Забытые под Чёрным Солнцем: Сфорцандо

«Когда она восходит, мы рвёмся изнутри.

Мы — сосуды её пламени. Мы — звери её гимна.

Мы — жертвенный пир Красной Луны.

Когда Солнце забудет, и Пустота выдохнет,

когда Луна окрасится — миры будут переписаны заново.»

      Степь просыпалась мягко и неторопливо, как живое существо, не знавшее спешки и не признававшее тревоги. Трава поднималась после ночной прохлады, тянулась к свету, и между жёсткими стеблями уже распускались мелкие цветы — белые, жёлтые, синие, будто рассыпанные кем-то нарочно. Ветер шёл низко, касался щиколоток, колыхал ткань шатров и приносил запахи сухой пыли, тёплой шерсти и свежей воды. Клан жил, дышал и двигался в этом ритме, спокойном и уверенном, как будто мир за пределами степи не существовал.       Летиция шла между шатрами молча, в привычном мраке. Степь была к ней милосердна в последнее время: она перестала резать кожу и раздражать слух, но и домом ей не стала. Летиция принимала её как временное убежище — без любви и без благодарности. Под лапами мягко хрустела земля, цветы гнулись и выпрямлялись снова, не оставляя следа.       Между дворами уже шла привычная утренняя возня. У костров сидели варанарки, вычёсывая косы друг другу короткими гребнями, смазанными жиром, а кто-то аккуратно протирал чешую на бёдрах и хвосте тёплым маслом, чтобы она не трескалась на ветру. У одного из шатров старая самка, закутанная в потёртую ткань, ворчала на ветер, как на давнего недруга, снова пришедшего без приглашения.       У шатра лекарш стояли кувшины с водой, глиняные, широкие, с потемневшими краями, расставленные аккуратно и почти ритуально. Летиция остановилась, привычно наклонившись, и потянулась к ближайшему, чтобы переставить его ближе к входу.       — Не надо, — раздалась за спиной спокойная, низкая женская речь. Летиция выпрямилась мгновенно: одна из старших лекарш, Лейша, уже стояла рядом, держа чистые одежды в руках.       — Я не беспомощна, — огрызнулась Летиция, не оборачиваясь. — Не нужно делать мне одолжения из-за моего… состояния.       Слова вышли жёсткими и почти колючими. Даже излишне, учтя, как о ней заботились. Лейша, однако, не отступила сразу. В её взгляде не было ни укора, ни страха, только терпение, отточенное годами работы с телами, болью и чужими судьбами.       — Никто не считает тебя слабой, — ответила она мягко, опуская взгляд на живот Летиции. Он таился под темной льняной юбкой, а широкий расшитый пояс для самок скрывал и намек на округлость, — Мы просто бережём. Детенышей берегут всегда.       — Я не хрустальная ваза, — отсекла Летиция с холодной злостью, наконец обернувшись, —Я разберусь, что мне делать самой.       — Ты гостья — ты дракон, — добрее заметила Лейша, лучезарно улыбнувшись, несмотря на её злобу. — Но я поняла. Тогда просто скажи, если станет тяжело, Сильвия.       Даже имя у нее фальшивое.       Лейша взяла кувшин сама, без суеты, и отошла, оставляя Летиции пространство. Никаких приказов, никаких наставлений. Только тёплый, почти материнский жест, от которого внутри становилось не легче, а злее.       Она осталась у входа в шатёр, сжимая кулаки. Глухое раздражение поднималось в груди, смешанное с измождением. Она не планировала так надолго задерживаться в одном клане — Летиция знала, что нельзя.       Чем дольше она здесь, тем в большей опасности и она, и кочевники. Большие города, капюшоны, фальшивые личности, вот каков должен быть ее удел, а не клан, где каждый был на виду. Изображения имперцев улавливали её настоящую внешность, а другие ее различали частично, но не настолько, чтобы не узнать. Сирена, пришедшая к варанарам, а не к своим, уже была гульче набата.       А кочевники к ней прониклись — очевидно, лекарша не скрыла положение Летиции, и разнесла весть по всему клану. Её кормили чуть лучше других, уступали дорогу, смотрели дольше обычного. Взгляды стали добродушными, тёплыми, иногда даже радостными, как будто само её присутствие означало продолжение, жизнь и будущее.       Она не чувствовала в себе ничего из этого.       Беременность была не светом и не обещанием. Она ощущалась тяжестью, чужой отметиной, напоминанием о том, от чего она бежала. Тело менялось, тянуло внизу живота, иногда накатывала слабость, и от этого злилась она ещё сильнее. Не на клан, только на себя и на то, что не могла вырвать это из себя одним решением.       Это было не вовремя, это было некстати. И это было решительно не от того, от которого она когда-нибудь хотела теперь. Летиция даже не могла почувствовать что-либо. Ни горести, ни счастья. Беспробудная, одинокая жизнь. Что, если она проживет столько же, сколько отец? Те же три тысячи лет. Достаточно ли этого, чтобы забыть?       Но было и глупым отрицать, что о себе позаботиться она могла дурно. Она плохо спала, утрами её тошнило, а порой встать с лежанки было невыносимо. Летиция ни на кого не желала надеяться — но было очевидно, что полноценно охотиться она пока не могла. Лекарши постоянно кружили вокруг, намереваясь то покормить, то подвязать живот.       В степи смеялись детеныши. Двое тянули между собой старую верёвку, споря, кому она достанется, третий пытался выменять у них обгрызенную кость, доказывая, что она «лучше». Один из старших рявкнул на них лениво, больше для порядка, чем всерьёз, и спор тут же сменился новым, таким же бессмысленным и живым.       Летиция сделала шаг в сторону, пропуская двух самок, которые несли корзины с травами. Те посмотрели на неё быстро и уважительно, не задерживаясь, но в этих взглядах снова было то же самое — бережность, почти трепет.       Это злило больше всего. Она не была достойной ничего из этого.       Раздражение не спадало, оно тянуло за собой мысль, от которой она пыталась уйти с самого утра. Летиция вздохнула, прежде чем нырнуть в проход палаты лекарш.       Внутри было полутемно и тепло. Очаг тихо потрескивал, над ним на низкой треноге низко и чуть криво висел котёл с заметной трещиной сбоку, закопчённой и старой, в котором варился травяной чай. Его давно могли заменить, но этот варил настои лучше других, и потому никто не трогал его. Запахи были густыми и сложными: горечь корней, сладость сушёных цветов и дым. Двое лекарш сидели у огня, переговариваясь вполголоса. Одна из них, Таэрна, — та, кто сообщила Летиции о беременности — держала в руках деревянную ложку и помешивала настой задумчиво.       Они обернулись одновременно, едва Летиция переступила порог, с искренним удивлением и вопросом в глазах.       — Мира и покоя, Таэрна, — произнесла она ровно, не присев и не приблизившись к ним, — Как я могу избавиться от беременности?       Очаг треснул громче обычного, и на мгновение в шатре повисла тишина.Лекарши обменялись коротким взглядом. Таэрна отложила ложку и повернулась к Летиции всем корпусом.       — Ты сирена. Вы, наверное, иначе к этому относитесь, — начала она строго, не повышая голоса. — Но у нас так не делают без крайней нужды. Это большой грех, и Боги не забудут этого.       Лейша столь уверенной в суждениях старшей не была, но молчала, боясь вступиться.       — Травы есть, — продолжила Таэрна, — Есть способы, которыми пользуются варанарки. Я не знаю, поможет ли это тебе.       — Сколько ты носишь? — все же вступила Лейша, заговорим с ней голосом ласковее, и пересев поближе. — Это важно. У тебя начал появляться живот, я видела?       — Около четырёх циклов с половиной циклов, — сказала Летиция, прежде чем успела подумать.       Обе лекарши посмотрели на неё внимательнее, и она уловила эту тень сомнения. Летиция сжала губы.       — Четырёх с половиной полнолуний, — поправила себя она. — Я провела с вами три полнолуния.       —Ты скоро почувствуешь биение его сердца, — сказала наконец Таэрна. Она осудительно поджала губы — она была чутка, но и прямолинейна, и не могла скрыть своего настоящего отношения. — Можешь умереть. Хорошо подумала?       — Моя жизнь сейчас не лучше, — огрызнулась раздраженно Летиция, не сдержавшись и закатив глаза. Она отвыкла от чужих наставлений: а лекарши опекали ее все три цикла, словно киты теленка, — Так что?       — Есть горная полынь, — сказала Таэрна, шумно выдохнув и усаживаясь удобнее. Другого ответа, видимо, она и не ждала. Заплатка, все эта время сидевшая рядом, гулко мурлыкнула, чувствую не одухотворение хозяйки, — Она сильная. Если выпить настой в нужной дозе, тело отталкивает то, что ещё не укоренилось. Но она жжёт внутри не менее полнолуния. Кровь пойдет.       — Кудра-корень действует дольше. — возразила ей Лейша, — Он раскрывает матку, вызывает спазмы, иногда боль, иногда только слабость. На молодых самках работает почти всегда. На сирене….       — Мы все равно гадаем, какая разница? — потерла серебристую чешую на переносице Таэрна, — Есть змеиный цветок. Он быстрый, почти резкий, действует через кровь. Сердце уходит в скачку, руки дрожат.       — А ещё настой жёлтой вербы, — сказала Лейша. Она помешала чай, глядя внимательно на Летицию. — Его дают, когда срок мал. Он мягкий, самый мягкий из всех. Иногда хватает одного дня, порой нет.       — Как мертвому припарка… у сирен плохо заметна беременность, а она не знает точный срок. — едко отозвалась Таэрна, — Детеныш уже со скелетиком, а ты ей о вербе…       Лейша нахмурилась, ткнув наставницу в бок — та от возмущения хотела взвиться на молодую, но и сама осеклась. Летиция, смотревшая мрачно, оптимизма не добавляла. В шатре снова воцарилась плотная тишина.       — Подумай, — попыталась Лейша звучать заботливее, — И помолись своим богам. Или нашим. Неважно, кто услышит первым.       Летиция усмехнулась коротко и сухо, и зашлась в хриплом, каркающем смехе. Губы сами растянулись в улыбке, а клыки обнажились, и плечи затряслись. Лекарши покосились на неё с настоящей тревогой.       — Богам, — повторила она в насмешке, — У сирен нет богов. Есть только мы сами.       Кайрас лежал неподвижно, и кровь катилась по его безжизненным губам, тёмная и густая, почти чёрная. Под беззвездным сухим небом и под звездами что никогда больше не горели в их честь. Он смотрел на неё в последний раз ясно и прямо, без мольбы и без веры, как смотрят те, кто уже понял, что никто не придёт. Ни бог, ни чудо, ни ответ.       Будто весь мир, любивший их, оглох навсегда.       Она билась, пытаясь вырваться, царапала, кусалась, но её уже тащили прочь, и тело Кайраса и Ригеля незаметно исчезали в чёрном сиянии, которое Чёрное Солнце разливало по земле, пожирая по крупицам.       Летиция подняла взгляд. В нём теперь было больше яда, чем усталости.       — Мой муж молился вашим богам, — продолжила она. — Исправно, с верой. И куда это его привело?       Лекарши не перебили.       — А второй, — добавила она тише, но жёстче, — Этих богов отрицал, но и ему они тоже не помешали.       Тишина сгустилась, давя на плечи и спины. Летиция развела руками, ощущая под кожей пустоту, которая давно перестала болеть и стала частью неё. Или уже болела не так, как в первые мгновения, когда память о ее семье вспыхивала каждый миг.       — Так где же они? — усмехнулась она. — Ваши боги?       — Они для каждого свои, — устало заметила Таэрна, поглаживая кошку. Явно оскорбленная, она все же сдержалась, сказав поучительнее: — Иногда это имена, порой память или долг. А иногда — просто надежда, за которую держатся, когда больше не за что.       Она чуть наклонила голову.       — Ты можешь не звать их. Это тоже путь.       — Удобный путь, — Летиция коротко выдохнула. Грудь сжало, словно она слишком долго держала воздух в лёгких. Почти рассмеялась, но повторный смех вышел обломанным, как звук, которому не дали родиться, и сипло продолжила: — Когда боги всегда где-то там. В памяти. В долге. В словах. Когда они никогда не здесь.       Летиция перевела взгляд на очаг. Огонь горел ровно, уверенно, пожирая дрова без сомнений и обещаний. Он никого не спасал и ни перед кем не оправдывался, просто делал то, для чего был создан.       — Их никогда нет там, где кровь, — продолжила Летиция. — Где тело рвётся, потому что больше не может иначе. Где умирают не красиво, не правильно, а по-настоящему, когда даже имени в памяти не осталось. Ни имени, ни клана.       Её фиолетовые глаза обвели комнату. Лейша поёжилась под звериным взглядом, крепче сжала свою чашку чуть ли не до треска. Таэрна, впрочем, казалась не впечатленной.       — Если это и есть боги, — сказала Летиция грубее, — То им слишком удобно. Стоять в стороне и смотреть, как живые делают всю грязную работу.       Она замолчала, прислушиваясь к собственному дыханию, к тому, как сердце бьётся ровно, упрямо, без молитв и знаков.       — Я не могу больше ни на кого надеяться, — сказала она наконец. — Я уже знаю, что бывает, когда так делаешь. К черту. И вас, и ваших богов.       — Ты лжешь и себе, отрицая всякую веру, — тем же безмерно спокойным тоном заметила Таэрна, — Ты смотришь на мир так, как смотрят те, кого коснулось Чёрное Солнце.       — Все знают, что оно существует, — отозвалась Летиция, не совсем понимая. К чему она? — Как знают о Красной Луне. Это не делает их богами. Но если ваши боги позволяют им искажать мир, калечить судьбы, ломать целые народы, значит, они либо бессильны, либо равнодушны.       — Наши боги реальны, — так же настойчиво продолжила Таэрна, — Они не скрываются и не требуют слепоты, но они не спасают от всего. Они — часть мира, а не его защита. И Чёрное Солнце, и Красная Луна тоже часть мира. Не боги, как ты сказала, и не наказание. Силы, которые существуют независимо от того, нравятся они нам или нет.       Летиция отвернулась, чувствуя, как раздражение снова поднимается, горячее, плотное, как волна под кожей.       — Красная Луна близко, — все же, доля осуждения промелькнула в голосе Таэрны, — Ты стала резче и вспыльчивее. В такие ночи море сходит с ума.       Летиция остановилась у выхода. Несколько мгновений она молчала, прислушиваясь к собственному дыханию. Иногда ей казалось, что слух стал чересчур острым. Она слышала шорохи в траве на расстоянии, на котором раньше их не замечала. Это раздражало, как зуд под кожей.       Вечерами небо становилось странно мутным, словно кто-то проводил по нему тонким слоем красной пыли.       — Дело не в Луне, — сказала она наконец. Она повернула голову вполоборота, и в голосе прозвучала усталость, почти насмешка. — А в моем дрянном характере. Он у меня был таким и до Луны, и до Солнца.       Она вышла из шатра, не оглядываясь, и даже не поблагодарив. Воздух снаружи был шире и суше, резал лёгкие степной пылью и ветром. «Ты не варанарка, ты сирена, мы не знаем». Вывод, что ей было нужно делать, был очевиден.       А видеть сирен не хотелось абсолютно. Не сейчас. Не потому что Летиция ненавидела их или отвергала, а потому что не было ни подходящих слов, ни эмоций. Слова казались либо бесконечно острыми, либо пустыми, и оба варианта были невыносимы.       Но Летиция не хотела и быть беременной среди варанаров даже временно и в безопасности. Их забота давила, их ровная, устойчивая жизнь подчёркивала её разлад, и внутри нарастало ощущение, что она занимала не своё место, дышала не тем воздухом. А тело, предательски, тянуло в другую сторону.       Инстинкт звал обратно к стае. Как глухое, тянущее чувство под кожей, знакомое до боли. Летиция ощущала сирен нутром, очень далеко, за морями и слоями мира, но так ясно, будто расстояние ничего не значило. Это было не воспоминание и не тоска, а связь, от которой было невозможно избавиться.       Её тело помнило своего патриарха. Помнило глубже слов, глубже разума. И вместе с этим приходила другая мысль, горькая и стыдная.       Отец предупреждал её. Не играй с сухопутными. Они живут иначе. Они не наши. Тогда Летиция слушала и не верила. Ей казалось, что отец просто стар, что он устал, что он видел опасность там, где есть только выбор. И где она теперь?       Стыд поднялся в груди, тяжёлый, как глубинное течение. Она не хотела идти к отцу еще больше. Не потому что боялась его гнева — отец никогда не гневался так, как другие, — а потому что Летиция не знала, кем он теперь для неё был. Отцом или патриархом?       Сирены уходили, и это было естественно. Они покидали родные воды на десятки лет, исчезали за пределами известных течений, меняли стаи, миры, судьбы, и всё равно оставались частью одного целого. Никто не ждал объяснений. Никто не требовал возвращения. Связь не измерялась расстоянием.       Но с ней всё было иначе.       Время для неё пошло странной спиралью. Десять лет, пятнадцать, уже почти двадцать. Для сирены это было немногим, миг между приливами. Но её прежняя жизнь теперь казалась далёкой, почти недостижимой, как будто принадлежала кому-то другому. Как вышло, что четыре полнолуния она слонялась по этому чужому, невыносимому миру, и так и не пришла ни к чему? Васаат был там. Те же воды. Те же скалы. Та же стая. Всё осталось прежним.       Кроме неё.       Летиция застряла между мирами, не принадлежа ни одному полностью. Слишком изменившаяся для прежней жизни. Слишком чужая для новой.       Горло вдруг сжалось само по себе, без предупреждения. Из глубины груди поднялся звук — тонкий, прерывистый писк, почти неслышный, как зов потерявшегося детёныша тюленя. Он вырвался прежде, чем она успела его остановить, мягкий, беспомощный, чужой её нынешнему голосу.       Летиция резко втянула воздух, подавив его на полузвуке. Челюсть сжалась до боли. Она оглянулась, хотя рядом никого не было, и сердце на мгновение забилось быстрее, чем следовало.       Она не издавала таких звуков уже много лет.       Она не хотела, чтобы он смотрел на неё своими древними, спокойными глазами и видел всё без слов.       Её не делали своей слова «сестра» и «ты дракон». Её мужья были драконами, это была их культура, их родичи. Этот клан, передышка в нем, были не большим, чем пустой жаркий полдень. Всё менялось. Единственное, она больше никому не могла подставить спину.       Константино говорил ей, что нельзя повернуться спиной даже к другу. Летиция тогда улыбалась, замечая, что он больше не на фронте. А Ригель, так повернувшись к нему спиной в храме, получил копье под ребра, убившее его.       Сирены не предают. Сирены пожирают. Сирены защищают. Сирены остаются своими до конца.       Инстинкт не ошибался. И сколько бы она ни отворачивалась, тело уже знало, куда ей придётся вернуться.       Она остановилась, потому что впереди снова раздался смех.       Детёныши варанаров носились между шатрами, не зная усталости. Один упал, поднялся сам, отряхнулся с достоинством, будто падение было частью игры. Другой подбежал к старшей самке и что-то быстро заговорил, размахивая руками, и та слушала, кивая серьёзно, как будто это действительно имело значение.       Летиция смотрела на них молча.       Травы травами.       Она могла выпить настой. Могла заставить тело избавиться от того, что росло в ней. Могла остаться здесь ещё на одно полнолуние, на два, позволить им заботиться, позволить этому миру принять её временно.       Но это ничего не меняло.       Она была одна.       Потерянная в этих бесконечных зелёных полях, под этим чужим небом, среди существ, которые не были её кровью и никогда не станут.       Ей нужно к отцу.       Не потому что она была слаба, не потому что искала защиты, а ведь только там существовал мир, в котором она не была чужой по самой своей природе.       Ригель убеждал её. Кайрас говорил об этом, что, если всё рухнет, если она останется одна, у неё всё равно будут сирены. Что стая не исчезает, а связь не рвётся, даже если кажется, что всё потеряно.       Он был прав.       И всё же Летиция сжала кулаки, до крови оцарапав себе ладони.       Она не отступится.       Ни перед Константино, ни перед судьбой, ни перед тем, что росло в ней.       Чем больше она бежала от себя, тем больше он торжествовал, а Летиция больше ни в чем не собиралась ему проигрывать.       Даже, если он умер.       

.***

      «Сверкающий Аметист» был один из старых домов Облачных Пределов, где отдыхали и заключали сделки те, кому принадлежали утёсы, ветра и пути между ними. Здесь не задавали лишних вопросов, и сюда не приходили те, чьё имя не имело веса.       Высокие потолки терялись в полумраке, где переплетались тонкие цепи светильников, державших в чашах густое, тлеющее масло. Воздух, тяжелый от насыщенных ароматов, тягучих и дорогих — масло чёрного мирра, тёплая смола венгрового дерева, сладкий дым ясноцвета, терпкие ноты вина и кожи — давил на лёгкие. Всё дышало богатством, уверенным в собственной вечности, а за тонкими резными перегородками слышались чужие голоса, смех, низкий бархатный звук струнного инструмента, звон бокалов, приглушённые стоны и шорох тканей.       Драконица сидела в самом сердце этой комнаты, на широком диване, утопающем в подушках цвета ночного сапфира и тёмного золота. Ткани стекали с её тела сложными слоями, полупрозрачные и переливающиеся, закреплённые тончайшими застёжками из чёрного металла. Её плечи были открыты, и кожа отливала глубоким, почти обсидиановым блеском, а чешуя, проступающая вдоль ключиц и вниз по рукам, мягко отражала свет лампад, как поверхность спокойного озера ночью. Рога поднимались из её волос плавной, совершенной дугой, украшенные цепями и тонкими подвесками, каждая из которых тихо звенела, когда она двигалась.       Двое драконов сидели напротив, и только карты и кристаллы на дубовом столе разделяли их. Высокие эльфы с серебряной кожей и тонкими лицами лежали у их лап. Один из них лениво перебирал пальцы драконицы, другой держал бокал, поднося его ближе, когда она едва заметно поворачивала голову. На столах стояли блюда с фруктами, разрезанными так искусно, что они напоминали цветы, чаши с густым вином цвета крови старых звёзд, тонкие ножи, украшенные резьбой, и свитки, перевязанные лентами. Она слушала вполуха, её пальцы лениво скользили по шее эльфа, вздрагивавшего от каждого прикосновения, словно его тело не принадлежало ему самому. Она не улыбалась, но уголки её губ были чуть приподняты, выражая почти невидимое удовольствие от самого факта существования.       Двери открылись без стука.       Вошедший в мгновение нагнулся почти до пола. Он остановился у входа, высокий, с чешуёй цвета старого железа. Одетый в простую темную мантию без украшений, он смотрелся бледно и скромно на фоне присутствующих, но все лица тут же обратились к нему.       — Госпожа Грандмастер Ониксалтар, — произнёс вошедший ровно, не поднимая взгляда. — Лорд Мусцида. Мастер Мирцам.       Лорд Мусцида ленно приподнял бокал в ответ без улыбки. Вблизи его чешуя отливала густым винным оттенком с тёмными, почти чёрными прожилками, как старый гранат, а вдоль скулы тянулся тонкий серебристый шрам, давний и аккуратно заживший. Его рога были широкими у основания и уходили назад плавной дугой, отполированные до мягкого блеска. Эльфы замерли. Мурцам, сидевший ближе к свету, как и подобало старшему мастеру гильдии, даже не оторвался от чертежей. Его тёмная чешуя была испещрена тонкими линиями старых ожогов, не уродовавшими, а отмечавшими ремесло, а пальцы нетерпеливо постукивали по столу.       Ониксалтар слегка повернула голову. Её взгляд скользнул по нему лениво, но на мгновение остановился. Почти незаметно.       — Каффа, — произнесла она приветственно-довольно, и убрала бокал от губ, вдруг осведомившись хмуро: — Чтото случилось?       Это не был вопрос, но Ониксалтар уже приосанилась, выпрямив спину, и в её неподвижности появилось внимание. Каффа был её любимым помощником и лучшим посыльным во всех Облачных Пределах — и он никогда не приходил с пустыми новостями. Каффа любил слушать.       Она смотрела на него ещё мгновение.       — Заседание старших мастеров гильдии ещё не окончено, — заметила она. Ониксалтар, как Грандмастер гильдии артефакторов Облачных Пределов, и как та, благодаря чьей воле существовали многие из предметов, определявших силу этого мира, задумчиво наклонила голову.       Это тоже не был вопрос.       — Нет, госпожа, — Каффа поднял голову ровно настолько, чтобы встретить её взгляд, и только после этого заговорил. Голос его был низким и, лишённым суеты, без извинения за прерванное заседание, — Я покинул его по требованию лорда Сиррахклаза.       Только после этого он сделал шаг вперёд.       — Он сообщил, что в Штормовые Земли прибыли небесные варанары и спрашивали о сирене. — Только теперь в руке Каффы появился свиток, который он держал всё это время скрытым складками мантии, — Говорят, она убила кого-то из них. Важного.       Пальцы Ониксалтар остановились. Эльф рядом с ней замер, не смея дышать. Каффа протянул свиток обеими руками, и она взяла его без спешки. Черные когти легко разрезали печать с тонким звуком разрываемого воска, растворенного в шуме комнаты. Она развернула пергамент и внимательно вгляделась в изображение.       Красивое лицо.       Перламутровосиреневая чешуя вдоль скул и висков была прорисована с почти болезненной точностью, мягко улавливая свет, словно даже краска не могла скрыть её внутреннего сияния. Янтарные глаза с тонкими золотыми искрами смотрели прямо вперёд, спокойные и ясные, с той врождённой уверенностью хищника, который знал своё место в мире. Волосы, густые, чернильносиние, спадали тяжёлыми волнами. За спиной сирены виднелся край сложенного крыла, тёмносинего, с серебристыми прожилками перьев.       Ониксалтар задержала взгляд на глазах.       Золото.       Не бирюза, не сирень, не тёплый свет насыщенной крови. Чистое золото, с едва заметными искрами глубже радужки. Она смотрела дольше, чем следовало.       Странно.       Голодная сирена не могла сохранить такой цвет. После охоты их глаза темнели, наполнялись тяжёлым, густым оттенком, почти багряным. Эти же были светлыми и спокойными.       Значит, она давно не охотилась.       — Были ещё пояснения? — осведомилась Ониксалтар, проведя рукой по нарисованным пухлым губам. Даже изображение, лишенное магии сирен, манило.       — Да, госпожа. — отозвался Каффа, — Небесные назвали сирену дикой и крайне опасной. Они просили не предпринимать попыток захвата без согласования.       Он сделал короткую паузу. Ониксалтар едва заметно наклонила голову, всё ещё глядя на изображение.       — Они сообщили, что сирена нужна живой. И не раненной ни в коем случае. — добавил Каффа. Тон его голоса не изменился, но смысл был очевиден. — Они намерены обсудить награду. Они полагают, что она скрывается среди варанаров. Небесных много, и они сильно обеспокоены. Привезли следопытов… лорд Сиррахклаз опознал эмблему черного глаза.       Её губы дрогнули.       — Идиотизм, — разочарованно выдохнула Ониксалтар. Теперь она подняла взгляд. — Сирен всегда тянет к своим. Да и раз беспокоятся, то она важна. А они любят умных… кто умер?       — Лорд не уточнил, — учтиво заметил Каффа, — Он не силен в нашивках имперцев. Но передал, что это были бывалые воины, лишнего они не болтали. Были раздражены, когда Лорд попытался расположить их к себе, у него на ночлег не остались. И запомнили, когда гонец от Лорда выскакал из Штормового Предела, остановили, спрашивали, кому послание.       — А гонец? — недовольно заметил Лорд Мусцида, сжав подлокотник кресла.       — Гонец сослался на распространение портретов в других городах-государствах, и показал данный рисунок. Послание от лорда было устным, — Каффа кивнул, — Небесные сказали, что разберутся сами. Это их проблема, но они заплатят золотом за наводки.       — Сиррахклазу надо внимательно подбирать слуг, — заметила Ониксалтар, почти издевательски ласково.       Портреты не пересылали так легко. И уж точно не до того, как Совет Одиннадцати получил собственное извещение.       Если гонец поспешил — значит небесные держали кого-то подле себя, хватали его за руку, когда увидели рисунок, и требовали знать, кому он направляется. Они боялись утечки. Страх — плохой советчик, но отличный источник сведений. Сирена сделала что-то невообразимое, заставив их так всполошиться.       — Сиррахклаза гораздо больше беспокоят пиры, охоты и ветра под парусами, чем здравый смысл, — произнёс Мусцида ровно, но в этой ровности звенел холод стали. — Он всегда слышал шторм, но никогда не слышал рассудка. Он живёт так, будто мир всё ещё держится на удаче и громком голосе.       Ониксалтар чуть приподняла подбородок. Это был жест, который она не успела сдержать, и Мусцида заметил. Его взгляд стал ровным и внимательным — слишком.       — И всё же, — произнёс он лениво, — странно. Один из старших лордов пишет именно вам. Не Совету, не своим мастерам… вам.       Пауза была длинной и густой.       — Он редко делает что-либо без пользы для себя. Или без… особых побуждений.       В его голосе не было прямого обвинения, только сухая констатация факта, но этого было достаточно, чтобы в воздухе появилось второе дно. Он слегка наклонил голову.       — Раз уж вы получаете послания лично… — продолжил Мусцида, уже тише. — Надеюсь, у вас с ним нет тех связей, из-за которых драконы начинают думать не теми частями тела.       Он слегка повернул бокал, наблюдая, как густое вино стекает по стеклу. И пока его слова расставляли акценты, не нуждающиеся в подтверждении, Ониксалтар оставалась неподвижной, как статуя из чёрного стекла, но тонкие детали выдавали больше, чем любые возражения. Её пальцы — до этого лёгкие, уверенные — нервно скользнули по трубке из морёного стекла. Она опустила взгляд на мундштук, как будто проверяла, не треснул ли материал, хотя ничего подобного не могло случиться.       Рядом у её лап эльф, до этого любовно прижимавшийся к её бедру, едва заметно поднял голову. Она не посмотрела на него, но отодвинула колено ровно на толщину пальца. И лишь на миг — такой короткий, что Мусцида мог бы его не заметить, если бы не хотел — её губы утратили уверенную мягкость. Не сжались, нет. Просто исчез тонкий изгиб удовольствия, который был её естественной маской в «Аметисте».       Ониксалтар протянула свиток через стол.       — Мой муж умер многовато лет назад, чтобы звезды меня осудили, — произнесла она, чуть повернувшись к нему. Лорд Мусцида подался вперёд. — Посмотри лучше на красавицу.       — Яркая, — произнёс он негромко, почти одобрительно. Он прищурился, наклоняя пергамент ближе к свету, будто позабыв о прошедшей перепалке, — Коралловая, наверное. Видите, как переливается? Как опал… но расцветка странная. Те обычно красные, розовые, рыжие… эта приметная. Темновата будет.       Он перевёл взгляд на глаза сирены и чуть усмехнулся краем губ.       — И молодая… хотя это ничего не значит, — добавил он, возвращая взгляд к Ониксалтар. — Они и через триста лет выглядят так же. Но не матриарх, это точно. Мягковата.       Он задержал свиток ещё на мгновение, прежде чем вернуть его Ониксалтар, но та перевела взгляд на молчавшего за расчетами Мирцама. Её рука разошлась в приветственном жесте.       — Мир, взгляни и ты, — пророкотала Ониксалтар. Тот поднял голову не сразу. Его пальцы всё ещё лежали на раскрытом свитке расчётов, где линии артефактной матрицы пересекались под углами, невозможными для природного мира. Мирцам не воспротивился, поднялся из-за столика с артефактами, где тлели кристаллы-нагреватели, испускавшие красноватый свет, напоминавший жар под кожей дракона перед выдохом.       Он посмотрел — сначала поверхностно, как смотрят на любую новую поверхность. Его взгляд скользнул по контуру лица, по изгибу крыла, по волосам, по глазам, не задерживаясь, не погружаясь. Он не прищурился, как лорд Мусцида, не приблизился.       Он просто смотрел, и затем отвёл взгляд.       — Грандмастер, я хорош в артефактах. В формах, которые не лгут о своей природе. В материи, которая подчиняется законам, если знать, как их спросить. Но это…— пауза была короткой, но достаточной, чтобы стать ответом ещё до слов. Мирцам снова посмотрел на пергамент, уже иначе. — Это для меня просто красивое чудовище.       В комнате стало тише, хотя звуки живого дома в дали не исчезли. Переговоры, звон посуды, звуки бубнов и лютен, озорные вскрики.       Мусцида усмехнулся громче обычного — Ониксалтар поддержала его ухмылкой, но повернула свиток к себе.       — Справедливо, — усмехнулась Ониксалтар, — Резок, как драконье стекло, Мир. Оставьте нас, мальчики, ладно? Нам нужно еще поговорить.        Эльфы исчезли мгновенно и бесшумно, затерявшись в складках портьер. Мирцам поднялся первым, склонив голову сначала перед лордом Мусцидой, а после перед ней, и покинул комнату, не поднимая взгляда. Каффа его действия повторил, удалившись незаметной тенью.        Мусцида же остался сидеть в бархатном кресле напротив. Члену Совета Одиннадцати, одним из тех, кому принадлежали сами Облачные Пределы, никогда не предлагали уйти первому — тем более, из собственного крыла в «Сверкающем Аметисте».       Двери затворились, и шум мира снова стал далёким.       Некоторое время Ониксалтар просто смотрела на изображение, её пальцы неподвижно держали пергамент. Затем она потянулась к длинной трубке, по-прежнему лежащей рядом, и зажгла её от лампад.       Где-то за перегородками раздался смех, приглушённый толстыми тканями, затем низкий звук струны, проведённой лениво и уверенно. Кто-то прошёл по коридору, и тяжёлые шаги отозвались в полу, почти незаметно. В соседней комнате мягко зашуршали подушки, послышался негромкий голос, затем раздался невнятный ответ. В их комнате было тепло. Лампа рядом потрескивала, масло стекало по фитилю. Ониксалтар ещё смотрела на пергамент, когда Мусцида пошевелился, откинувшись чуть глубже в кресло.       И только потом Мусцида сказал:       — Мне не нравятся рыскающие небесные. — Его голос был мягким, но в этой мягкости чувствовалась тяжесть старых утёсов, которые знали шторм по имени. Мусцида продолжил, проводя пальцем по краю бокала, будто чертя круг защитного заклятья. — Они ходят по нашим землям так, будто остались здесь хозяевами, а не беглецами.       За перегородками снова прошёл кто-то, и Мусцида чуть приподнял голову, прислушиваясь.       — Вынесешь это на Совете? — предложила ему вкрадчиво Ониксалтар, не убирая пергамента. — Хорошо бы им собраться до Красной Луны. До того, как…       — Когда нужно — тогда и соберутся, — оборвал её Мусцида, не дослушав. —Совет соберётся тогда, когда решит Совет, и уж точно не потому, что небесные потеряли одну из своих.       Он поднялся, и его рога на миг задели подвеску светильника, отчего та тихо звякнула, нарушив идеальную симфонию комнаты.       — Но я скажу гвардии, — добавил он, — Иноземцы ходят по земле, которой не владеют.       «Сверкающий Аметист» жил своей довольной жизнью вокруг них, идущей по бесконечному кругу, где каждая фигура постепенно возвращалась на свое место.       Ониксалтар сделала ещё один вдох и снова посмотрела на лицо сирены.       — Интересно-то как…— губы Ониксалтар чуть изогнулись, и впервые за весь вечер её взгляд стал по-настоящему живым. Она выдохнула, и дым обвил её рога, её плечи, её глаза.       Теперь вечер действительно стал интересным.       

****

      Летиция нашла шатёр Ведущего без труда — стоящий выше остальных, на небольшом пологом холме, где ветер был свободнее и суше, а длинные тканые ленты тянулись от кольев к земле, хлопая на ветру. Маленькие вплетенные костяные подвески, обточенные ветром и руками, стучали друг о друга, переплетясь причудливыми узлами.       Летиция остановилась у входа. Степь вокруг жила своим вечерним ритмом. Где-то за шатрами ржали лошади, лениво перебирая копытами. Ветер тянул запахи дыма, горячего жира и сухой травы. Детёныши всё ещё носились между кострами, но их голоса становились тише, словно день постепенно складывал крылья.       Она откинула полог.       Внутри шатёр оказался просторнее, чем казался снаружи. Пол был устлан толстыми войлочными коврами, на которых лежали низкие сундуки и кожаные подушки, у очага стоял тяжёлый медный котёл, от которого поднимался густой аромат бульона и трав. Свет от огня ложился на стены мягкими колеблющимися полосами. Ведущий же сидел у низкого стола, и огрубевшие руки перебирали ремни упряжи, двигаясь привычно, проверяя каждую петлю. Рядом с очагом его супруга раскладывала чаши из тёмной глины почти бесшумно. Лицо её пересекали тонкие алые татуировки, начинавшиеся у висков и спускавшиеся по скулам к шее, и подобно тянувшиеся по рукам, переплетаясь на запястьях и ладонях. Легкая ткань, натянутая между её рогов, спускавшаяся до самой земли мягкой вуалью, не скрывала её лицо, но колыхалась за спиной, как длинный шлейф ветра.       Ведущий поднял голову, когда Летиция вошла. Он смотрел на неё несколько мгновений, будто уже знал причину её прихода. За его спиной у стены стояли сложенные седельные мешки, перевязанные кожаными ремнями. Рядом лежали свёрнутые шатровые шкуры и длинные жерди, уже очищенные от коры. Клан собирался в дорогу — не сегодня, но скоро.       — Я подумал, ты придёшь скоро, драконья сирена, — сказал он.       — Мне нужно уехать, — впрочем, быстро пояснила Летиция. Широким жестом ее пригласили присесть у очага, чему она не сопротивлялась.       Ведущий не ответил сразу. Он отложил в сторону ремень, который держал в руках, и вытер ладони о ткань на коленях. Ремни были новыми, ещё пахнувшие выделанной кожей и дымом.       — Ты и так задержалась дольше, чем собиралась. — подытожил он.       — Намного дольше, — не стала отрицать Летиция.       Огонь размеренно потрескивал. Снаружи прошёл ветер, и подвески у входа снова звучно зазвенели, отдававшись эхом. Гдето дальше хлопнула шкура шатра — её снимали с кольев, проверяя перед дорогой.       Ведущий внимательно посмотрел на неё.       — И легче тебе не стало.       — Нет. — отвела она глаза, — Но я сама виновата. Мне пора двигаться дальше.       Супруга Ведущего подняла голову от чаш и долго посмотрела на Летицию — особенно долго вгляделась в похудевшее лицо, в синяки под глазами, в прокушенную губу.       — Тебе нельзя верхом, — лишь сказала она спокойно, переложив чаши.       — Мне нужно. — возразила Летиция, покачав головой.       — «Нужно» не всегда значит «можно». — сощурилась та. Внимательная и острожная, она вела клан с супругом не менее уверено. Настойчивая в доброте и правильности, она сглаживала острые углы, давая супругу минуту размышлений.       — В моём случае значит, — вдруг огрызнулась Летиция, и перья на её висках дрогнули, — Я решила. Мне пора.       — Упрямая. — Ведущий фыркнул беззлобно. Он поднялся, и его рост оказался больше, чем казался, когда он сидел. Он шагнул к пологу и на мгновение выглянул наружу. В лагере уже разводили вечерние огни, несколько юношей вели лошадей к длинному верёвочному загону, а детеныши собирали разбросанные днём деревянные игрушки. Всё выглядело обычным, но в воздухе уже чувствовалась та собранность предстоящего перехода.       Он вернулся.       — Если уходить, то не пешком. Лошадь мы дадим, и припасы тоже.       — Я не хочу вас… — Летиция мгновенно покачала головой, но прикусила язык. Слова, которые она была готова произнести, застряли в глотке.       Она не произнесла этого вслух, но Ведущий все понял.       — Мы не такие бедные, как выглядим, а наш удел не в золоте и шелках, — Он фыркнул громче и усмехнулся, подняв руку и лениво указав в сторону стоянки. — У нас по четыре лошади на каждого.       Супруга усмехнулась у очага.       — Иногда пять, — добавила она.       Летиция почувствовала, как неловкость поднимается к лицу. Она отвела взгляд, рассматривая ковры под лапами.       Снаружи снова донёсся запах жарящегося мяса.       — Уезжать на пустой желудок дурная примета, — сказала она мягко. Летиция уже собиралась отказаться в очередной раз, но та добавила: — Сегодня режем ягнёнка.       Летиция замерла.       — С рисом, — спокойно добавила варанарка, перекладывая чаши. — И листьями в соусе.       На мгновение во рту пересохло, а тело отозвалось быстрее мысли. Запах мяса, горячего жира и трав вдруг стал слишком отчётливым. Полупустой желудок, после утренней тошноты, предательски сжался.       Она ненавидела себя за эту реакцию.       Кайрас любил готовить так ягнёнка.       А Ригель всегда говорил, что листья в соусе делают вкус мягче.       Они, наверняка, и напекли лепешек.       — Соус какой? — спросила Летиция вдруг, почти против воли, сжав зубы.       — На сыре и сливках, — сказала она спокойно Супруга Ведущего усмехнулась, будто только этого и ждала. — Густой. Наваристый. Такой, чтобы лепёшку можно было макать.       Она внимательно посмотрела на Летицию, и в её глазах мелькнуло мягкое лукавство.       — Лекарши жаловались, что ты почти ничего не ешь. Так что сегодня попробуем это исправить. Ты всё-таки драконья дочь и гостья нашего огня.       — Посидишь с нами, а с утра поедешь, небезопасно в ночи… — согласился Ведущий, но после усмехнулся сам себе в усы: — Да не сирене же мне это говорить?       Снаружи ветер снова прошёл по степи, колыхнув ленты у входа. Гдето рядом заржала лошадь, и звук копыт глухо отозвался по земле.       Летиция кивнула Ведущему. Ничего ведь необычного? Она ожидала обычного ужина — немного мяса у костра, несколько чаш, неторопливый разговор перед ночью. Ничего больше. В кочевых кланах еда была частью дня, а не событием.       Но… она явно недооценила рвение варанаров к празднику.       Между шатрами уже расстилали большие войлочные ковры. Самцы вбивали в землю колья и натягивали верёвки для фонарей, куда подвешивали стеклянные и костяные лампы, в которых уже зажигали тёплые огни. От костров тянулись густые запахи жарящегося мяса, пряных трав и кипящего риса.       У одного огня крутили на вертеле целого ягнёнка. У другого самки раскладывали на широких деревянных досках лепёшки, сыр, миски с густыми соусами и чаши с сушёными ягодами. В дали уже звучали первые удары барабана — медленные, ленивые, словно проверявшие, как ночь ложилась на степь.       Летиция озиралась растерянно.       Она не ожидала праздника, но клан Тэтерей, похоже, решил устроить именно его.       Она едва успела сделать несколько шагов, как её уже перехватили две старшие самки. Одна из них держала в руках сложенную юбку из плотной яркой ткани — алой с чёрными и золотыми полосами, другая несла широкую перевязь с тяжёлыми медными бляшками. Летиция не успела даже возразить.       — Так нельзя, — сказала одна из них, разглядывая её с головы до ног. — Гостья и драконья дочь не сидит у огня в дорожной тряпке.       — И тем более на пире, — добавила вторая.       Её развернули почти без усилия. Ткань прошуршала, когда старую юбку сняли и надели новую, низкую и широкую, с тяжёлым подолом. Пояс затянули под животом, и Летиция с запоздалым ужасом поняла, что ткань подчёркивает мягкий округлый изгиб, который она сама старалась не замечать.       Она попыталась натянуть верхнюю ткань ниже, но самки только переглянулись и насмешливо фыркнули.       — Ничего страшного, — сказала одна. — Так и должно быть.       Её и усадили на ковры почти в самом центре круга, где вокруг уже собирались самки клана — яркие, шумные, в длинных юбках всех цветов степи: жёлтых как сухая трава, зелёных как весенний мох, красных как вечернее солнце. На руках звенели браслеты, в волосах поблёскивали бусины и маленькие металлические подвески.       Барабан теперь бил громче. К нему присоединилась флейта, и одна из молодых самок уже вышла в центр круга. Юбка взлетела широким кольцом, когда она закружилась, тяжёлые серьги звякнули у рогов.       Перед Летицией поставили миску, потом ещё одну, затем ещё, и ещё.       Лепёшки — горячие, мягкие, с поджаренными краями. Куски ягнёнка, блестящие от густого соуса. Рис, распаренный и пахнущий сливками. Нарезанные овощи. Листья салата, тёмные и прохладные, политые тем же густым соусом.       — Ешь, — сказала соседка справа.       — Ешь, — подтвердила другая.       Летиция попыталась начать осторожно. Маленький кусок. Лепёшка. Немного риса.       Но вкус оказался предательски настоящим. Соус был густым и тёплым, сыр давал мягкую солёность, сливки делали его тяжёлым и насыщенным. Ягнёнок буквально распадался под пальцами. Рис впитывал соус так, что каждая ложка становилась почти сладкой.       Она не заметила, как опустела первая миска, вторая, как потом ктото уже снова подкладывал мясо.       — Возьми ещё, — подбадривали её, — И лепёшку.       — И вот это попробуй, — вторила другая, не давая ей окунуться в еще больший мучительный стыд от того, как жадно её тело принимало еду. За то, как быстро пустела посуда перед ней, а руки всё равно тянулись. Желудок отзывался тёплой тяжестью, почти благодарностью. Соседки только смеялись и подталкивали к ней новые блюда, приговаривая: — А то белая, как в саване.       Музыка становилась громче. Ктото уже хлопал в ладоши в такт барабану. В центре круга кружились две варанарки, чьи юбки вспыхивали цветами в свете фонарей.       Летиция смотрела на всё это сквозь странное ощущение неправильности. Она не ожидала от себя смеха, но в какойто момент поймала себя на том, что улыбалась. И тут же снова почувствовала стыд — потому что ей было по-настоящему вкусно.       — Вот так лучше, — довольно сказала соседка слева, подвигая к ней ещё одну лепёшку. — Детенышу нужно, чтобы ты ела.       Слова ударили неожиданно. Летиция на мгновение замерла с куском хлеба в руке. Шум вокруг будто отдалился — барабан стал глухим, смех дальним. Внутри поднималось знакомое напряжение, как песок, коснувшийся старой раны.       Она быстро опустила взгляд в чашу и заставила себя отломить ещё кусок лепёшки.       — Небо сегодня очень чистое, — сказала она вдруг, почти резко, переводя разговор. Летиция кивнула вверх, туда, где над огнями стоянки уже раскрылось огромное тёмное небо. Звёзды в степи казались ближе, чем где бы то ни было — густые, холодные, бесконечные. Соседки подняли головы.       — В Империи не так, — продолжила она, вспоминая чужие рассказы, — Там небо… грязнее. Световое загрязнение влияет, башни высятся, и звёзды будто прячутся.       Соседка справа нахмурилась, явно пытаясь представить то, о чём она говорит.       — Грязное небо? — переспросила она.       — Там его почти не видно. — Летиция пожала плечами.       — Перед Красной Луной всегда так, — лишь хмыкнула и посмотрела вверх её соседка. — Самые красивые звёзды, чтобы очаровать нас.       В центре круга танец становился быстрее. Украшения звенели, барабан бил всё громче. Одна из самок, смеясь, протянула руки к небу и закружилась так быстро, что её длинные ленты поднялись в воздух.       — Мы танцуем, чтобы прогнать её дыхание, — добавила соседка, кивая в сторону танцующих. — Говорят, оно отравляет разум.       Она улыбнулась Летиции и снова подтолкнула к ней чашу с рисом.       — Так что ешь. Пока звёзды красивые.       Музыка стала ещё громче, и ктото уже затянул протяжную степную песню. Над коврами плясали тени от фонарей, ветер шевелил ленты между шатрами, а над всем этим висело огромное, бесконечное небо, усыпанное звёздами, как будто сама ночь пришла посмотреть на их огонь.       Летиция взяла чашу с травяным настоем, тёплую и терпкую, и на мгновение просто держала её в ладонях. Пар поднимался тонкой струйкой, пах полынью и чемто сладким, незнакомым.       Она снова подняла взгляд к небу.       Звёзды были бесконечными.       И всё же у самого горизонта в тёмной глубине неба уже проступала едва заметная алая дымка, словно ктото очень осторожно провёл кистью по краю мира. Она была тонкой, почти призрачной, но в степи такие вещи замечают быстро.       — Рано для рассвета, — пробормотала одна из старших самок, прищурившись и отрываясь от чаши. — Слишком рано.       Ктото отмахнулся, ктото рассмеялся, но несколько взглядов всё же задержались на том месте, где тьма начинала наливаться бордовым оттенком, будто ночь внутри себя уже несла чтото тяжёлое.       И на короткое, почти незаметное мгновение Летиции вдруг показалось, что всё не так уж плохо.       Гдето там, среди этих холодных огней, были и её звёзды.       Кайрас. Ригель.       И маленькие, едва вспыхнувшие, но такие яркие — Саграс и Альнаир.       Её дорогие, любимые малыши.       Она никогда не увидит их взрослыми. Никогда не услышит их голоса. Но мысль о том, что их огонь всё же гдето есть — пусть даже там, среди далёких звёзд — вдруг принесла странное, заботливое утешение.       Летиция опустила глаза обратно в чашу и выдохнула.       Их не стало ещё до того, как они сделали первый вдох.       И теперь… теперь в её теле рос другой.       Как она смеет думать о том, чтобы избавиться от него?       Разве судьба не была к ней щедра, несмотря ни на что?       Но мысль всё равно возвращалась — холодная и упрямая: это дитя Константино.       А если этот детеныш — единственный, кто у неё когда-нибудь будет? Вечный укор судьбы, смотрящий на неё глазами того левиафана, сгубившего их семью.       Летиция осекла себя: малыш ни в чем не виноват. Откуда он мог знать, что зародится так? Даже она не знала.       На одно мгновение ночь стала мягче, и в этот же миг чтото едва заметно дрогнуло в самом теле ночи. Барабан, до того уверенный и ровный, вдруг сбился на полутоне, один удар прозвучал глуше, второй чуть раньше, чем следовало, и барабанщик раздражённо поправил ладонь, будто списывая это на усталость. Но несколько старших воинов одновременно подняли головы. У края стоянки лошади резко вскинули морды, фыркнули в темноту, одна нервно дёрнула привязь, и кольца у уздечки сухо звякнули. Ветер прошёл по траве тяжёлой волной, и костяные подвески на кольях зазвенели чуть громче обычного.       А после случилось что-то. Один из воинов у дальнего костра вдруг выпрямился. Музыка ещё звучала, барабан бил прежний ритм, но несколько самцов уже перестали смеяться и смотрели в сторону тёмной кромки стоянки.       Ктото пробежал между шатрами, потом послышался звук копыт, короткий и быстрый, будто всадник остановил лошадь прямо у границы лагеря.       Разговоры начали стихать. Музыка не сразу остановилась, но музыканты замедлили ритм, а потом и вовсе опустили руки.       — Небесные…       Слово прозвучало неслышно, почти недоверчиво, будто его не хотели произносить вслух, но шёпот сразу пополз дальше по кругу, перелетая от одного костра к другому.       — Небесные…       Сердце Летиции мгновенно похолодело. Дыхание стало неглубоким, взгляд — расфокусированным, как у хищника, почувствовавшего опасность в высокой траве. Она медленно повернула голову, не двигая плечами, и посмотрела за линию шатров.       И увидела их, двоих. Они стояли рядом с лошадьми, уже спешившись. Тёмнозелёная полевая форма Империи казалась почти чёрной в ночном свете, металлические пряжки и знаки блестели в огнях фонарей, как холодные точки.       Они даже двигались иначе, чем варанары степей. Не расслабленно, не широко. Их шаги были гладкими и экономными, пястные когти задумчиво касались сырой земли, ощупывая мир вокруг, взгляд постоянно скользил по стоянке, цепляясь за детали. Так ходили те, кто привыкли искать.       И не было ни секунды сомнения, кого они искали.       Инстинкты сирены взвыли внутри так резко, что у Летиции на мгновение перехватило дыхание. Это не было мыслью. Это был удар, сигнал. Всё её тело мгновенно перестроилось: мышцы спины напряглись, пальцы сами нашли край ковра, дыхание стало почти неслышным. Она опустила голову, позволяя тени от ближайшего фонаря упасть на лицо. Сердце билось слишком громко, но остальное тело уже успокаивалось — холодная, хищная сосредоточенность вытесняла страх.       Этот наряд был открытым. Юбка низко сидела на бёдрах, обнажив беззащитный живот, верхняя ткань оставляла шею и ключицы открытыми. В свете огня её чешуя вспыхивала насыщенным тёмным блеском, совсем не похожим на бледные, выцветшие оттенки степных варанаров. И у неё не было рогов, а узоры спрятанных крыльев по плечам блестели в полутьме.       Летиция медленно поднялась, будто просто хотела размять лапы. Движения стали мягкими и плавными, почти ленивыми, но внутри каждая мышца уже работала предельно точно.       Она начала отступать к краю круга.       Музыка окончательно стихла. Варанары ещё сидели на коврах, но разговоры стали приглушёнными. Летиция двигалась между коврами и сидящими фигурами, выбирая самые тёмные участки между фонарями. Её тело само искало тень, само рассчитывало шаги. Она даже не думала об этом.       Они высматривали её.       В этот момент чьято рука резко схватила её за локоть. Летиция резко обернулась, губы сами разошлись в озлобленном шипении, и на мгновение в огне фонаря сверкнули острые зубы. Она почти оскалилась, как зверь, готовый рвануться.       Но в следующую же секунду она узнала лицо супруги Ведущего.       — Им нельзя меня видеть, — прошипела она едва слышно, что слова скорее почувствовались дыханием. Летиция резко втянула воздух, зубы исчезли за губами, и она лишь наклонилась ближе, почти касаясь её лба своим.       Варанарка кивнула. В её глазах мелькнули и сомнение, и настороженность, и чтото похожее на недоверие, но она не задала ни одного вопроса. Только крепче сжала локоть Летиции и повела её в сторону шатров.       Они не пошли прямо. Стоянка была открытой, костры освещали всё кругом — любой, кто поднимал голову, видел почти весь круг ковров и проходы между шатрами. Летиция настойчиво потянула варанарку в сторону, заставляя менять путь, уходить в тень между привязанными лошадьми и сложенными седельными тюками.       Она снова посмотрела на имперцев. Их движения были точными и собранными. Они постоянно осматривались, поворачивали головы почти синхронно, взгляды цеплялись за каждое лицо, за каждую незнакомую фигуру. Они привыкли к чужим местам и недружественным взглядам, и не смущались их.       Когда один из них посмотрел в их сторону, супруга Ведущего уже собиралась шагнуть дальше, но Летиция удержала её лёгким нажимом на руку. Та понятливо замерла в тени шатра.       Они стояли неподвижно несколько ударов сердца, пока имперцы не отвернулись и не заговорили с одним из воинов у костра, и только тогда Летиция мягко потянула её за собой.       И они бесшумно проскользнули дальше между шатрами. Супруга Ведущего больше не задавала вопросов. Она лишь один раз коротко взглянула через плечо, убедилась, что небесные всё ещё разговаривали у костра, и быстро повела Летицию дальше, туда, где круг шатров начинал редеть и запах костров сменялся запахом сухой земли и зерна. Где бы никто не стал искать беглую сирену? Под полом дома вождя клана. Войдя почти бегом, варанарка с трудом сдвинула тяжелый ковер, обнажив грубо сколоченную дверь, и почти пихнула Летицию вовнутрь.       — Сюда, — прошептала она.       Летиция спустилась первой. Земляная лестница была короткой, но крутой, ступени были выбиты прямо в плотной глине. Под лапами поскрипывали сухие зёрна, рассыпанные по полу, в углу лежали связки лука и чеснока, а на перекладинах под потолком висели мешочки с травами. Пахло душисто и немногим затхло.       — Сиди молча, — прошептала супруга Ведущего. Её взгляд всё ещё был настороженным. Недоверие не исчезло, но теперь в нём было и другое — решительность. Она наклонилась над люком, почти скрыв лицо в темноте. — Майриот разберётся.       Она указала в глубину погреба.       — Спрячься поглубже, за мешки с крупами.       Летиция кивнула.       Люк опустился, отрезая её ото всякого света и жизни.       Несколько мгновений она стояла неподвижно, позволяя глазам привыкнуть, но сирене тьма была привычнее. Снаружи отдаленно и глухо доносились звуки переполоха: приглушённые голоса, лай собак, скрип копий. Летиция прошла глубже в погреб, между высокими мешками с пожитками. Ткань шуршала под её пальцами. Она опустилась на корточки в узком промежутке между двумя рядами мешков, где её не было видно сразу от входа.       Здесь было прохладно, но прохлада не успокаивала. Она ложилась на кожу тонким слоем, как влажная ткань, и только обостряла слух. Запах круп стоял густой, почти сладкий, с примесью пыли и сухих трав. Земля под лапами ещё держала дневное тепло, но воздух уже стал ночным — тяжёлым, плотным, будто погреб дышал вместе с ней.       Летиция присела глубже между мешками и замерла, заставив себя дышать размереннее и слушать, когда над головой вновь началось движение. Наверху раздался шум, скрип когтей по коврам, шорох одежд и едва скрытые рыки.       — Мы пустили вас потому, что вы братьяваранары! — голос Ведущего больше не был сдержанным. В нём прорезалась открытая ярость. — А вы рыщете по стоянке, будто мы прячем добычу!       — Вы и прячете, — отрезал чужой голос холодно, — Пропала очень важная сирена.       Ктото из степных воинов зарычал громче.       — Нам плевать на ваши столичные дрязги, — процедил другой голос кого-то из степных, — Это наш клан. Вы пугаете наши семьи!       — И преступница под боком, — добавил имперец, будто не слыша. — Опасная. Если она здесь, вы подвергаете себя риску. Неужели вы станете укрывать такую?       В погребе стало так тихо, что Летиция услышала собственный вдох.       Преступница.       Слово обожгло сильнее, чем холод.       Над ней двигались тяжёлые тела, ктото резко отдёрнул полог, ткань хлопнула о жердь. Запах дыма просачивался в щели, смешиваясь с пылью зерна.       — Хватит шастать по шатрам! — рявкнул ктото из клана. — Вы уже заглянули куда не надо!       — Мы заглянем везде, — спокойно ответил имперец. — Это приказ флота.       Флота.       Летиция закрыла глаза на долю секунды. Конечно.       Ктото прошёл прямо над люком. Доски протяжно скрипнули, и с потолка посыпалась сухая земля. Она не шелохнулась.       — Имперцы рыщут по каждому углу, — донёсся глухой голос степняка, уже дальше. — Как шакалы.       Шаги удалились, потом снова приблизились. Сверху чтото тяжело переставили, возможно, сундук. Голоса стали отчётливее, будто один из них вышел из шатра к хозяйственным навесам.       — Ривай, — произнёс тот же холодный голос одного из имперцев, теперь уже ближе, будто он стоял у самого хозяйственного навеса и смотрел на тёмные силуэты мешков. — Я посмотрю ещё здесь. Странные они.       Металл сухо звякнул, когда он поправил перевязь, и этот короткий звук показался в погребе громче удара.       — А ты с другой стороны, — продолжил он, не повышая голоса, но в тоне слышался приказ. — Через поле и ручей обойди. Проверь загоны, навесы, всё. Никого не пропускай. Понял?       — Понял.       Ктото тяжело спрыгнул со ступени шатра, когти глухо ударились о утрамбованную землю. Один из имперцев быстро зашагал прочь, его шаги постепенно растворялись в шуме лагеря, уходя к полю и ручью.       Но второй не двинулся сразу. Его шаги осторожнее, будто он выбирал направление, прислушиваясь к каждому шороху, но и он вышел прочь. Наверху вдруг стало тише. На несколько мгновений — подозрительно, неестественно тише. Будто все одновременно вышли из шатра, оставив ткань и жерди дрожать в пустоте. Летиция различила отдалённые голоса, короткие приказы, потом шаги стали удаляться, растворяясь в шуме лагеря. Ктото отдёрнул полог, ктото тяжело ступил по ковру, и всё замерло.       А затем вернулись шаги, и другие. Легкие, мягкие и почти бесшумные. Не степной широкий шаг и не грубая поступь клановых воинов. Пришедший двигался осторожно, перекатываясь с носка на пятку, как хищник, не желавший спугнуть добычу. Он приближался неторопливо, выбирая доски, что меньше скрипят.       Летиция скользнула глубже между припасами, опускаясь ниже, почти касаясь коленями земли. Ткань мешков небрежно прошуршала под её пальцами. Она втянула живот, замерла, позволив темноте поглотить блеск чешуи. Дыхание стало тонким, едва различимым.       Над головой осторожно сдвинулась дверца люка, и дерево скрипнуло длинно и протяжно. В погреб вполз узкий луч света, разрезав тьму.       Глина под лапами глухо осыпалась. Лёгкий, но уверенный вес. Пришедший не спешил, не боялся. Щелкнул тонкий луч фонаря, резче, чем огонь, белее и холоднее. Луч сначала задержался у самого входа, медленно описывая круг по полу, словно проверяя, не оставил ли ктото следов в пыли. Затем он поднялся выше, скользнул по глиняным ступеням, по балкам под потолком, по связкам лука, задержался на мешочках с травами, будто их могли использовать для чегото иного.       Имперец не спешил. Он делал шаг — останавливался — слушал.       Луч возвращался назад, проверяя уже освещённые места, словно он не доверял собственному первому взгляду. Он подошёл к одному из рядов мешков и пнул его когтем. Ткань глухо отозвалась. Луч опустился ниже, в щель между двумя рядами, и пыль в воздухе засветилась серебристой взвесью.       Летиция слышала его ровное, мерное дыхание.       Он прошёл глубже в погреб, почти до противоположной стены, наклонился, проверил дальний угол, заглянул за связки сушёных корнеплодов. Луч света метался неторопливо, но внимательно, задерживаясь в темноте дольше, чем требовалось. Один раз он остановился совсем близко — так близко, что свет пробежал по краю её юбки, но не задержался.       Имперец выпрямился. Несколько мгновений он просто стоял, словно прислушиваясь к самой тишине. Потом повернулся обратно к выходу, и именно в этот момент луч случайно соскользнул ниже, туда, где между двумя мешками оставалась узкая тёмная щель.       Свет коснулся бледной кожи.       В шаге от него, почти на уровне его груди, в темноте неподвижно сидела сирена.       Несколько бесконечных мгновений он не понимал, что именно видел, но после лицо перекосилось от ужаса. Воздух застрял в горле, так и не превратившись в крик.       Фонарь выскользнул из его пальцев и с глухим стуком упал на землю. Свет перевернулся, закружился по мешкам и балкам, разбрызгивая тени по стенам погреба, и тьма снова сомкнулась вокруг них.       

***

      Снаружи лагерь постепенно возвращался к жизни, но не так, как прежде. Музыка снова зазвучала, однако уже осторожнее, будто каждый удар барабана сначала прислушивался к степи. Разговоры возобновились, но в них оставалась напряжённость. Никто не любил, когда небесные варанары приходили в чужой лагерь и переворачивали ковры чужого праздника.       Майриот едва отвязался от старшего из них — имперец говорил спокойно, но в его спокойствии было больше давления, чем в крике. Он стоял прямо, чуть наклонив голову, и его вертикальные зрачки не выпускали Майриота из взгляда, словно тот был одним из подозреваемых.       — Мы ищем опасную сирену, — повторил он уже в третий раз. — Она могла пройти через ваши земли.       — Через степь проходит половина мира, — огрызнулся Майриот. — И мы не обязаны помнить всех, кто ступает по траве.       Имперец не ответил сразу. Только смотрел.       Майриот чувствовал, как внутри поднимается злость. Они нарушили праздник. Вошли без приглашения. Шастали по шатрам, как по своим казармам. Его воины уже снова сидели у костров, но смех стал громче обычного — так смеялись, когда пытаются показать, что ничего не произошло.       Они не имели здесь власти, эти пришедшие… но на их стороне была сила. И странные орудия, висевшие у них на поясах, у Майриота радости не вызывали. А он, прежде всего, беспокоился о своем клане, изможденном длинным сезоном заморозков. И с десятком беременных самок, страшно перепуганных. Там, где было двое небесных, было и двадцать, и целое войско.       А над степью тем временем менялось небо.       Он заметил это, когда наконец отвернулся от имперца.       Звёзды начали тускнеть.       Не исчезать, нет — но как будто растворяться в бесконечно разливающемся алом свете. За горизонтом поднималась Красная Луна, и её тяжёлый бордовый отблеск уже ложился на дальние облака.       Дурной знак.       В такие ночи степь редко оставалась спокойной.       Напряжение всё ещё висело в воздухе, плотное, как дым после костра. И всё же оно заметно ослабло, когда старший небесный наконец развернул лошадь к краю стоянки.       Ктото из молодых шумно выдохнул. Ктото сплюнул в пыль. Праздник пытался вернуться, но уже с трещиной. Супруга успела сказать ему о сирене, когда они пересеклись между шатрами. Вокруг них стояли его воины — брови нахмурены, челюсти сжаты, когти впивались в древки копий. Они не рычали, не спорили, но смотрели вслед удаляющемуся имперцу так, будто тот оставил после себя грязный след.       — Я спрятала её. — пояснила супруга. Майриот только кивнул, коротко, без лишних слов. В его глазах мелькнуло одобрение и тревога одновременно.       — Один ушёл, — объяснил он ей, — Второй зачемто решил проверить у реки. Сказал, что обойдёт через поле и ручей.       Майриот скрипнул зубами. У реки было темнее всего. Там складировали лишние повозки и старые шкуры, там паслись кони, там легко было искать то, что не хочешь находить.       Теперь он как раз возвращался к своему шатру, чтобы выпустить сирену до того, как оставшийся небесный вздумает сунуться ещё куданибудь. Он шёл быстро, но не бежал, чтобы не привлечь лишних взглядов. Воины расступались перед ним молча. Некоторые всё ещё стояли с хмурыми лицами, но копья уже не держали так высоко.       Он откинул полог и вошёл.       Внутри было тихо.       Очаг догорал, угли мягко светились в полутьме. На коврах вновь спали две кошки, свернувшись плотными клубками у стены. Они даже не подняли головы, только лениво шевельнули ушами, когда он прошёл мимо.       Сыновей не было — конечно. Они остались на празднике.       Майриот пересёк шатёр и остановился у края ковра, под которым скрывался люк погреба.       Снаружи уже ложился красный свет, густой, как пролитое вино, и ткань шатра пропускала его неровными полосами. Он сдвинул тяжёлую дверцу одним движением, и скрип дерева в тишине прозвучал протяжно, почти обвиняюще, будто сам шатёр не хотел открывать то, что скрыто внизу.       В тот же миг алый свет Красной Луны, просочившийся сквозь полог, лёг косым лучом внутрь погреба, разрезав тьму и выхватив из неё не только часть пола и грубую ткань мешков, но и тёмное пятно у самой дальней стены. Оттуда донёсся влажный, приглушённый звук — тихое, ритмичное чавканье, будто ктото ел слишком быстро и не заботился о тишине.       Луч света дрогнул на балках, скользнул ниже и окончательно обнажил фигуру, склонившуюся над чемто внизу. Её локоны в красном свете казались почти ядовито чёрными, а руки, вымазанные в чем-то, обнажили когти.       Майриот замер.       Сирена неспешно подняла голову.       Её лицо было перепачкано кровью. Тёмные пряди волос прилипли к щекам, а на подбородке ещё блестели густые капли. Фиолетовые глаза в красном свете казались почти чёрными, но всё равно сияли слишком ярко.       Она смотрела прямо на него.       Несколько мгновений они просто молчали.       Потом её губы медленно разошлись в широкой, почти счастливой улыбке.       Она лениво провела языком по губам, слизывая кровь.       Красная Луна поднималась над степью.