Забытые под Чёрным Солнцем: Сфорцандо

«Иногда дом уходит раньше, чем ты успеваешь проститься. Иногда жизнь приходит раньше, чем ты готова её принять.»

      Сухая трава дрогнула от ритма копыт, тяжёлого и глухого, будто сама земля отзывалась на чужой вес. Полдень стоял высоко, свет был резким, вымывающим краски, и пространство от этого казалось почти плоским и лишённым укрытий.       Два всадника, отделившиеся от линии холмов, направлялись к ней.       Она не сделала ни шага навстречу. Летиция стояла неподвижно, но внутри была собрана, как натянутая струна. Плечи держались ровно, крылья были сложены и плотно прижаты к спине. Хвост лежал в траве спокойно, но она чувствовала, как нервно приподнимаются перья у основания.       Ей было больно.       Память жгла, как раскаленная свеча. Боль поднималась изнутри, из-под грудины, накатывала волнами, и с каждой приходилось справляться заново. Степь не давала спрятаться от мыслей. Здесь не было ни стен, ни шума, ни привычного фона Империи, за которым можно было укрыться. Только воздух, солнце и её собственное дыхание.       Летиция избегала взглядов варанаров — смотрела чуть ниже, в линию между грудью и горлом всадников — жест старый, драконий, означавший настороженность без вызова. Смотреть в глаза значило принимать бой или родство. Ни того, ни другого она сейчас не могла себе позволить.       Когда расстояние сократилось до броска копья, один из варанаров натянул тетиву. Лук был степной, грубо обработанный, с роговыми накладками и кожаной обмоткой, потемневшей от пота и времени. Натянут он был без суеты, но уверенно. Второй держал руку на рукояти клинка, короткого и широкого, удобного для боя в седле.       Их одежда была кочевой: плотные жилеты из выделанной шкуры, тканевые пояса с узлами-оберегами, украшения из кости и меди. На рогах одного висели тонкие полоски ткани с вышивкой — знаки рода и пережитых переходов. От них пахло степью, дымом и лошадьми.       Летиция вдохнула глубоко.       — Мир вашему дому, тепло вашему очагу и сила вашим сердцам, — произнесла она на драконьем. Голос был ровен, хотя горло саднило, словно она говорила сквозь песок. — Я прихожу с миром и уважением к вашему клану, Кай’ара.       Слова легли в воздух тяжело и правильно.       Это было не приветствие для чужаков. Так не говорили тем, кому лгали или кого собирались запугать. Эту формулу знали лишь те, кто был глубоко погружён в культуру драконов и варанаров, кто понимал вес родовых слов и цену сказанного вслух.       Всадники переглянулись.       — Сирена, — лающе и на выдохе произнёс тот, что держал лук, с куда большим любопытством, нежели угрозой, — Чего это ты так далеко от родных морей и сородичей забрела?       Летиция дернулась — отвыкла. Привыкла к завлекающим, мягким речам. Всадник же сказал это прямо, по-степному, не смягчая слов.       В тот же миг второй варанар, почти не глядя, ткнул его в бок длинной палкой. Гар’шаа — простая, отполированная руками и дорогами, знак наставника, а не оружие.       Летиция задержала на ней взгляд дольше, чем позволяла вежливость.       Древко было длинным, высоким, почти в рост двоих. Исток и ведущая линия. Сердцевина из горного венгра, напитанная жиром и воском, держала ладонь так, как держат только вещи пути. На конце — утяжелённый противовес, обшитый шкурой, чтобы гар’шаа не дрожала в руке и возвращалась в линию. На древке читались узлы и неглубокая резьба, которые служили отметками пути, памяти о пройденном и о том, что было ведено вперёд и не подлежало стиранию.       Такие же стояли у входа в их дом, у неё, у Кайраса, у Ригеля. Их гар’шаа хранили их маршруты, зовы и возвращения.       Гар’шаа Ригеля была тёмной, из чёрного венгра, обожжённого и доведённого до глухого матового блеска, с тяжёлым наконечником из метеоритного сплава, в котором светлый кварц вспыхивал, как звёзды в пыли. На его Таар’келл были вырезаны маршруты, рога и следы, а под пальцами жила надпись, обещавшая идти и не терять.       Гар’шаа Кайраса хранила другой ритм. Светлое древко из ясноцвета легко гнулось и принимало влагу, тупой раздвоенный наконечник отводил и сопровождал, а не ранил, а прозрачный камень противовеса собирал свет и пепел. В кожаной ленте, вплетённой её руками, до сих пор жила трава, кристалл и отпечаток детской ладони, оставленный когда-то без намерения, но с полным доверием.       Она отвела взгляд первой.       — Язык придержи, Мийо, — негромко рявкнул всадник с гар’шаа. — Слова уже сказаны.       Названный Мийо не сразу опустил тетиву, но напряжение в его плечах изменилось. Старший варанар медленно кивнул, почти незаметно, и ударил кулаком себя в грудь. Лошади фыркнули, переступая копытами, и в этом звуке было больше жизни, чем во всём неподвижном полдне вокруг.       — Мир твоему пути, сестра, и прости за моего воспитанника, — заметил варанар после короткой паузы. — Ты под защитой слов. Я старший охотник Бейве.       Бейве жестом указал в сторону, где вдалеке темнели шатры клана — низкие, вытянутые, обтянутые тканью и шкурами, украшенные лентами, которые трепетали на ветру, как немые знаки присутствия.       — Пойдёшь с нами. Старшие выслушают тебя.       Это было не приглашение и не приказ. Скорее признание порядка вещей.       Летиция кивнула, не упираясь. Степь раскрывалась перед ней до самого горизонта, беспощадно открытая, и в этом полуденном свете не было ни обещаний, ни утешений — только дорога и то, что она несла в себе.       Всадники медленно повели её между собой, наконец убрав оружие. Их сильные кони, привычной потомкам драконов породы Моргари, красиво гнули шеи, яростно фырча. Летиция шла, считая дыхание и шаги, и внутри неё поднималось глухое раздражение. Она не хотела лишнего внимания и не хотела становиться приметой этого полудня — но она прекрасно понимала, что к ним выйдут все.       Клан отзывался на движение.       Из жилищ выходили варанары, сначала по одному, затем группами. Кто-то придерживал полог шатра, кто-то опирался на гар’шаа, кто-то прижимал к себе детёныша. Взгляды тянулись к ней, внимательные и тяжёлые, без злобы и без приветливости. Так смотрели на редкое животное, появившееся не в своё время.       Летиция ощутила это кожей.       Она подтянула капюшон ниже и глубже, пряча перья на щеках и скрывая свет золотых глаз в тень ткани. Она держала голову чуть склонённой, чтобы не ловить чужие взгляды и не отвечать на них.       Внутри у неё зрела злоба, тихая и острая, как дыхание сквозь зубы. Ей хотелось стать незаметной, слиться с дорогой, пройти и исчезнуть среди шатров, не оставляя следа. Полдень не позволял этого, и она знала это так же ясно, как знала форму гар’шаа в руках старшего.       Они шли дальше, и степной лагерь обрастал звуками. Шёпот начал догонять её раньше, чем она разобрала слова. Он рождался у входов в шатры, под пологами, возле костров, и тянулся за ней неровной полосой, задевая слух обрывками фраз.       — Это сирена…       — Зачем она здесь, так далеко от воды?       — Разве мало бед приносят такие?       — Опасная. Слишком близко к клану.       Голоса не стремились быть тише. Их произносили вполголоса, но без стыда, как говорилось о том, что считают очевидным. Слова цеплялись друг за друга, повторялись, меняли интонацию, но смысл оставался прежним и тяжёлым.       Летиция слышала всё. Она удерживала дыхание ровным и шаг выверенным, не позволяя телу выдать ни раздражение, ни страх, ведь здесь любое движение читалось мгновенно и запоминалось надолго.       Одна из варанарок вышла вперёд заметно смелее, чем остальные. Как хищница, которой не нравился чужой запах на её тропе. Уши прижались к голове, плечи приподнялись, губы разошлись, и из горла вырвалось резкое, гортанное шипение без слов и без попытки его смягчить.       Летиция отозвалась тем же шипением, обнажив белоснежные клыки, распушив перья, засиявшие пурпуром и изумрудом.       Варанарка выдержала мгновение, затем высокомерно отвернулась, резко дёрнув головой, так что уши снова встали, а спина выпрямилась, но в запах проник страх. Летиция не отвела взгляда — а та нервно дернула головой.       Бейве подопнул коня, выдвинув его шагом резче и отрезав варанарку от Летиции лошадиным крупом. Та отступилась с недовольством, поддернув юбку, шипнув уже на него, но тот оборвал её грубо:       — Отступи, Мэйва. Она из драконьих кланов.       В этих словах не было ни угрозы, ни раздражения, только напоминание о порядке. Мэйва отступила на шаг, сохраняя зрительный контакт с Бейве, но снимая напряжение с плеч и шеи. Слова старшего не исчезли сразу. Они осели в лагере, как пыль после прохода стада, и шёпот изменился, стал ниже, осторожнее, будто каждую следующую фразу теперь примеряли на язык.       Летиция нервно облизнула губы, вновь дернув капюшон глубже, и отошла ближе к Бейве, но тот, потянув за поводья, остановил лошадь. Мийо спешился первый, присев на колено — Бейве же остался верхом. Может, как старший.       Из глубины клана, из высокого алого шатра, вышел ещё один варанар, и внимание само сместилось к нему, как смещался взгляд к огню. На плечах лежала накидка ярче и богаче остальных, ткань была прошита знаками пути и возраста, а края украшены тонкой вышивкой, которую не носят в дороге. Это был Ведущий, глава клана. Степные кочевники рассаживались на лежанки, на бревна, вставали у заборов. Ему уступали дорогу, склоняли головы, но тот двигался к ней, пока не остановился напротив Летиции и внимательно посмотрел на неё, не пытаясь скрыть интерес. Его рука поднялась медленно и уверенно, ладонь, покрытая узорами, раскрылась в приветствии.       Летиция отреагировала прежде, чем мысль успела оформиться.       Из её горла вырвалось резкое шипение, короткое и предупреждающее, и она чуть отклонила голову, не позволяя пальцам приблизиться. В этот миг по её шее и ключицам пробежал холодный свет, и под кожей проступили серебристые руны.       Ведущий замер.       Его пальцы остановились в воздухе, и он ахнул негромко, почти удивлённо, разглядев узор.       — Древние драконьи брачные узы, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучало узнавание.       Он отступил на полшага и изменил позу, выпрямившись и склонив голову в ином, более глубоком жесте.       — Мир твоему пути, сестра, — сказал он уже иначе. — Ты несёшь связанное.       Взгляды стали осторожнее, разговоры стихли, и клан принял это знание так же, как принимал всё важное, без суеты и без лишних вопросов.       

***

      

Илиан’Тар, Город-государство Шат’тхар, Коралловое побережье, около трехсот

семидесяти лет до возвращения Летиции из Чёрных Морей.       В мастерской Альерина всегда было тихо поособенному.       Каменные стены впитывали звук, кристаллические контуры медленно пульсировали слабым светом, а в воздухе держался металлический, сухой запах расчётов, энергии и старой пыли.       Альерин стоял спиной ко входу, занятый очередными проектами. Орхидеи на окне лениво гнули стебли, пестрые рыбки в пруду у арки плескались в лучах солнца.       На нём была рабочая одежда, в которой смешивались две традиции. Длинный тёмный плащ с жёсткой посадкой на плечах был прошит защитными нитями и символами расчётов, но под ним виднелись алые и коралловые слои ткани, текучие, нехарактерные для драконьих мастерских. Одежда не была парадной, скорее рабочей, выцветшей от времени и использования, но намеренно сохранённым.       Чужие шаги нарушили тишину момента. Альерин.не обернулся сразу — узнал походку прежде.       — Если ты опять привёл мне энтузиаста с красивыми словами и пустой теорией, — произнёс он спокойно, не поднимая головы, — я вычту это из твоего долга, Альгебар.       — Ты всегда так нежен с друзьями, — усмехнулся Альгебар, входя без приглашения, наклонив голову под бусинами, прячущими проход. Альгебар был немногим выше Альерина, плотнее сложённый, с широкой грудью и уверенной посадкой головы. Он был одет по городской моде Шат’тхара: многослойный тёмный камзол из дорогих тканей, рассчитанными на работу и перемещения между кварталами и башнями, а не на церемонии, с жёсткой геометрией кроя, встроенными тонкими артефактными вставками вдоль швов. Его чешуя, тёмнографитовая с холодными синестальными отблесками, аккуратная и ухоженная, говорила о жизни в городе и доступе к технологиям ухода. Он двигался свободно, легко занимая пространство, и звучал добродушно: — Но на этот раз я привёл тебе не энтузиаста.       За ним вошла драконица.       Та была выше Альерина на полголовы, стройная и вытянутая. Её чёрная чешуя шла плотным поясом по плечам, ключицам и верхней части груди, с глубокими фиолетовыми отливами, заметными только при боковом свете. Чешуйки были ровные, одинакового размера, без сколов и следов регенерации — признак древнего, не ослабленного рода. Её глаза были тёмносиние, почти ночные, без золотых или светлых примесей.       Рога у неё были изящные, загнутые назад, гладкие у основания и тоньше к концам, украшенные тонкими цепочками и небольшими подвесками артефакторской работы. Альерин отметил дороговизну одежд: длинное чёрное платье с открытой линией плеч и высокой горловиной, плотно облегающее корпус и не стесняющее движений, поверх которого была накинута тяжёлая накидка из тёмно-синей ткани с геометрической вышивкой и вкраплениями светлых нитей. Вышивка была структурной, частью артефактной схемы, и ткань выглядела так, будто могла гасить и перераспределять энергию. За ушами в тёмных кудрях были закреплены перья сойки, синечёрные с холодным блеском. Волосы густые, чёрные, тяжёлые, спадали свободно, подчёркивая длину шеи и осанку.       Она осматривала мастерскую так, словно оценивала добычу или территорию.       Альерин наконец-то всмотрелся в нее внимательнее.       Их взгляды встретились без приветствия. Альерин отметил цвет её глаз и симметрию лица так же, как отметил бы точность огранки кристалла или равномерность поля, без задержки и без оценки, и сразу отвёл взгляд.       — Это Аттаир, — представил ту Альгебар. — Глава Гильдии артефакторов из Облачных Пределов. Ты просил меня поспрашивать, кто работает с таким наследием, вот я и пришёл к ней — да и мы из соседних кланов. Ат-таир разбирается.       — Разбирается, — повторил Альерин, делая шаг ближе. Его взгляд скользнул по чешуе, по посадке плеч, по структуре рогов, задержался на глазах. — Многие утверждают многое.       Ат-таир не отступила и не наклонила голову.       — Я не «разбираюсь», — произнесла она спокойно, без нажима. — Я помню.       Слова легли тяжело.       Альерин замер на долю мгновения дольше, чем позволил бы себе при свидетелях.       — Память — не аргумент, — ответил он наконец. — Только проверяемые структуры.       Аттаир чуть приподняла подбородок.       — Тогда покажи расчёты, архитектор, — сказала она ровно. — Я найду ошибки.       Альгебар тихо выдохнул, с явным удовольствием наблюдая за столкновением двух тяжёлых волн.       — Я же говорил, Рин, — пробормотал он. — Не энтузиаст.       Альерин прищурился почти незаметно.       — Странное имя, — произнёс он после короткой паузы. Он сказал это без нажима, так, как фиксируют несоответствие в расчёте, не делая из него вывода. — Не клановое. И не из привычных драконьих форм.       Ат-таир перевела на него взгляд, тёмный и спокойный.       — Для дневных, да, — ответила она. Она сделала шаг вперёд, и свет мастерской скользнул по чёрной чешуе, не отразившись, — Я из ночных. У нас имена всегда были сложнее. Длиннее. Не для перекличек и не для удобства чужого слуха. Они складывались слоями, как память, и обрезались лишь тогда, когда мир переставал быть готов их удерживать.       Она говорила иначе, чем остальные драконы — будто путая интонации и ударения. Даже Альерин за век среди драконов, говорил привычнее.       — Ат-таир, — продолжила она, — это то, что осталось. Этого достаточно, чтобы ты ко мне обращался.       Альерин не ответил сразу. Как и всегда в моменты, требующие общения, он предпочёл укрыться в расчётах, и отвернулся к столу, где над плоскостью кристаллической панели медленно вращались схемы. Геометрия узлов, силовые линии, городские контуры — всё это было привычно и послушно. Его пальцы скользнули по проекции, перестраивая последовательности, добавляя коэффициенты и пометки, и мир снова стал читаемым.       Ат-таир подошла ближе, не спрашивая разрешения. Она остановилась у него за плечом и наклонилась вперёд ровно настолько, чтобы видеть проекцию целиком. Альерин не отреагировал на сокращённую дистанцию, не отступил и не напрягся, лишь автоматически сместил проекцию на пару градусов, освобождая ей обзор, как делал бы это для любого коллеги.       — Это не разломы, — сказала она после паузы, глядя на проекции. В её голосе прозвучало разочарование, плохо скрытое и потому заметное. — Это же городские постройки?       Альерин не обернулся.       — Мне нужно на что-то жить, — отрезал он, продолжив работать карандашом по кальке. — Всю жизнь я занимался военной инженерией. Осадные контуры, оборонные решётки, расчёты разрушения… а город — это другое. Мне это просто нравится, и другие мне благодарны. Работа с разломами слишком истощает, если заниматься только ей. Вы пришли в плохой момент — стоило прислать сначала письмо.       Он сделал резкий жест, убирая часть проекций и оставляя лишь активные формулы.       На столе между ними стоял куб — тёмный, гладкий, с тонкими светящимися рёбрами.       — Пользователь прав, — сообщил ровный голос TERRY-01. — Структурирую данные за последние шесть циклов. Зафиксировано увеличение субъективных жалоб на непроизвольные аудиальные феномены во время работы с разломами.       Альерин раздражённо выдохнул.       — Не сейчас, Терри.       — Сейчас, — откликнулся куб почти без паузы. — Раздражение пользователя зафиксировано, тем не менее, данные о голосах имеют критическую значимость для полноты текущих исследований. Вы неоднократно упоминали непонятные голоса при контакте с объектами хтонического происхождения. Частота упоминаний выросла на тридцать семь процентов.       Ат-таир резко выпрямилась. На долю мгновения с её лица исчезла городская отстранённость, и под ней проступило нечто иное — напряжённое, сосредоточенное, почти одержимое. Она шагнула ближе и внезапно схватила Альерина за плечо, пальцы сомкнулись сильно, без расчёта на вежливость.       — Что они говорили? — спросила она быстро и тихо.       Ответа не последовало.       Воздух у входа в мастерскую дрогнул, почти незаметно, как при резкой смене давления. Шаги были лёгкими, но слишком знакомыми, чтобы Альерин отреагировал на них сразу.       — Руку убрала, ведьма. Он не твой.       Голос сорвался в рычание, с откровенной собственнической яростью, без попытки смягчить слова и без тени вежливости.       Мекбуда стояла в проёме, освещённая сбоку. Альгебар инстинктивно сместился на полшага в сторону, освобождая ей путь и ступив в тень. Кожа Мекбуды ещё блестела влагой, словно она совсем недавно вышла из моря, тянулась солью и глубиной, резким, чистым запахом воды. Украшений на ней было много: цепочки, пластины, нити с камнями и морскими вставками.       Она смотрела на Ат-таир прямо.       Лицо Альерина изменилось: напряжение ушло, взгляд смягчился, и он оторвался от проекций без раздражения, словно его выдернули не из работы, а из шума.       Ат-таир медленно разжала пальцы и отступила на шаг. На её лице не осталось ни следа прежнего порыва, только холодная собранность и внимательный расчёт. Она привыкла к другому. К паузе, к колебанию, к необходимости обозначать статус, прежде чем его признают. Здесь ничего из этого не случилось. Альерин не защищался, не оправдывался и не объяснял поведение этой женщины. Он просто повернулся к той, чьё присутствие было для него очевидным и правильным.       Это выбило её из ритма сильнее, чем грубые слова.       Альерин действительно выглядел так, будто ярость Мекбуды была ему знакома и допустима. Он не напрягся и не отстранился, не попытался сгладить ситуацию. Его ладонь легла на её предплечье коротким и привычным жестом.       — Всё в порядке, — сказал он негромко, уже ей, а не в пространство, без извинений, — Ты давно вернулась от стаи?       И только после этого он перевёл взгляд обратно на Ат-таир. Та молча кивнула. Внешне она снова была собранной и безупречной, но внутри схема больше не складывалась так легко. Она впервые за всё время нахождения в мастерской не понимала, насколько руководила беседой.       — А, — произнесла Ат-таир после короткой паузы, уже внимательнее. — Стая сирен Красных Рифов, та самая.       Её взгляд скользнул по Мекбуде оценивающе, без интереса, но с точностью.       — И матриарх их, — продолжила Ат-таир тем же тоном. — Удобно жить в доме того, кто так тщательно заботится о прочих, и при этом питаться жителями этого города.       Мекбуда медленно улыбнулась, и в этой улыбке не было ни тепла, ни стыда.       — Ты путаешь роли, — сказала она холодно. — Я приближённая к матриарху. Не она. Уже больше двухсот лет я выслушиваю визг о своей природе от тех, кто рассуждает о морали с полным брюхом и ни разу не жил в мире, где настоящая пища — это плоть, а не привилегия выбора.       Её глаза на мгновение сверкнули серебром.       — Я давно не охочусь на живую плоть, — продолжила Мекбуда, слегка приоткрыв рот, где над обычными клыками медленно выдвинулись охотничьи — длинные, прозрачные у основания, с перламутровым отливом, слишком явно сиренские, чтобы их можно было спутать с драконьими. Альерин на это не отреагировал вовсе, ни взглядом, ни жестом, будто видел эти клыки слишком много раз, чтобы придавать им какоелибо значение. — Но теперь подумаю.       Напряжение стало плотным, почти осязаемым.       Альерин вмешался сразу.       Но не в разговор.       Он просто повернулся к Мекбуде целиком, окончательно выпадая из общей сцены, словно кроме неё в мастерской больше никого не существовало. Его ладонь легла ей на талию привычно и точно, без вопроса и без колебания. Мекбуда резко выдохнула в сдержанной ревности, присев на край дубового стола, смещая кристаллы и расчётные пластины. Альерин не отреагировал. Ни словом, ни движением. Он лишь чуть наклонился ближе, чтобы она не задела активную проекцию, и это было сделано так буднично, что становилось ясно: так происходило не раз.       — Мек, — произнёс он тихо, почти ласково. — Хватит.       В его голосе не было приказа. Только знакомое тепло и усталое понимание.       Она всё ещё была напряжена, хвост двигался резко, глаза серебрились, но её плечи начали понемногу опускаться. Она позволила ему остаться так близко, позволила касаться себя.       Для Ат-таир и Альгебара этот момент оказался лишним. Они присутствовали, но не участвовали.       Старая близость между Альерином и Мекбудой читалась без жестов напоказ и без объяснений — в том, как он не отстранился, когда она заняла его рабочее место, и в том, как она не сомневалась, что имеет на это право.       Она обернулась к нему резко, но напряжение в её плечах заметно ослабло.       — Не надо так защищать свою территорию, — продолжил Альерин уже спокойнее. Он посмотрел на неё долго и внимательно, и в этом взгляде было больше просьбы, чем приказа. — Мы все всё знаем. Останься с нами? Послушаешь.       Мекбуда задержала взгляд на его лице ещё на мгновение, затем медленно отвела глаза. Напряжение не исчезло полностью, но ушло вглубь, свернувшись плотным, настороженным узлом.       Ат-таир дождалась этой паузы. Альгебар молчал, скрестив руки на груди, и на мгновение закатил глаза, коротко и беззвучно, жестом того, кому всё происходящее было слишком знакомо и одинаково неудобно, чтобы тратить на это слова.       — Говоря о голосах, — сказала она ровно, с нескрываемой раздражённостью, даже не взглянув на Мекбуду.       Альерин кивнул, не сразу поднимая взгляд от стола.       — Да. Слишком фрагментарно, полно шумов. Я долго не понимал, откуда они и к чему привязаны.       Он помолчал, затем добавил:       — Спустя несколько месяцев удалось частично перевести. С древнедраконьего, с помощью Альгебара — он помог разобрать части фраз, которые сам я не складывал в связную форму.       TERRY-01 тихо щёлкнул гранями, фиксируя временную метку.       — Они не говорят много, — продолжил Альерин. — Это не диалог.       Он наконец посмотрел на Ат-таир.       — Слов много, но они накладываются друг на друга, как помехи на старом радиоканале. — сказал Альерин после короткой паузы. — «Мы здесь» повторяется чаще всего. Есть ещё «ошибка», «виноваты», обрывки вроде «не так» и «слишком поздно». «Одиночество» — это уже вывод, не слово, оно складывается из всего остального.       Ат-таир застыла резко. Взгляд утратил фокус, зрачки расширились, а пальцы сжались неосознанно, слишком сильно, словно она лишилась опоры под ногами. Вся безупречно выстроенная собранность — городская, статусная, выверенная — пошла трещинами, и сквозь них проступило нечто древнее, холодное и опасно-узнающее, как память, не принадлежащая одному телу и одному времени.       Её дыхание сбилось всего на один такт, но этого оказалось достаточно.       Она не ответила.       Тишина мастерской сомкнулась почти физически, как плотная среда, в которой слова больше не имели хода.

***

      Шатёр лекарш стоял на краю лагеря, чуть в стороне от основного круга, там, где ветер свободнее проходил между полотнищами и не застревал в дыме костров. Ткань шатра была плотной, выцветшей от солнца, с прошитыми знаками трав и циклов, и внутри всегда пахло сушёными кореньями, жиром, тёплой водой и чем-то терпким, лекарственным, что въедалось в кожу и одежду.       Там Летиции и отвели место.       Не в центре, не у старших, но и не на отшибе, а ровно там, где селили тех, кто был под защитой, но ещё не стал своим. Она приняла это молча, так же, как приняла всё остальное, без спора и без благодарностей вслух, потому что здесь благодарность была действием, а не словами.       Клан собирался зимовать в теплых краях.       Сезон мерзлой воды был ещё далеко, но решения принимались заранее, и Летиция слышала это из обрывков разговоров, из того, как старшие задерживались у карт путей, выложенных прямо на земле камнями и костями, из того, как заготавливали шкуры и сушили мясо. Они не спешили и не метались. Степь учила выжидать.       Она оставалась.       Её не спрашивали напрямую, когда она собиралась идти, но место рядом с лекаршами, тёплое и устойчивое, означало согласие. До мерзлой воды она была частью этого круга, даже если не его сердцем.       Варанары клана Тэтэрей дали ей немногое — но всё необходимое. Свернутый тюк с простой, но удобной одеждой, кусок жёсткого мыла, пахнущего дымом и травами, тёплое одеяло, миску и чашу, которые больше не нужно было возвращать. Ничего лишнего, ничего показного, но всё — своё.       Летиция мылась одна, уходя к воде в те часы, когда в стоянке было тише, и ела тоже одна, не садясь у костров. Молодые лекарши часто пытались её разговорить, приносили травы, задавали осторожные вопросы, но Летиция не огрызалась и не отталкивала. Она отвечала коротко и спокойно, даже когда внутри хотелось кричать и выть от переполненности.       Она видела и понимала: кочевники к ней добры. Не навязчиво, без лишнего любопытства, но честно. Это был не самый богатый клан, и они могли не делиться вовсе — могли насторожиться сильнее, могли отказать. Но они приняли её, дали место и тишину, и Летиция держалась за это понимание, удерживая в себе зверя и голос, который рвался наружу.       Взгляды следовали за ней постоянно.       Не открыто, не враждебно, но тяжело и настороженно, как смотрят на существо, которое может быть полезным, но опасно вблизи. Сирена. Та, кто питалась иначе. Та, чьё тело помнило море, а не землю. Она чувствовала это кожей, даже когда никто не говорил ни слова, и потому старалась быть меньше, тише, незаметнее.       И потому в общих собраниях она не участвовала. Когда клан собирался у большого костра, когда говорили о путях, охоте и границах, Летиция оставалась у шатра или внутри, перебирая травы, помогая перевязывать раны, кипятя воду, делая всё то, что не требовало присутствия в круге. Лекарши приняли её работу без вопросов, но и без лишней близости, позволяя действовать, но не расспрашивая.       Это было честно, тем более её тело плохо переносило этот мир.       Не потому, что он был грубым или бедным, а потому, что он был слишком примитивным. Здесь не было привычного фона Империи, тихого гула технологий, стабилизаторов, световых панелей и стен, которые всегда держали форму пространства. Степь дышала иначе, неровно, и каждое изменение погоды отзывалось в костях, в крыльях, особенно в левом, в хвосте.       Неужели тринадцати круговых лет было достаточно, чтобы забыть простую жизнь? Все сто восемьдесят круговых лет среди сирен и морей, драконов и дыма? Насколько незначительной была ее прежняя жизнь?       Ночи были особенно тяжёлыми.       Холод подбирался снизу, от земли, и даже плотные шкуры не всегда спасали. Летиция спала плохо, просыпаясь от того, что тело пыталось свернуться, уйти в глубину, к воде, которой здесь не было. Иногда ей казалось, что она слышала плеск, но это был лишь ветер, играющий в траве.       И сводящий с ума голод приходил волнами.       Сначала тихо, как неприятное ощущение под рёбрами, потом плотнее, навязчивее, и к вечеру он начинал грызть изнутри, требуя живого, тёплого и сопротивляющегося. Сиренская потребность не исчезала от силы воли и не утолялась сушёным мясом, и Летиция знала это слишком хорошо.       Она держалась изо всех сил.       Пила отвары, принимала травы, которые притупляли ощущение, заставляли голод отступить на шаг, но не исчезнуть. Иногда ей приходилось выходить из шатра и долго стоять под ветром, сжимая пальцы до боли, чтобы не чувствовать запахов крови после перевязок, не слышать сердцебиений слишком близко.       Летиция боялась себя.       Не клана, не варанаров, а той части, что жила глубже и не знала компромиссов. С сиренами это было проще, там правила были другими. С Кайрасом и Ригелем она никогда не голодала по-настоящему. Их присутствие держало её в равновесии, гасило крайности, делало её целой.       Он вырвал ее голод вместе с памятью, клыками и хищностью.       Теперь этого не было.       Летиции казалось, что она сама застряла в полдне — ни утро, ни вечер, ни выход.       И пустота отзывалась слишком громко.       Иногда, поздно ночью, когда лагерь засыпал, она выходила к краю стоянки и смотрела на степь, уходящую в темноту. Там не было моря, не было крыльев над ней, не было двух знакомых силуэтов, только звёзды и холодный воздух.       И от этого становилось одновременно страшно и чуть тише.       Её раздражала не только степь.       Иногда, в самых неподходящих и потому особенно унизительных моментах, Летиция ловила себя на другой мысли, возвращавшейся раз за разом — чуждой, почти стыдной. Она скучала по комфорту.       За тринадцать лет рядом с ним её тело и быт отвыкли от усилия. Вода появлялась сама, чистая и тёплая, стоило лишь коснуться панели. Свет включался от движения, гас без напоминаний. Ткани всегда были сухими, еда — поданной, пространство — подстроенным под дыхание и шаг. Летиция больше не думала о мелочах, потому что мир думал за неё.       Здесь же каждая мелочь требовала участия.       Воду нужно было носить, тяжёлую, холодную, и следить, чтобы не пролить. Огонь — разжигать и поддерживать, не давая ему умереть от ветра. Свет был неровным, живым, коптил и пах сажей, оставляя следы на крыльях и коже. Одежду приходилось сушить, чинить, чистить руками.       Её пальцы, привыкшие к гладким поверхностям Империи, мерзли, кожа на ладонях тянула и трескалась от воды и ветра. Иногда она смотрела на них с тихим, почти детским недоумением, словно на чужие.       Летицию злило это.       Не сами трудности, а то, что она больше не была к ним готова. Когда-то, с сиренами, всё было иначе, грубо, телесно, без удобства, но тогда это было её естественной средой. Потом был драконий клан, где усилие делилось, а ритм поддерживался присутствием Кайраса и Ригеля. Империя же сгладила всё до ровной линии, и теперь эта линия обрывалась.       Она не говорила об этом никому.       Скучать по удобству Империи казалось почти предательством, особенно здесь, среди тех, кто жил так всегда и не считал это лишением. Летиция сжимала это чувство внутри, так же, как сжимала голод и тоску, не позволяя им выйти наружу.       Ещё было большим кощунством скучать по золотой клетке, в которую её впихнули насильно. Или, точнее, на которую Летиция сама ступила. Поверила, полюбила. Дура — хищница, не разглядевшая такое же чудовище рядом.       И иногда, ночью, лёжа на жёстких шкурах, она ловила себя на том, что до сих пор ждала мягкого тепла, ровного света, тихого гула системы жизнеобеспечения — и каждый раз резко возвращалась в реальность, где был только жгучий ветер и её собственное дыхание.       Летиция знала, что изменилась. Что мир, в котором она прожила тринадцать лет, встроился в неё глубже, чем она была готова признать. И это пугало почти так же сильно, как сиренский голод. Потому что она была собой, сформировавшейся — и не была. Но что было точно, она была слабой.       Тогда она переворачивалась на бок, поджимала хвост ближе к телу и медленно, упрямо возвращалась к дыханию, потому что другого способа пережить эту ночь у неё не было.       Но утром, после очередной беззвездной ночи, случилась мелочь. Такая, о которой не писали и которую не вспоминали, но которая ломала куда точнее, чем громкий удар.       Летиция несла воду. Кувшин был глиняный, тяжёлый, с неровной ручкой, к которой пальцы никак не хотели привыкать. Ветер дёрнул полотнище шатра, Летиция шагнула в сторону, и вода плеснула через край, ледяная и прозрачная. Кувшин не разбился, но вода ушла в песок, и от этого стало только хуже.       Она застыла. Несколько мгновений просто пусто смотрела на тёмное пятно, расползающееся у ног. В груди поднялась обида, глухая и неразумная, за то, что здесь нельзя просто коснуться панели, за то, что ошибка стоит усилия, за то, что никто не исправит это за неё.       Когти проявились сами.       Чёрные, гладкие и сиренские, они выскользнули поверх ногтей почти беззвучно, как выдох. Летиция заметила их не сразу, только когда холодный воздух скользнул по оголённой коже пальцев, и по рукам прошла дрожь.       Она сжала ладони.       С силой, до боли, заставляя когти втянуться обратно, прятаться, будто бы их никогда не было. Сердце билось неровно, слишком быстро, и ей пришлось остановиться, опустить плечи и выдохнуть, чтобы не дать себе сорваться дальше.       Летицию никто не видел, и от этого было не легче.       Когда-то была одной из самых умелых самок клана. Она могла часами работать с тканью и волокном, не уставая, чувствуя материал телом, понимая, где он поддастся, а где потребует терпения. Кайрас учил её шить и прясть, показывал, как слушать нить, как не тянуть её против хода, как позволять форме рождаться, а не вырывать её силой. Это было знание спокойное, надёжное, как дыхание рядом.       Потом было другое.       Тринадцать лет она делала это для другого.       Шила, вышивала, подбирала ткани, развлекала его узорами и линиями, превращая навык в украшение для его мира. Он хвалил её наряды, касался тканей, говорил, что у неё тонкий вкус, и она улыбалась, потому что тогда это казалось безопасным. Умение оставалось при ней, но пространство, в котором оно существовало, было не её.       Это всё было не его.       Ни это умение, ни эти руки, ни та часть её, которая умела создавать и чинить, а не только петь и желать.       Летиция медленно опустилась на корточки и провела ладонью по влажной земле, закрывая пятно, будто могла исправить потерю. Пальцы дрожали, и чёрные тени когтей снова мелькнули под кожей, но она удержала их, не позволив выйти.       Она поднялась, молча пошла за новой водой и вернулась к работе.       Снаружи ничего не изменилось, но внутри эта маленькая потеря легла рядом с тоской, голодом и памятью, добавив им ещё один слой — тихий, злой и очень личный.       В тот же вечер голод усилился.       Он пришёл не сразу, медленным, вязким давлением, словно что-то внутри неё начало сжиматься, требуя тепла и живого сопротивления. Летиция ушла из шатра лекарш раньше, чем огонь в очаге погас, и нашла место за лагерем, там, где трава была ниже и ветер тянул холодом от земли.       Она села, подогнув ноги под себя, крылья сложила плотнее и опустила ладони на колени, заставляя тело оставаться неподвижным. Дышала медленно, считая выдохи, как её когда-то учили драконьи жрецы, но голод не уходил. Он шептал, напоминал, поднимал в памяти запахи и ритмы, от которых у сирен всегда дрожали пальцы.       Когда воздух окончательно остыл и лагерь погрузился в редкий, прерывистый сон, Летиция вдруг ощутила, насколько она пуста. Не как рана, а как сосуд, из которого всё уже вычерпали. Мысли не держались, тело казалось тяжёлым и чужим, а дыхание давалось с усилием, будто каждое требовало решения.       Её плечи начали дрожать.       Она не плакала сразу. Сначала просто сидела, уткнувшись лбом в сложенные колени, и позволяла тремору проходить через спину и крылья, потому что сил останавливать его больше не было. Это была не истерика, а тихий распад, медленный и беспощадный.       Серебристый свет собрался рядом.       Полупрозрачный, серебристый, словно собранный из лунного света и пепла, он сел рядом без звука, не примяв траву. Очертания были знакомы до боли — рога, линия плеч, спокойная посадка головы. Кайрас.       Он выглядел почти так же, как раньше.       Та же спокойная, вытянутая линия тела, та же собранная мягкость в осанке, в которой никогда не было суеты. Светлая этническая одежда лежала на нём знакомо и правильно, складки ткани повторяли движения, как будто материя всё ещё подчинялась живому телу. Плащ-пелена опускался с плеч прозрачным слоем света, а вышивка на вороте и манжетах светилась слабее, чем прежде, словно её держала не нить, а память.       Единственное, что изменилось, — волосы. Они были убраны в низкий хвост, аккуратно, просто, как он делал в дороге или во время долгой работы, когда не хотел, чтобы пряди мешали. Это делало его силуэт строже и одновременно ярче, будто ничто больше не рассеивало свет, из которого он теперь состоял.       Он не боялся её.       Когда Летиция всхлипнула, его полупрозрачная рука поднялась без колебаний и коснулась её щеки. Пальцы прошли сквозь кожу лишь отчасти, оставив ощущение прохлады и лёгкого давления, достаточного, чтобы стереть слезинку. В этом жесте не было опасения и не было дистанции — только привычка заботы.       Он не смотрел сразу.       Сначала его рука легла поверх её ладоней — мягко, уверенно, так, как делал это всегда, когда хотел остановить внутренний бег. Прикосновение не имело веса, но тело откликнулось, будто оно было настоящим, и дыхание Летиции сбилось.       — Ты давно нас не звала, — сказал он негромко.       Она отвела взгляд.       Слова не находились. Не потому, что их было мало, а потому, что каждое казалось либо ложью, либо слабостью, которую она не хотела показывать даже ему. Стыд поднимался тяжёлым комком, смешиваясь с голодом и усталостью.       Кайрас посмотрел на неё внимательно, дольше, чем требовалось, и в этом взгляде не было упрёка.       — Ты застряла, и это тебя убивает, — произнёс он спокойно. —Ты можешь идти дальше. Вернуться к отцу, к своей стае. Перестать держаться за пустую месть. Ненависть не накормит тебя, Летиция. Я знаю тебя. Голод сожрёт тебя, если ты продолжишь жить так.       Она сжала пальцы.       — Я не могу так, — сказала Летиция наконец, тихо, не поясняя. — И не хочу.       Она подняла на него глаза. Они покраснели от ветра и напряжения, но взгляд был прямым.       — Ты бы бросил меня, — спросила она глухо, — Если бы знал, что, скорее всего, не вернёшься? Забыл бы? Или ты думаешь, что, забыв вас, я и забыла о любви и нашей жизни?       Кайрас ответил не сразу. Его силуэт дрогнул, как отражение в воде, и он отвёл взгляд в степь, туда, где темнота сгущалась у горизонта.       — Нет, — сказал он наконец. — Никогда.       Он повернулся обратно к ней, и серебристый свет на его чертах стал плотнее.       — Я бы не забыл, — продолжил Кайрас тихо. — И я бы попытался вернуться. Несмотря ни на что.       Он снова накрыл её ладони своей, удерживая их в спокойной линии.       — Ты не обязана решать сейчас, — добавил он. — Но ты не одна. Даже если тебе кажется иначе.       Он посмотрел на неё так, как смотрел всегда, и уголки его губ тронула грустная, тёплая улыбка, в которой не было обещаний, но было принятие.       Он наклонился ближе и выдохнул почти неслышно:       — Наша бледноликая луна…       Слова коснулись её раньше, чем смысл.       Летицию словно ударило током. Тело дёрнулось резко, непроизвольно, крылья дрогнули, и воздух в груди оборвался, будто из него внезапно выдернули опору.       Это имя было не его.       Луной её звал Константино.       Он не оставил им ничего. Ни слов, ни жестов, ни образов, которые были бы только их, не помеченных, не присвоенных, не переписанных под чужую систему координат. Даже это — тихое, почти нежное — оказалось заражено.       Летиция резко отстранилась, настолько, насколько позволял полупрозрачный свет, и бросила на Кайраса взгляд, полный боли и ярости, смешанных до невозможности дышать.       — Не зови меня так, — выдохнула она сипло, облизывая клыки нервно, — Никогда больше.       Кайрас замер. Улыбка исчезла с его лица сразу, будто её никогда и не было. Он не стал оправдываться и не спросил почему. В его взгляде появилось понимание — медленное, тяжёлое, болезненное. Всё же, он был частью ее подсознания. То, что знала Летиция, знал и он.       — Прости, — сказал он тихо.       Это слово прозвучало иначе, чем извинения Константино. Без попытки сгладить. Без права на продолжение.       Он отодвинулся на полшага, оставляя ей пространство, но не разрывая присутствие.       — Я не буду, — добавил он. — Это было не наше, и мы найдем новое.       Летиция закрыла глаза на мгновение, и по щеке снова скользнула слеза, но на этот раз она не позволила никому её стереть.       — Посмотри на себя, — заметил Кайрас. Крылом он коснулся кромки ручейка, у которого они сидели — вода зарябела, прожурчав громче, но она покачала головой.       — Я не могу, — выдохнула Летиция. Её голос сорвался, и слова вываливались неровно, без привычной собранности. Она закрыла лицо ладонями, но это не помогло. — Я всё испортила. Я не умею больше жить без вас. Я держусь за призраков, потому что если отпущу, внутри не останется ничего.       Кайрас наклонился ближе. Его лоб почти коснулся её виска, хотя между ними всё ещё не было настоящей плотности.       — Я здесь, — сказал он настойчиво. — И Ригель здесь. Не так, как раньше, но достаточно, чтобы ты не погибала. Не уходи вслед за нами. Пожалуйста.       Это слово прозвучало особенно тихо.       Он не приказывал и не убеждал логикой. В его голосе была та самая мягкая привязанность, которую он редко позволял себе показывать, и от этого она резала сильнее любого укора.       — Ты думаешь, мы хотим этого? — продолжил Кайрас. — Смотреть, как ты медленно исчезаешь, потому что не можешь простить и не хочешь жить дальше? Мы не для этого держимся рядом. Я не для этого здесь.       Летиция всхлипнула и подняла на него глаза.       — А если я не смогу? — спросила она хрипло. — Если во мне правда осталась только ненависть и голод?       Кайрас покачал головой.       — Тогда мы будем держать тебя дольше, — ответил он просто. — Но не ради мести, Лета. Ради того, что ты ещё можешь создать, а не только потерять.       Он протянул руку, и на этот раз его ладонь задержалась у её щеки, почти касаясь.       — Ты жива, Летиция, — сказал он почти шёпотом. — А мы уже нет. Не делай из этого общую судьбу.       Её дыхание сбилось, и она прижалась лбом к его плечу, хотя чувствовала лишь холодный свет. Это было отчаянное, детское движение, не просьба, а признание слабости.       Кайрас не отстранился.       Он позволил ей так сидеть, сколько было нужно, и только когда дрожь Летиции начала стихать, его силуэт стал растворяться, медленно, не обрывая связь.       — Живи, — сказал он напоследок. — Даже если пока не знаешь как.       Силуэт начал таять, растворяясь в холодном воздухе, и когда Летиция моргнула, рядом уже никого не было.       Когда свет исчез, Летиция осталась сидеть, подогнув лапы, с ладонями, всё ещё помнившими тепло, опустошённая и уставшая, но живая. Голод снова дал о себе знать, тихо и настойчиво, но теперь между ним и её сердцем появилась тонкая, болезненная грань, которая ещё могла выдержать.       Клан, впрочем, пытался с ней сблизиться — может, кто-то и заметил её, плачущую ночами.       Клан Тэтэрей, клан наездников, не умел делать резких шагов в сторону тех, кого считал хрупкими или опасными одновременно. Сближение здесь происходило не словами, а действиями, и Летиция чувствовала это почти сразу.       Ей оставляли еду.       Щедро, без расчёта, без попытки поставить в зависимость. Тёплые лепёшки, жирные бульоны, иногда даже сладкое, редкое в степи. Никто не следил, сколько Летиция ела, не делал замечаний, не задавал вопросов о её природе.       Иногда варанары садились неподалёку.       Не слишком близко, оставляя пространство, но и не демонстративно далеко. Кто-то предлагал чашу с горячим отваром, кто-то кивал при встрече, кто-то задавал осторожные, бытовые вопросы, не касающиеся прошлого. Они старались.       Но Летиция не отвечала шагом навстречу.       Её тело оставалось настороженным, сжатым, как перед опасностью. Варанары степей были для неё тяжёлыми, громкими, слишком живыми в своей плотности. Их запахи — кожа, пот, шерсть, кровь — ложились слишком резко, били по сиренским рецепторам, и под этим вниманием внутри снова начинал шевелиться голод.       Она чувствовала на себе взгляды.       Даже когда никто не говорил вслух, даже когда жесты были вежливыми, она знала — её оценивали, взвешивая риск. Сирена. Чужая. Та, что может стать проблемой. Это не было злостью, но и тепла в этом не было.       Поэтому вечерами она уходила к шатрам на краю стоянки, где ютились кошки. Летиция садилась прямо на землю и гладила их медленно, проводя ладонью по тёплым спинам, по ушам, по шее, и чувствовала, как тело постепенно отпускает напряжение. Мурчание ложилось на грудь ровной вибрацией, успокаивающей, почти лечебной.       Степные, пушистые, с густой шерстью и настороженными жёлтыми глазами, они сначала наблюдали за ней издали, но быстро приняли. Кошки не задавали вопросов и не ждали объяснений. Они просто подходили, тёрлись о ноги, забирались на колени, мурчали, требуя внимания.       Кошки не осуждали.       Им было всё равно, кем она была раньше, кого любила и кого потеряла. Они признавали её здесь и сейчас — по теплу рук, по запаху, по тому, как она сидела, не делая резких движений.       Она знала их всех.       Большого пятнистого кота с густым мехом на шее и плечах, который приходил первым и укладывался рядом, тяжёлый, как тёплый камень. Светлую пушистую кошку с разными глазами, осторожную, но настойчивую, любившую устраиваться у неё на коленях и прятать нос в складках ткани. Двух молодых, длиннотелых котов с дымчатыми полосами, всегда державшихся вместе и мурчавших так громко, что звук чувствовался в груди. Маленькую чёрную кошку с белым пятном на подбородке, которая тёрлась о её запястья и засыпала, положив голову ей на ладонь.       Иногда кто-то из клана проходил мимо и останавливался, наблюдая эту сцену.       Сирена, сидящая на земле, окружённая кошками, казалась менее опасной. Менее чужой. Но Летиция не поднимала взгляда.       Ей пока было достаточно этого маленького островка принятия без слов и условий.       Иногда это происходило и днём.       В шатре лекарш было полутемно и тепло, плотные полотнища держали ветер, а запахи трав смешивались с дымом и молоком. Летиция сидела на низкой подстилке, поджав ноги под себя, и перебирала высушенные стебли, когда к ней без стеснения подошла пёстрая Заплатка — та, кто жила у старшей лекарши.       Заплатка была массивной кошкой, с густой, неровно окрашенной шерстью, и спокойным, хозяйским нравом. Она без колебаний запрыгнула Летиции на колени. Кошка развернулась несколько раз, устраиваясь удобнее, а потом прижалась тёплым боком к её животу и громко замурлыкала. Её лапы начали медленно месить длинную льняную юбку, цепляясь коготками за ткань, тепло и настойчиво.       Летиция вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Ладонь сама легла на кошачью спину, и она поймала себя на том, что дышала в такт этому низкому, уверяющему звуку.       Старшая лекарша прищурилась, наблюдая из-за стола.       — Мне показалось, или тебя снова тошнило с утра? — спросила она спокойно, будто речь шла о погоде.       Летиция помолчала, затем кивнула.       — Было, — сказала она тихо. — От голода.       Это было правдой, но не всей.       Она не добавила, что растительная пища кочевников давала силы телу, но не утоляла сиренскую потребность. Что ей нужно мясо, тёплое и насыщенное, а иногда — не просто мясо. Она не знала, видели ли лекарши по едва заметной фиолетовой капле в её зрачках, что совсем недавно её язык уже касался чужой плоти.       Летиция не пела, чтобы не обострять подозрения. Ни разу с тех пор, как оказалась в клане. Ни намеренно, ни случайно. Песня не рождалась в ней, будто всё, что могло зазвучать, было завалено тоской и страхом. Она берегла клан от себя так же, как берегла себя от них.       Заплатка замурлыкала громче и плотнее прижалась к её животу, словно не замечая ни мыслей, ни опасений. Она опустила взгляд на пёструю спину и позволила себе остаться в этом мгновении чуть дольше, чем позволяла обычно.       Кошка продолжала мурлыкать, прижимаясь к её животу, и Летиция осторожно положила ладонь ей на спину, чувствуя тепло и вибрацию под пальцами.       На мгновение этого оказалось достаточно.       Старшая лекарша поднялась со своего места и подошла ближе.       Движение было спокойным, без резкости, но, когда тень легла на край подстилки, Летиция подняла взгляд — медленно, очень прямо. В этом взгляде было предупреждение, тихое и ясное, как линия горизонта перед бурей.       Рука лекарши замерла в воздухе.Ничего не сказав, старшая отступила на шаг, вернулась к очагу и снова занялась своими делами — перебирала травы, подсыпала угли, делала вид, что ничего не произошло, и не пытаясь заговорить вновь.       Молчание повисло между ними, плотное, но не враждебное.       И тогда Летиция заговорила первой.       — Ты не знаешь… — её голос прозвучал глухо, будто слова долго лежали внутри и не хотели выходить. — Что случилось здесь… тринадцать круговых лет назад? С драконьим кланом Вечного Бдения. Они жили в этих землях, ближе к Чёрному морю.       Лекарша замерла.       Она была варанаркой с серебристой, потускневшей от возраста чешуёй, плотной на скулах и висках, и по движениям было видно, что ей уже далеко за сотню, не меньше ста двадцати кругов.       — Тринадцать круговых… — повторила она медленно, словно перекладывая время в другую форму.       Летиция тихо добавила:       — В ту пору всходило Чёрное Солнце.       Лекарша резко вдохнула, подняла ладони к груди и быстро, почти автоматически сложила пальцы в старом защитном жесте. Губы её беззвучно шевельнулись — короткая молитва для отведения внимания.       — Не стоит так открыто говорить о нём, — сказала она тише, чем прежде, и посмотрела не на Летицию, а куда-то в сторону, будто проверяя тени. — Оно слушает.       Летиция чуть прищурилась.       — Боишься, — бросила она негромко, без насмешки, скорее констатируя.       Лекарша не ответила сразу. Она замерла, словно прислушиваясь не к словам, а к чему-то более далёкому, более древнему. Потом медленно подняла взгляд — не на лицо Летиции, а чуть выше, будто видела сквозь ткань шатра и дневное небо.       — По кругу бродит Алая Луна, — сказала она наконец. — Она чует кровь. Всегда чует.       Её глаза вернулись к Летиции, задержались дольше, чем следовало.       Заплатка продолжала мурлыкать, кувыркаясь на коленях Летиции и подставляясь под ее нежные руки, хватая зубами, когда та слишком долго не чесала ногтями.       Лекарша помолчала, затем всё же ответила:       — Да. Я знаю, о чём ты спрашиваешь. Тогда они ещё были здесь. Потом ушли.       Она присела ближе к очагу, подбросила в огонь сухой корень, и пламя вспыхнуло ярче.       — Далеко, — продолжила она. — На восток, к пустыням. Говорили, что у них чтото случилось. С небесными…       Слова легли тяжело.       — С имперцами? — уточнила Летиция с тревогой.       Лекарша кивнула один раз.       — Да. С теми, кто пришёл с неба. Я их никогда не видела       Она отвернулась к огню окончательно, как делают, когда дальше говорить не следует.       — Но этого клана здесь давно нет, — сказала она напоследок. — И дороги их остыли.       Кошка прижалась к Летиции ещё плотнее.       Летиция опустила взгляд. Вокруг продолжалась обычная степная жизнь — треск огня, шорох ткани, далёкие голоса за стенами шатра — и как на этом фоне внутри снова смещалось чтото тяжёлое и знакомое.       Ответ она получила.       Утешение — нет.       Некоторое время они молчали.       Старшая лекарша не смотрела на Летицию, но было ясно, что вопрос остался висеть между ними. Огонь тихо потрескивал, Заплатка продолжала мурлыкать, снаружи ктото прошёл мимо шатра, и ткань едва заметно колыхнулась.       — Зачем тебе это? — спросила лекарша наконец, всё так же глядя в огонь.       Молчание затянулось. Летиция медленно провела ладонью по спине кошки, чувствуя, как та тяжело и спокойно дышит, и только потом бросила, почти не поднимая головы:       — Мои супруги были из этого клана.       Слова легли сухо, без надрыва.       — Их больше нет.       Лекарша ничего не сказала. Она лишь чуть склонила голову, принимая сказанное так, как принимали необратимое, и какоето время продолжала сидеть неподвижно.       Потом она заговорила снова, уже иначе, не напрямую.       — Ты плохо спишь, — сказала она спокойно. — Тебя тошнит по утрам. Ты быстро устаёшь и держишься, будто всё время ждёшь удара. Иногда тело говорит раньше, чем разум.       Она повернулась вполоборота.       — Позволь мне осмотреть тебя, — попросила она мягко. —Чтобы помочь тебе чувствовать себя лучше.       — Нет, — отрезала Летиция тут же, сверкнув глазами. — Я не хочу.       Мысль об осмотре, обнажении, чужих руках вызывала почти физическое раздражение. Здесь, среди чужого клана, это казалось лишним и унизительным.       Летиция не помнила, как гибли Кайрас и Ригель. Не помнила, как оказалась в Империи. Но она не могла совладать с видением того, как пластиковая маска прижималось ко рту, а приборы пищали на фоне.       Константино сказал, что её пытались спасти. Они трогали её, касались, держали в руках ее мертвых детенышей, которых она никогда не видела.       МАМА.       Летиция сжалась, крепко зажмурившись. Чужой крик, детский, незнакомый, терзал разум. То, чего никогда не было, терзало её, как упорно она не гнала это прочь.       Лекарша не стала настаивать, словно ожидала отказа, и продолжила заботливее:       — Я не прошу доверия. Только позволения. Ты можешь остановить меня в любой момент. Я не сделаю ничего без твоего согласия, Сильвия.       Сильвия. Имя, которое она придумала, сообщила клану. Так, говорил отец, звали ее мать, белую как снег.       Лекарша помолчала еще, затем добавила:       — Если я пойму, что с твоим телом, я смогу подобрать травы и пищу так, чтобы тебе стало легче. Голод и слабость не должны быть твоим испытанием.       Летиция закрыла глаза, справляясь со звоном в ушах. Несколько долгих вдохов она просто сидела, считая дыхание, чувствуя тепло кошачьего тела у живота и тяжесть собственных мыслей.       — Быстро, — сказала она наконец. — И без лишних слов.       Лекарша жестом указала на дальнюю часть шатра, где, за расшитой ширмой из плотной ткани, было тише и темнее. Пол был устлан толстыми коврами и шкурами, прогретыми огнём, а в углу стояла низкая чаша с водой и пучки трав, связанные в узлы.       Она говорила мало.       Попросила снять только лишнее, не торопя и не глядя, отвернувшись, пока Летиция неловко справлялась с застёжками и тканями. Потом опустилась на колени напротив, не нависая, не сокращая расстояние больше, чем было необходимо.Её руки были тёплыми и сухими, с шершавыми подушечками пальцев, пахнущими дымом и травами. Перед тем как коснуться, она на мгновение задержала ладони над телом Летиции, будто спрашивая разрешения без слов.       Осмотр шёл по старым, кочевым правилам.       Лекарша касалась осторожно, уверенно, следуя не только анатомии, но и ритмам дыхания, прислушиваясь к отклику тела. Она использовала тёплое масло с настоем горьких трав, согревала ладони у углей, прежде чем продолжить, и время от времени шептала короткие формулы, больше похожие на успокаивающий счёт, чем на заклинание.       Летиция напрягалась, сжимала пальцы в складках ткани, но страх был ей чужд. Она чувствовала только усталость и раздражение от собственной уязвимости. Лекарша чувствовала это и не задерживалась дольше, чем требовалось, не искала лишнего, не задавала вопросов.       Когда всё закончилось, она аккуратно накрыла Летицию тёплой тканью, подоткнув края, как укрывают после долгой дороги.       Ни слова не было сказано, и лекарша вернулась к очагу.       Она грела молоко на медленном огне, растирала в ступке корни и семена, добавляла их по капле, прислушиваясь к запаху и цвету, ждала, пока напиток станет густым и ровным. Всё это время в шатре было слышно только потрескивание углей и дыхание.       Потом она поставила чашу рядом с Летицией. Тёплый чай с молоком пах спокойно и просто, как дом, в котором не задавали лишних вопросов.       Ни выводов, ни слов утешения, только тепло.       Летиция взяла чашу обеими ладонями и позволила себе сделать первый глоток.       — Стоило сказать мне о таком, — неожиданно ворчливо заметила старшая лекарша, не оборачиваясь. Голос прозвучал с усталой досадой привыкшей к чужим тайнам. — Мы бы иначе к тебе относились. И я, и остальные.       Летиция тупо моргнула. Она не сразу поняла, о чём речь, и это молчание повисло неловко и глупо, почти по-детски. Несколько мгновений она просто смотрела в чашу, на молочную поверхность, подрагивающую от её дыхания, не сразу понимая, о чём речь.       — О чём… — начала она и осеклась.        Лекарша вздохнула и наконец повернулась.       — Ты беременна, — сказала она просто, без торжественности и без смягчений. — Думаю, уже два полнолуния. Может, чуть больше.       Слова не сразу нашли в Летиции место. Она застыла, словно их нужно было сначала пропустить через тело, прежде чем разум смог бы догнать смысл. Сердце резко ударило в груди, потом ещё раз, слишком громко, слишком быстро.       Беременна.       На мгновение в голове стало пусто.       Мир сузился до звука крови в ушах и резкого, почти болезненного ощущения под рёбрами. Летиция медленно поднялась на лапы, всё ещё не выпуская чашу, потом поставила её на пол, будто боялась уронить.       Беременна.       Мысль не укладывалась. Не находила формы. Тело знало раньше, глубже, но разум отказывался принимать.       Летиция ломано дернулась, будто не сидела только что спокойно, словно чтото внутри толкнуло её на лапы и не позволило больше оставаться на месте. Воздуха вдруг стало мало. Она накинула плащ, поверх — верхнюю юбку, хоть и пальцы путались в тканях, как у существа, которое пыталось сбросить с себя тесную оболочку.       — Куда ты? — спросила лекарша, теперь уже настороженно.       Летиция обернулась, и её лицо озарила странная, почти безумная улыбка — слишком широкая, слишком светлая и слишком живая для этого шатра, для запаха трав и молока, для сказанных только что слов.       — Мне нужно подышать воздухом, — сказала она быстро и не стала ждать ответа, будто если задержалась бы ещё на мгновение, то рассыпалась бы прямо здесь.       Летиция выскользнула из шатра почти бегом, задела плечом полотнище, миновала край стоянки и понеслась дальше, не разбирая дороги.       Она бежала долго.       Сначала — пока не кончились костры и человеческие голоса, пока за спиной ещё оставались тени шатров и запах дыма.       Потом — пока дыхание не сбилось окончательно, а мышцы не начали гореть тупой, ровной болью. Она не останавливалась, даже когда ноги путались в высокой траве, даже когда ветер резал лицо и сушил глаза до слёз.       Степь тянулась бесконечно. Холмы сменялись ложбинами, сухая трава шуршала под шагами, гдето срывались ночные птицы, и звёзды над головой оставались всё теми же, будто она бежала на месте.       Летиция бежала, пока сердце не начало стучать так громко, что заглушало всё остальное, и пока в груди не стало больно дышать. Пока в голове не осталось ни слов, ни образов, только ритм шагов и горячий воздух, рвавшийся в лёгкие.       Степь распахнулась перед ней внезапно — пустая, широкая, равнодушная. Вскоре показался небольшой перелесок из низких, кривоватых степных деревьев, цеплявшихся корнями за сухую, растрескавшуюся землю. Ветер бил в лицо, цеплялся за плащ, путался в волосах, а сердце грохотало так, будто пыталось вырваться наружу.       Летиция вбежала в перелесок, споткнулась о корень, ухватилась за шершавый ствол и остановилась резко, как если бы её наконец догнали собственные мысли.       И тогда она закричала во все горло.       Громко, надрывно, хрипло, без слов, без формы, без попытки быть услышанной или понятой. Крик вырвался из неё целиком, смешанный из ужаса и неверия, из резкого, почти истеричного смеха и такого густого отчаяния, что от него перехватывало дыхание. Он рвал грудь, царапал горло и уходил в степь, в небо, в редкие кроны, но в этом крике было больше, чем просто звук. Он шёл на частотах сирены — пробирающих, длинных, почти бесконечных, таких, что не давали телу от них спрятаться.       Впервые за долгое время Летиция не сдерживала свой голос и не ломала его под чужие правила. Крик нёс в себе море, глубину и память, и в этом звуке она вдруг ясно вспомнила, кто она есть.       Два полнолуния.       Два полнолуния, что она шла по этой чёртовой земле воспоминаний.       Два полнолуния — одна.       Без Кайраса. Без Ригеля. Без моря. Без опоры.       Крик сорвался на всхлип, потом на второй. Плечи затряслись, и она согнулась, почти осела, упираясь ладонями в колени, задыхаясь от переизбытка чувств, от того, что в одно мгновение внутри стало слишком много всего — жизни, страха, ярости, надежды и боли.       Когда голос окончательно исчез, Летиция осталась стоять, тяжело дыша, чувствуя солёный вкус слёз на губах. Она прижала ладони к животу уже осознанно, почти судорожно, словно боялась, что это знание снова вырвется наружу.       Она всё ещё улыбалась.       И плакала — не тихо и не красиво, а так, как плакали те, кто больше не мог удерживать себя в прежних границах.