодолимому, ноющему желанию коснуться его щеки — да. — Нет. Чачжаном. — Пошёл ты. Субин усмехается. С Ёнджуном никогда не будет легко. Субин касается его щеки позже, когда они останавливаются у двери в комнату общежития. Где-то за стенкой играет магнитофон. В воздухе пахнет явно нелегальным варевом. Субину даже кажется, что он видит дым, ползущий из-под одной из дверей. Ёнджун не обращает на это внимания — видимо, как и администрация кампуса. Субин с самого начала знал, почему Ёнджун искал для себя кого-то, кто здесь не живёт. Сейчас он перестаёт его за это осуждать. От Ёнджуна всё ещё пахнет домашней едой, смешанной с приторной сладостью. Субин касается его щеки и будто и правда тонет в липком, вязком желании не отпускать. Ресницы Ёнджуна едва заметно вздрагивают, когда Субин припирает его к двери, но он быстро нарушает медленный поцелуй, добавляя язык и задыхаясь от своего же темпа. — Даже не думай, — он часто дышит, глядя на Субина в темноте коридора. — Во мне целая миска бобов. Я не сяду на твой член. Субин смеётся, затыкая его вздорный рот новым поцелуем. Ёнджун всхлипывает в свою подушку, кончая между их животами от одной руки Субина. Майк возвращается в комнату, когда Субин уже надевает обувь, называет их педиками и предлагает Субину самокрутку. Субин отказывается.

12/29/2002

— Как провёл рождество? Голос Ёнджуна заставляет оторваться от рассматривания уходящих вниз этажей за стеклянным бортиком фудкорта. Субин поджимает губы, крутя в руках полупустой бумажный стаканчик. Двадцать пятое число прошло почти традиционно — в компании горящих отчётов, пропущенных от матери и ящика пива. И приступа мигрени после чересчур долгих размышлений о том, не пора ли что-то менять. Взгляд устало возвращается к Ёнджуну. Конечно, пора. Давно пора. — Работал, — Субин пожимает плечами. Ёнджун кивает. По его лицу нельзя прочесть, о чём он сейчас думает. Статичная фигура на фоне пёстрой рождественской сыпи, изящная рука в замке больших ладоней Сонхо. Почему-то он кажется невозмутимым, спокойно-нейтральным. Что странно, ведь нейтральным Ёнджун не был никогда. У него всегда и ко всему было своё отношение. Может, ему всё же хоть немного неловко. — Ну, а … — Субин бросает взгляд на их переплетённые пальцы и лишь сейчас замечает кольца. Меньшего можно было и не ждать. Укол в солнечном сплетении исчезает так же быстро, как и появляется, но вопрос, крутящийся в голове с самого начала, начинает звучать громче, настойчивее. Что я здесь делаю? — …А вы? Сонхо улыбается всё так же просто и открыто, как и полчаса назад. — Дома. Слово ощущается весомее, значительнее, когда Сонхо смотрит на Ёнджуна горящими глазами и незаметно сжимает его пальцы. Субин старается делать вид, будто и правда не замечает. Ради себя, ради них, ради приличия — он не уверен. Он торопливо прячет чужие эмоции, засыпая их новой горстью мнимого интереса. — Своё жильё? Плавящаяся нежность в глазах Сонхо угасает до сдержанной вежливости, когда вопрос напоминает ему вернуться в реальность. Почему Субин должен делать это за них? Раздражает. — Да, тут недалеко, — невозмутимо отвечает Сонхо, кивая куда-то в сторону. — Успели взять ипотеку, пока цены не взлетели. — Не взлетят, скорее рухнут. Кризис не за горами. Слова вылетают на автомате — Субин жалеет о них сразу же, как только произносит. Он заставляет себя не морщиться. Не на работе же, чёрт возьми. Хотя мысль о том, что первое впечатление об их парочке оказалось верным, почти забавна. Не будь каждый его нерв сейчас натянут до предела, Субин был бы собой доволен. Жаль, у него уже нет настроения для язвительных наблюдений. Сонхо кивает так задумчиво, будто Субин поделился каким-то откровением, а не прогнозом, о котором трещат на каждой бирже, но Ёнджун лишь тихо фыркает. — Ещё бы. С таким количеством войн и слабоумными республиканцами у власти. Он бормочет это скорее себе под нос, не обращаясь ни к кому конкретно, закатывая глаза к стеклянному куполу торгового центра. Сонхо успокаивающе поглаживает его пальцы, явно привыкший. Субину хватает такта сдержать смешок. Ёнджун и его мятежные взгляды, о которых не догадываешься ровно до тех пор, пока он не откроет рот. Это уже больше похоже на правду. Субин почти скучал.

12/12/1999

Тёмно-зелёный экран Нокиа загорается, как раз когда Субин расписывается в потёртой карточке формуляра.

@ ʍᴀйᴋ ᴄʙᴀᴧиᴧ. ᴨᴩиходи. д϶ни

Субин фыркает, сгребая разваливающиеся журналы в стопку и запихивая всё в сумку. Может, ему и повезло попасть в пару с Ёнджуном — с раздолбаями с потока вроде него самого он бы точно ничего не сделал. Но сама необходимость готовить доклад по предмету, куда он записался, просто чтобы набрать часы, убивает. Ещё и в письменном виде, ведь «тыканье по кнопкам превращает людей в обезьян». Какие, к чёрту, гендерные исследования, если их профессор до сих пор живёт в каменном веке? Субин кидает тоскливый взгляд на ряд серых блоков компьютеров у стены и выходит из библиотеки. Дорожка под ногами влажно шуршит гравием, ведя по кампусу заученным маршрутом. В последнее время Субин часто провожает Ёнджуна до общежития, даже если внутри был лишь пару раз. Они вполне могли бы встретиться у него дома, но Ёнджун отказался — потому что «не сможет думать там, где его трахали на всех поверхностях». Что большое преувеличение, это раз. И в большинстве случаев он начинал сам, это два. Скорее всего, ему просто не хочется выходить на улицу в промозглую декабрьскую погоду. А Субин просто согласен ему потакать. Снова. — Что так долго? — Ёнджун недовольно скрещивает руки на груди, как только Субин заходит в комнату. Субин замечает нетерпеливую, колючую энергию, исходящую от него волнами, и закатывает глаза. — Знаешь, сколько в нашей библиотеке книг про этот грёбаный Стоунволл? Ровно ноль! — он пихает сумку Ёнджуну в руки, снимает плащ и обувь, продолжая ворчать. — Я набрал публикации последних лет и журналы каких-то там профсоюзов. Если Моррис это не устроит, мне плевать. Как она вообще додумалась до реферата для зачёта, если у неё шестьдесят процентов от оценки — это посещение? Старая ведьма. Ответом на его тираду служит цоканье языком. — Не ной, — Ёнджун плюхается на пол возле кровати, раскидывает вокруг принесённые Субином журналы и хлопает по ковру рядом с собой. Субин обречённо вздыхает. Спина затекает уже через полчаса листания ветхих страниц и переписывания огромных абзацев. Ещё через пол из коридора снова начинает нести травкой. Ёнджун встаёт, открывает окно и садится обратно, ни на секунду не отрываясь от чтения чьей-то диссертации. Субина забавляет его концентрация. Сам он куда охотнее наблюдает за тем, как вместе с порывом холодного воздуха по плечам и рукам Ёнджуна ползут мурашки. В домашней одежде он выглядит непривычно просто — облегающая серая майка, спортивные штаны. Довольно открыто для холодных комнат общежития, но, учитывая, как Ёнджун одевается обычно, это почти что наряд для воскресной службы. Субин мысленно фыркает над сравнением. — Майк ушёл надолго? — спрашивает он, просто чтобы отвлечь Ёнджуна. Парень удостаивает его мимолётным взглядом между перелистыванием страниц. — Да. Не отвлекайся. Нам нужно ещё три листа. Субин усмехается над его сухим тоном, выпрямляя ноги и потягиваясь. — Звучишь как ботаник, — он прислоняется спиной к кровати, склоняя голову и прищуриваясь на Ёнджуна. — Раз тебе это так интересно, можешь сделать всё сам. В глазах Ёнджуна вспыхивает раздражённый огонёк. — А ты можешь перестать быть пассивной тряпкой и расширить кругозор. Тебе полезно будет. Ёнджун устал. Субин понимает это по тому, как быстро тот заводится из-за простых поддразниваний. По капризным ноткам, спрятанным за недовольством в голосе. По складке между бровями, которая появляется там каждый раз, когда он, по мнению Ёнджуна, ведёт себя как идиот. Почему-то теперь Субин знает о нём так много. Даже те мелочи, на которые раньше никогда бы не обратил внимания. — Мне этот Стоунволл никуда не упёрся, — он пожимает плечами, потому что ему нравится действовать Ёнджуну на нервы. До Ёнджуна наконец доходит, что Субин делает это специально. Он фыркает, но смешок звучит выдохшимся, остывшим. — Скажи это, когда перестанешь пялиться на мою грудь. Субин ухмыляется, вновь опуская взгляд ниже, туда, где сквозь серую ткань майки Ёнджуна просвечивают очертания мышц и тёмные соски. Почему-то это хуже, чем увидеть его без одежды — его словно дразнят, как собаку куском мяса. Субин вспоминает звуки, слетающие с губ Ёнджуна, когда он касается его чувствительных мест, и ощущает, как рот наполняется слюной. Ёнджун фыркает снова, называет его животным и говорит закатать губу, но сам затаскивает Субина на кровать и устраивается между его ног, так что Субин знает, что это всего лишь игра. Он не против побыть подушкой между стеной и Ёнджуном и придерживать для него пожелтевшие страницы сборников, пока ему не нужно переписывать десять листов вручную — и пока он может быть так близко. Без скрытности, связывающей руки. Без адреналина, застилающего разум. Просто они вдвоём. Неровный матрас, шелест ручки по бумаге и сосредоточенный профиль Ёнджуна. Субин видел его разным. В коридорах колледжа и на громыхающих вечеринках, в танцующей толпе чужих тел и в маленьком кругу приятелей, в нарядах разной степени развратности. Равнодушным, шумным, злым, пленяющим, до чёртиков пьяным. Но никогда… таким. Лишённым своего отточенного блеска. Домашним. Обычным. Заявляясь к нему в комнату, когда его волосы всё ещё слегка влажные после душа, а на лицо падают отсветы тусклой прикроватной лампы, скользя по скулам и лбу золотистыми линиями. Субин любит, когда его кожа не скрыта под макияжем. Косметика оставляет на одежде смазанные пятна, которые невозможно вывести, привлекает слишком много голодных взглядов, которые Субин стирает с тела Ёнджуна ещё яростнее, чем отпечатки помады с воротников своих рубашек. Что самое ненавистное, Ёнджун не позволяет целовать себя в те дни, когда ему особенно нравится свой макияж, оставляя довольствоваться взглядами издалека — или, если Субину повезёт, одними прикосновениями. Субин знает, что это избалованно — жаловаться на невозможность поцеловать его, когда они буквально занимаются сексом. И всё же этого мало. Субин хочет его тело, хочет его стоны, мягкость его губ и грубость его поцелуев. Субин хочет его всего. Всегда. Даже сейчас, когда Ёнджун без макияжа и с неприглаженными волосами. Мысль о том, что он просыпается и засыпает, выглядя вот так, вызывает странную обиду. Несправедливо, что Субин не может видеть его таким каждый день. Ему хочется больше. — Субин! — рука Ёнджуна дёргается, оставляя на бумаге неровный чернильный след, и он сердито скидывает ладонь Субина со своего живота. — Прекрати! Я ещё не… Протест превращается в ещё один шипящий вздох, когда Субин прижимается губами к его шее снова. — К чёрту Стоунволл, — бормочет Субин, оставляя поцелуй на мочке его уха и проводя языком по горячей коже. — К чёрту всё, — возвращает ладони на его талию и скользит ниже, к паху, ощущая дрожь его тела. — Я хочу тебя. Ёнджун хватает его за запястье, не давая проникнуть под резинку белья. Его смешок выходит слабым. — Ты умеешь возбуждаться, когда я в штанах? Субин ухмыляется. О, он умеет не только это. Он умеет возбуждаться, представляя его лицо. Голос. Просто думая о нём. Он обхватывает подбородок Ёнджуна и поворачивает к себе, заставляя посмотреть в глаза. — Ты даже не представляешь насколько. Ёнджун больше не пытается играть — его дыхание уже слегка сбито, а скулы окрашиваются знакомым розовым румянцем. Но почему-то он смотрит на Субина с недоверием, будто, помимо бесконечного желания, видит на его лице что-то ещё. Что-то… лишнее. Чужое. Субину не нравится этот пристальный взгляд. Он обхватывает Ёнджуна за талию, подминает под себя и припадает к его телу, чтобы доказать обратное. Чтобы Ёнджун не думал ни о чём, ни о ком, кроме него. Ему не нужно рассчитывать каждое действие, чтобы довести Ёнджуна до рваного дыхания и белеющих костяшек. Теперь они знают тела друг друга так хорошо, что всё происходит почти инстинктивно. Как звучание собственного имени, или заученная в детстве молитва, или путь к дому, пройденный тысячи раз. Субин оставляет собственнические укусы на шее, и пальцы в его волосах сжимаются, посылая ответную волну боли в качестве мести. Субин проводит языком по тёмным горошинам сосков, и хриплый голос отражается от стен в драных обоях, без стеснения выстанывая его имя. Субин сжимает мягкие бёдра, и Ёнджун выгибается в пояснице, нетерпеливо ища трения и сталкивая их тела внизу. — Куда-то спешишь? — насмешливо бормочет Субин, удерживая его талию одной рукой, и Ёнджун цедит сквозь зубы какое-то ругательство, ударяя его по спине. Субин лишь улыбается, утыкаясь носом в его ключицы. Ёнджун пахнет гелем для душа и дешёвым лосьоном для бритья, но его кровать всё ещё хранит аромат, который Субин не спутает ни с чем. Даже здесь, в холодной комнате общежития, на жёстких серых простынях, Ёнджун всё ещё так сладок. Его кожа, его запах, его дрожащее дыхание, горячее, как патока. Субин обжигался им много раз, глотая жадно до тех пор, пока не захлёбывался в собственных стонах. Теперь он хочет его распробовать. Эгоистично, не спеша, сантиметр за сантиметром. Даже если Ёнджуна это злит. — Быстрее! — он шипит сквозь зубы, толкает Субина в грудь и кусает за язык, заставляя оторваться от губ. Его голос всё равно звучит сломлено, когда Субин принимается оставлять поцелуи с металлическим привкусом на его рёбрах. — Субин! Блять… б-быстрее… Субин игнорирует пятки, толкающие его задницу, и пальцы, безжалостно царапающие спину, и своё имя, искрящееся яростью на искусанных губах. Ёнджун так чувствителен, даже когда пытается противиться ему всем телом. Субин просто не может остановиться. От злости глаза Ёнджуна наполняются слезами, и он прикусывает ладонь, чтобы не дать насладиться своими всхлипами, когда Субин обхватывает его член, продолжая двигаться в глубоком, медленном темпе. Субин просто перехватывает его запястья и вжимает их в матрас, пробует каждый сдавленный вздох, каждый солёный след на его щеках, каждый изгиб его тела, пока не достигает кульминации. Дрожащий стон Ёнджуна — словно финальный аккорд, вязкое тепло на трясущихся пальцах и тесный жар, охватывающий изнутри. Субин считает звёзды под веками и глотает воздух, пытаясь собрать себя заново. Ёнджун спихивает его с себя, как только он выходит. — Мудак, — даже шорох простыней, с которым он вскакивает с кровати, кажется выбешенным. Его фигура быстро скрывается в ванной, оглушительно хлопая дверью. Секундный сквозняк беспокойной стайкой ворошит так и не дописанные листы, сброшенные на пол. Субин не утруждается переступить через них, когда молча собирает вещи и уходит из комнаты. Ёнджун не разговаривает с ним почти две недели. После того вечера он будто вовсе забывает о существовании Субина, но Субин знает, что это не так. Ёнджун просто его наказывает. Его юбки, его кожаные куртки, его топы и разрезы на спине — это всё для него. Субин принимает наказание и следует правилам игры, возвращаясь к началу. Прожигает Ёнджуна взглядом с задних рядов на лекциях и не смеет приблизиться, пока тот окружает себя новыми лицами и ускользает в туалет на третьем этаже в перерывах. Парни, которые следуют из аудитории за ним, меняются чаще, чем Субин успевает запоминать их лица. У него нет аппетита, но он упорно ходит в кафетерий и наблюдает за тем, как Ёнджун позволяет Райану из сборной колледжа облапывать себя каждый обеденный перерыв. Субин всегда ненавидел футболистов. Он вымаливает себе прощение на рождественской вечеринке. Как и следует, стоя на коленях, с полным раскаянием в сердце и со слезами на глазах. Старательно искупляет вину в чужой облезлой ванной, пока Ёнджун отпускает его грехи громкими стонами сверху. Субин принимает каждое несвязное ругательство, каждый резкий толчок, доводит Ёнджуна до оргазма и проглатывает всё до последней капли, но этого мало. Взгляд Ёнджуна плывёт от блаженства, дыхание сбито, губы измазаны блеском, и он даже не удосуживается застегнуть одежду до конца, прежде чем нажать на ручку двери и на ватных ногах вывалиться обратно в шумную толпу. Досада жжёт Субина изнутри: ему хочется схватить Ёнджуна за руку и вернуть обратно, чтобы никто не видел его в таком затраханном виде, прижать к стене и зацеловать до одури, чтобы он больше не думал искать ему замену, но он решает не испытывать судьбу ещё раз. Ёнджун даже не оборачивается, вновь ныряя в свою стихию. Субину остаётся лишь смотреть, как он теряется в необузданном водовороте тел за считаные секунды. Он не знает, сколько времени проходит, прежде чем Ёнджун позволяет увидеть себя снова — знает лишь, что он делает это специально. К тому моменту в доме уже точно не остаётся ни одного трезвого человека. Полы дрожат под неистовым натиском криков, танцев, басов. Кто-то закуривает, забирая на себя часть бремени дым-машины. Кто-то распахивает дверь и выкатывается на порог, сцепившись в драке. Кто-то исследует тела друг друга прямо в гостиной, забывая о стыде. Где-то в углу нарастает шум, а затем Субин видит, как Ёнджун взмывает над толпой, снимает обувь и залезает на стол, и комната сходит с ума. Какой-то идиот разбрызгивает пиво, будто это шампанское. Музыка орёт оглушительно громко. Огни скачут по лицам и телам, оставляя под веками резь, но Субину всё равно. Потому что Ёнджун свободен в своей распутности, и заразительно счастлив, и безбожно пьян. Субин пробирается к столу и подставляет руку, когда Ёнджун кренится вперёд. Ёнджун хватает его за плечи, притягивает за воротник и целует — посреди толпы, у всех на виду, на виду у Райана, — и Субин ощущает себя самым счастливым человеком на этой чёртовой вечеринке. Несмотря на саднящую боль в горле и привкус палёного бренди на губах Ёнджуна, на языке остаётся лишь сладость. Это первое рождество, в которое Субин действительно получает то, чего хочет.

12/29/2002

— Так значит, Новый год в кругу семьи? В голосе Ёнджуна чуть больше заинтересованности, чем нужно для простой вежливости, но Субин по-прежнему сомневается, что ему не плевать. Он заставляет себя не смотреть на то, как его тонкие пальцы играются с ладонью Сонхо. Ёнджун всё так же любит красить ногти в чёрный. А может, это всего лишь совпадение. Субину правда пора перестать думать, что он его знает. — Вроде того, — напоминание о так и не купленных подарках пробуждает головную боль. Субин машинально тянется к стаканчику. — А вы? Вместе? Ещё один глоток кофе. Ещё один взгляд, оставленный без внимания. Ещё один вопрос, который Субин предпочёл бы не задавать. Ответ очевиден, но слышать его из уст Ёнджуна всё равно не хочется. — Да. Ёнджун говорит так уверенно и легко, что это ощущается чужеродно. Субин помнит, что с ним никогда не было легко. Возможно, дело в нём. Возможно, Ёнджуну всегда был нужен кто-то другой. Кто-то вроде Сонхо. — Впервые, — добавляет тот, прислоняясь к плечу Ёнджуна. Заверяющее, простое касание, словно напоминание об их общем секрете. Субин не знает, почему ему позволяют о нём узнать. И не помнит, касался ли когда-нибудь Ёнджуна так открыто и безмятежно. Словно у них есть всё время мира. Словно он знает, что Ёнджун чувствует то же самое. — Не могу дождаться. Искренность Сонхо кажется почти детской. Ёнджун улыбается. Он не смотрит на Субина, но Субин знает, о чём он думает.

12/31/1999

— Тебя точно не ждут в другом месте? Ёнджун отпивает какао из синей кружки со сколом, скептично глядя на телефон, лежащий на столе. Субин дожидается, пока навязчивый рингтон умолкнет, лишь затем берёт телефон в руки. СМС приходят почти сразу, одно за другим.

@ ᴛᴇбя нᴇ быᴧо нᴀ ᴩождᴇᴄᴛʙо. ᴛы нᴇ ᴦоʙоᴩиᴧ, чᴛо нᴇ ᴄʍожᴇшь ᴄᴇᴦодня. зᴀбыᴧ ᴨᴩо ᴄᴇʍью?

@ ᴨочᴇʍу ᴛы нᴇ оᴛʙᴇчᴀᴇшь. ᴨᴇᴩᴇзʙони.

@ нᴇ ʙздуʍᴀй ᴨᴩоᴨуᴄᴋᴀᴛь ʙоᴄᴋᴩᴇᴄную ʍᴇᴄᴄу. будᴇᴛ ᴄᴇʍья ᴧи из общины.

Поток сообщений не думает останавливаться. Субин мельком видит в одном из них что-то вроде «оᴛᴇц ᴛᴇбя ᴨᴩоᴋᴧянёᴛ» и фыркает. Это он слышал много раз. И не жалко ведь денег на связь. Он зажимает кнопку, и зелёный свет экрана потухает, превращая телефон в безжизненный кирпич. — Точно. Ёнджун не выглядит убеждённым, но и не спорит. Паршивая комедия в телевизоре интересует его куда больше, чем чужие разборки. Субин с облегчением выдыхает, вытягивая ноги вперёд. Какао в его чашке уже подостыл и отдаёт чем-то прогорклым. Вместо праздничного стола на полу между ними лежит пачка начос, притащенная Ёнджуном, и засохшие галеты, которые Субин откопал на задах кухонного шкафа. В его доме нет ни одного украшения. Тусклый свет телевизора пятнами падает на лицо Ёнджуна, пока тот лениво листает каналы. Субин давно не проводил новогоднюю ночь так спокойно. Он мог бы побеспокоиться о том, что сюда нагрянут родители, если бы не был уверен, что они уже слишком заняты чтением молитв о спасении. — Как думаешь… — он давится долгим зевком. Темнота и монотонный шум телевизора нагоняют дремоту, хотя до полуночи ещё двадцать минут. — Есть шанс? Ёнджун поворачивает голову, отводя взгляд от экрана. Даже здесь, в голой гостиной Субина, он почему-то выглядит на своём месте. Может, из-за своей расслабленной уверенности. А может, из-за того, что и правда был у него слишком много раз. — Шанс чего? Зернистая картинка за стеклом квадратного телевизора подсвечивает его профиль голубоватым сиянием. Субин рассеянно следит за игрой света и тени на его коже. Он сглатывает. — Что мы умрём. Глаза Ёнджуна лукаво сужаются, теряя поволоку сонливого безразличия. — От конца света? — он усмехается, вновь устремляя взгляд на обратный отсчёт в телевизоре. — Нет. Мы скорее сдохнем от экологической катастрофы. Или войны. В его словах нет страха или злости — Ёнджун произносит их просто как факт. Он часто говорит подобные вещи. Посмеиваться над ним легче, чем признавать, что он может быть прав. Потому что Субину, откровенно говоря, плевать на экологию. И на политику. И в принципе на всё, что не касается его лично. Но на этот раз он молча кивает, без слов соглашаясь с Ёнджуном. Он тоже сомневается в том, что человечество вымрет именно сегодня. После всего, что они натворили, умереть из-за сбоя в двоичном коде было бы даже как-то скучно. — Хотя Майк в отключке со вчерашнего вечера, — тихо добавляет Ёнджун. — Сказал, если сдохнет, то сдохнет с кайфом. Такое чувство, что он скупил и выкурил всю дурь в округе. Субин знает. Они сидят достаточно близко, чтобы чувствовать запах на волосах и одежде Ёнджуна. — Придурок, — фыркает он. Ёнджун кивает. — Полный. Они возвращаются к молчанию. За окном, в темноте ночи, гудит ветер и кричит толпа гуляющих. Ёнджун переключает каналы ещё пару раз, но в конце концов сдаётся и оставляет ABC. На Таймс-сквере бушует море цветов, мишуры и флагов. Цифра в углу экрана мерно отсчитывает последние минуты года. В какой-то момент Ёнджун издаёт тихое «о», скользит в прихожую и торопливо возвращается обратно с телефоном в руках. Он кладёт его себе на колени и с предвкушением переводит взгляд с телевизора на экран с датой. В том, как сверкают его глаза, есть что-то наивное, искреннее. В груди Субина оживает знакомая тоска. Он не знает, что с ней делать. До Нового года остаётся минута. Ёнджун обнимает свои колени и обхватывает телефон двумя руками. Субин целует его, когда девятки в уголке экрана превращаются в нули. Мир не взрывается. Небо не падает на землю. Ядерные установки не стирают всё с лица планеты. Нокиа в руках Ёнджуна не оживает и не идёт убивать. Субин просто чувствует мягкость губ Ёнджуна. Аромат его духов и резкий запах травки. Тепло кожи там, где ладонь касается его шеи. Но они не раздеты, и между ними нет того жгучего, нетерпеливого желания, с которым они впиваются в тела друг друга обычно. Наоборот, всё происходит тихо, медленно. Неизбежно. Как набирать стакан воды в темноте, пока вода не прольётся через край и не коснётся кожи. Уже слишком много. Слишком поздно. На секунду Субин молится, чтобы миру и правда настал конец. А затем сладость исчезает. Ёнджун отстраняется, укладывая ладонь на его грудь. Пристальность в его взгляде возвращается. — Зачем? Молчание Субина звучит как загнанное биение пульса и отдалённые хлопки салютов. — …У меня к тебе чувства. Осознание приходит к нему не впервые. Оно не похоже на бабочек. Это чувство, которое копится до тех пор, пока его не становится слишком много. Субин просто не смог удержать его в себе. Как кошка, сблёвывающая комок шерсти. Это не умиляет — на такое обычно смотрят с отвращением. У Ёнджуна его дополняет ещё и лёгкое удивление. Словно он не ожидал, что Субину действительно хватит смелости сказать это вслух. Насмешка в его голосе всё равно звучит резко. — У тебя нет ко мне чувств. Его тон не терпит возражений. Субином движет чистое упрямство. — Откуда ты знаешь? — Ты сказал, что не трахаешься с парнями, в нашу первую встречу. На фоне шумит новостной репортаж. Между бровями Ёнджуна знакомая складка. Субин не знает что ответить. Ёнджун не даёт ему шанса. — Тебе не нравлюсь я. Тебе нравятся мои юбки и возможность трахаться без обязательств. Он прав. Он прав, но это не вся правда, и… — Ёнджун… — Субин, — лицо напротив становится непроницаемым. Как и голос, и взгляд. Субин жалеет, что не оставил эту сторону Ёнджуна незнакомой. — Разберись в себе и признай очевидное. Или найди себе девушку и признавайся ей. Кружка со сколом на журнальном столике. Статическая рябь на экране телевизора. Тихие шаги в коридоре. Субин хотел слишком многого. Это чувство не исчезает, даже когда Ёнджун скрывается за дверью.

12/29/2002

— С наступающим, Субин. Субин снова наблюдает за тем, как Ёнджун уходит. Только на этот раз он всё ещё чувствует тепло его ладони, запечатанное крепким рукопожатием Сонхо, а в груди нет той глухой, выворачивающей пустоты. Нет, Субин по-прежнему видит свою грудную клетку насквозь — каждый раз, когда смотрится в зеркало. Просто стремление заполнить эту полость давно исчезло. Он перестал хотеть ещё три зимы назад. Всё вокруг возвращается на передний план, закручивается пёстрым фоном, будто сменяющиеся декорации отыгранной сцены. Шум фудкорта и запах фритюра, красный дерматин и чёрно-белая плитка, знакомая тяжесть в затылке и дрянная изжога за солнечным сплетением. Фигура Ёнджуна смешивается с потоком людей, удаляясь всё дальше, плечом к плечу с Сонхо. Ему не место здесь, среди дешёвого пластика и людей, уставших ещё на стартовой линии миллениума. Но Сонхо всё равно смотрит на него, как на что-то драгоценное, важное, своё. Как на того, за кого хватаются обеими руками и не отпускают по своей воле. Субин не может представить себя на его месте, как бы сильно не желал. Так стоило ли оно того? Его первое непрощение, один из многих поворотов не туда. Вот только Ёнджун, даже связав себя с другим человеком, всё равно остался верен себе. Субин же… Наверное, он бы так не смог. Эгоизма и похоти в нём всегда было больше, чем любви. Мысль вызывает слабую усмешку. Может, его словарный запас и правда увеличился. Только какой теперь смысл? Субин допивает остывший прогорклый кофе и уходит, морщась от ноющей боли в зубах.