Третья о покрытых льдом металлических цветах
16 ноября 2025 г., 12:00
Сону хотелось бы сказать, что к началу мая в его жизни что-то поменялось. Но вот он сидит на скамейке около огороженной школьной территории, смотрит в серый асфальт невидящим взглядом, краем сознания ловя обрывки фраз одноклассниц. Через маленькую калитку выходят люди, образовывая множество пробок по дороге к свободе; некоторые учителя, облокотившись о забор, курят, и дым улетает в лишённое облаков небо. Уроки закончились полчаса назад, Сону, по-хорошему, дома должен быть уже, но ему не хочется слишком сильно. Поэтому он сидит рядом с Вонхи и медленно перебирает между пальцев поломанную сигарету. Девушка несколько раз морщиться и незаметно отодвигается от него, но Сону предпочитает не обращать на неё внимания.
Сначала Сону чувствует насыщенный аромат парфюма, дальше в поле зрения появляется Пак Сонхун. Через плечо перекинут рюкзак; на запястьях по несколько металлических браслетов. Сону такое носить запрещают.
– Идём? – Сонхун протягивает ему руку, и Сону хватается за неё, грея в своей тёплой ладошке похолодевшую кожу.
Когда Сону встаёт, к ним оборачивается Вонхи. Он чувствует на своей спине обеспокоенный взгляд, – Вонхи, Сону уверен, продолжила наблюдать за постоянными сценами за школой. Но Сонхун не выглядит как тот, кто может Сону просто так избить, так что Сону не обращает внимания и жмётся к Сонхуну ближе, другой рукой за рукав его пиджака цепляясь. Вот и идёт вместе по тонкой дорожке, как вредный для них обоих симбиоз, как то, что в голове у Сону отложиться до сих пор не может.
С наступлением зимы шрамы появлялись на его теле всё реже, а плакал он чаще, чем за всё время учёбы в школе. Хун-и стал молчаливым наблюдателем первой панической атаки, слишком большой дозы снотворного, декабрьской бессонницы и первых написанных в спешке стихов. Сону не знает, как дожил до конца весны.
Утром девятого января Сонхун впервые заговорил с ним в коридоре. Это были не привычные обзывания и громкие обещания, а обычное:
– Тебя проводить после школы? – Сонхун поправил лямку рюкзака на плече. – Я знаю, что тебя могут подкараулить у дома.
Кажется, впервые Сонхун пошёл с ним из школы вынужденно, пиная камешки носком ботинка и партизански молча, но Сону вдруг стало приятно, что за тот вечер он не выкурил ни одной сигареты. Пачка, украшенная каплями воска, осталась запечатана и на следующий день, когда Сонхун ограничился одним кивком головы. Но его хватило, чтобы Сону вцепился в длинные рукава его толстовки и пошёл вслед за ним.
Вот и сейчас они идут вместе; Сонхун задумчиво пинает камешки с широкой дороги.
– Как ты думаешь, ты сможешь поступить в Сеульский университет? – Сону жмётся к холодному телу, постепенно согревая его. – Твоя мама продолжает утверждать, что ты собрался поступать именно туда.
– Это было не моё решение, – хмыкает Сонхун. – Мама просто не дала мне выбора, так что осталось делать то, что она хочет.
– И тебя всё устраивает?
– А тебя устраивает желание отца сделать из тебя настоящего мужчину? Ты хочешь себе жену и детей в будущем? Сидеть перед телевизором каждый выходные и бить детей ремнём за каждую ошибку?
Сону мотает головой. Совсем рядом с ними проезжает машина, и он тянет Сонхуна ближе к обочине.
– Одно твоё присутствие в моей жизни означает, что ничего из этого я не хочу. – На это Сонхун фыркает. Камешек ударяется о железное ограждение, издавая неприятный звон. – На кого хоть идёшь? Ни разу за всё время нашей… – Сону не решается сказать «дружбы», – нашего общения ты не говорил о будущем и своих желаниях.
– А смысл говорить об этом, если я ничего не хочу?
– А в детстве чего хотел?
Сонхун закатывает глаза. Он перекидывает рюкзак на другое плечо; ткань рюкзака протяжно скрипит, от чего у Сону создаётся впечатление, что рюкзак доживает свой последний год. Как, в принципе, и они в этой школе. Всё равно разъедутся летом, а осенью уже будут считаться студентами, – Сонхун уж точно. А Сону задумывается. Потому что Сонхуна впервые в жизни отпускать не хочется, потому что лёд с его целого существа впервые начал сползать, оголяя душу, кожу, – то, что слишком личным считается для даже близких друзей. А Сону Сонхун показал. Поэтому, даже несмотря на шрамы, становится приятно.
– Ты можешь простить любой поступок, – серьёзно говорил Рики, притащивший на чердак колоду карт Таро, украденных у старшей сестры из комода. Он заявил, что научился расшифровывать их значение, втайне от сестры иногда беря её карты без разрешения. И теперь он готов показать свои уникальные способности сообществу.
– Бред все эти твои карты, никого я прощать не собираюсь! – отвечал Сону и шёл на любимый матрац греться у Чонвона под боком, бросая взгляды на Сонхуна в углу.
– Тоже ничего не хотел, – уже в настоящем Сонхун засовывает ладони в карманы, и Сону приходиться выпустить его рукав из рук.
– Ага, а чернику ты у меня всё равно воровал, – тихо, вперемешку с закатанными глазами и детским недовольством.
Первый удар приходиться в бок. Сонхун начинает шуточную войну, тыкая длинным пальцем в чувствительные места, будто точно знает, где они у Сону находятся. Сону вскрикивает высоко и в сторону отшатывается, смотря на Сонхуна широко открытыми глазами. А он смеётся. Искренне, без насмешек, без злого умысла, что Сону рассыпается на миллионы частиц беспорядочных, которые вместе уже не скрепить.
Может, поэтому он смеётся в ответ. Может, поэтому цепляет свои руки за его и так боится испортить всё, но всё равно тянется. Близко-близко, чтобы слышать его дыхание, чтобы ловить взгляды именно на себе. Но Сонхун целует первым, так нежно-нежно, что сердце готово поломать рёбра и вырваться наружу, не обращая внимания на порванные вены, на чернеющее будущее вдали, которое наступит совсем скоро. У них в распоряжении всего несколько месяцев осталось, и, когда Сону в поцелуй улыбается, он об этом прекрасно помнит.
***
Действие весны пагубно влияет на Сону и его восприятие реальности. Кажется, вместе с цветами цветёт и изрезанная душа, требующая к себе чертовски много внимания со стороны ничего непонимающего Сонхуна. Сону хочется его обнимать, хочется целовать в щёки и получать то же в ответ. Но он всё ещё не знает, кем они друг для друга являются. Их история странная, даже на обычную любовь-ненависть из книжек не похожа, потому что Сону убедился: Сонхун о чердаке столько же помнит, сколько и он сам. И ненависти кипящей больше нет, и определённости. Сону горбиться над экзаменами, хотя точно уверен, что ничего не сдаст, можно даже не пытаться строить из себя того, кому до этого правда есть дело. Уверенности нет и в чём, поэтому Сону снова курит, пропитываясь дымом. Он всё чаще кашляет, отхаркивая в раковину противную слизь; он не спит ночами, зарабатывая огромные тёмные круги под глазами. Но душа же цветёт, значит, на внешнюю оболочку дела нет никакого, когда рядом возникает ледяная фигура Сонхуна. Вечерами они собираются у Сону в маленькой комнате, на застеленной мягким пледом кровати, и Сонхун показывает тонкие нити шрамов на руках. Они тянутся от сгибов локтей до тонких запястий. Сонхун разрешает рассматривать, а Сону не отказывается. У него они с рваными краями, они уродуют кожу и заставляют носить вещи с длинными рукавами, а у Сонхуна они будто всегда здесь были. Они его дополняют, и без них Сонхун уже не тот, что существует сейчас. Это завораживает, – как один плохой день в детстве может сформировать маленький мир в неокрепшем сознании. А потом он разрушится, и на его останках возникнет новый, который будет намного крепче, вот только внутри власть не поменяется, даже если изнутри кровью будет истекать. – Не думаю, что в этом есть хоть что-то красивое, – хмыкает Сонхун, растягиваясь на кровати. – Шрамы как шрамы, ничего особенного или невероятного. У каждого второго в нашей школе такие есть. Просто кто-то об этом умело молчит, например… – Сонхун задумчиво смотрит в потолок. – Например, Вонхи. Вонхи? – А ты не знал? – Сонхун кажется правда удивлённым. – Она к нам в начальных классах перевелась. Сону знает: в их школе не любят новеньких. – Она ещё в первый день с бантиками розовыми пришла, мне Тэсан рассказывал. Сону знает: тут не любят тех, кто выделяется. – Сначала её медленно убивали словами, а потом дошли до выдуманных нами правил. У каждой компании есть свои, если так говорить, наши не самые… не самые, что могут быть. Вонхи попала под воздействие Ким Чевон, Хо Юнджин и Хон Ынче. Они вырывали ей волосы, портили одежду, вырезали свои имена на запястьях… То, что обычно происходит за границой школьного двора, Вонхи испытала на себе. Потом все трое уехали в Сеул, и Вонхи нашла себе компанию, но… – Но такое невозможно забыть, – заканчивает Сону за него. – Поэтому, когда она увидела нас, то попыталась поговорить со мной, чтобы я не терпел этого так, как терпела она. Сонхун кивает. За окном сгущается темнота; Сону чувствует на своих плечах потеплевшие руки. Странно: Сонхун ледяной, он этот холод хранит в себе, как единственную правильную веру. А теперь, ради Сону, он от неё отказался и греет в своих объятиях каждую ночь. Сону в этой весне хорошо. Ему тепло, ему приятно; шрамы всё появляются новые, но это же значения не имеет, если они не Сонхуном были оставлены. И, когда на экране телефона загорается три ноль семь ночи, Сону рассматривает острые черты лица. Двадцатое мая начинается со спокойствия там, где его быть не должно. Сону прижимается к груди Сонхуна: тук-тук. Тук-тук. У Сонхуна есть бьющееся сердце и целые рёбра. Тук-тук. Сону закрывает глаза. Тук-тук. Тук-тук. Стук такой яркий, схожий со стуком подошв ярко-красных ботинок о деревянный пол. Тук-тук. Тук-тук. Сону открывает глаза и щурится от яркого солнца: они забыли повесить найденную в лесу штору. Она такая странная, слишком сильно похожа на скатерть, унесённую ветром далеко-далеко, в неизведанную свободу, которой в их маленьком местечке не водится. Но все разом решили, что это покрытое мелкими пятнышками клубничного варенья чудо в их сообществе займёт гордое место шторы, – их здесь отродясь не водилось, но, как прочитал Чонвон в каком-то помятом журнале, надо разводить исчезающие виды везде, где им будет хорошо. – А этой шторе у нас точно-точно будет хорошо, – закивал Рики, растянувшись на полу и бросая беглые взгляды на новую соседку. Она предпочла остаться сложенной в углу до наступления лучших времён для неё, но пальцы Рики, все в пыльце цветочной и фломастерах, уже который час тянутся к ней. Будто ему там мёдом намазано. Сону лениво тянется. Тело у него такое маленькое и лёгкое изнутри, наполненное ватными облаками с просторов летнего неба. Ему исполнилось восемь лет совсем недавно. Ему снова сказали, что он ведёт себя по-девчачьи. Но именно этим ярким днём ему было плевать: он прижимался своим телом к чьему-то тёплому и чувствовал себя ангелом с мармеладными мишками вместо крыльев. Сону ёрзает на одном месте, зарываясь в матрац всё глубже; он наблюдает за удачной парой Хисына и Джеюна, играющей в карты на подоконнике, за Чонвоном с раскраской, за Чонсоном, который составляет Рики компанию в валянии на полу. Сону смотрит чуть выше, на разлитые по стенам рисунки засохшей гуашью из набора Хисыновой бабушки: их очертания из раза в раз ребят в глазах, но Сону не перестаёт смотреть на них. Свою красоту от неудобности они не теряют, и Сону надеется, что так будет всегда. Ещё выше: подвешенные к люстре драконы из цветной бумаги, которые Джеюн долго склеивал так, чтобы они смогли удержаться в воздухе и каждый день сверкать под рассветными лучами. И весь чердак будто пылает своей жизнью, он светится летом и семью мальчишками внутри, у которых всё точно-точно впереди. – Сонхун, – тянет Сону сонно и дёргает нечто тёплое за рукав молочного кардигана. – Сонхун, какое сегодня число? – Двадцать девятое августа. Сонхун шелестит страницами книги. – Я не хочу, чтобы лето заканчивалось. – Ты снова собрался ныть? Сону закатывает глаза, но жмётся ближе, ведь рядом тепло появляется не так часто. Надо уметь получать, когда выдаётся возможность. – Ты же понимаешь, что всё вокруг никогда не будет так, как раньше? – неожиданно говорит Сонхун и откладывает книгу. Обложка играет яркой синевой, а буквы, слегка выпуклые, очерчены серебристыми блёстками. Словно Сонхун всё время читал сборник сказок для детей. Но Сону точно помнит, что с самого их знакомства единственные книги, существование которых игнорировал Сонхун, – это сказки. – Сколько лет ты уже обманываешь себя? Четыре года? Пять лет? Сону, ты до сих пор живёшь в сказке, – Сонхун пинает книжку и хмыкает. – Открой уже глаза. Сону, хватит. Пора прекратить. Хватит.***
Он не уверен, что это можно назвать кошмарами. Он не хочет это в принципе как-то называть, потому что память с ним злую шутку играет, потому что каждый раз на искажённый чердак возвращает, где не существует больше лёгкости и детства. И из раза в раз, изо дня в день, каждую ночь Сонхун повторяет, как молитву Дьяволу: открой глаза. А Сону просто плачет и отвечает, что не может. Не может или не хочет? Он предпочитает отмалчиваться в душных кабинетах и в последний раз наслаждаться изощрённой болью приближения конца, а потом утопать в мягких губах Сонхуна. Вот уже и экзамены позади, и Сону вдыхает сигаретный дым полной грудью, даже не кашляя. Дым улетучивается в синеву неба; стены у школы холодные, поэтому он ёжится и поворачивает голову к большим дверям входа. На ступеньках сидит стайка девочек из старшей школы: блестки на веках идёт вперемешку с разодранными колготками и самым-самым последнем днём учебного года. Сону и сам не замечает, как на щеках скапливается влага солнечная. Ничто уже не будет так, как было раньше, Сону. Сонхун появляется только через двадцать долгих минут, которые Сону бессовестно подслушивал последние сплетни их маленькой, всеми забытой школы. Тогда и понял, что всё обрывается, а удержать рассыпавшийся мир он не сможет уже никогда. Потому что спохватился слишком поздно. – Долго ждал? – Сонхун привычным жестом поправляет лямку на плече, а Сону целует его в щёку и улыбается, будто пытается разогнать тучи с неба. – Не особо. Да и главное, что дождался. Его ладонь в ладони Сонхуна – самое правильное и успокаивающее, что может с ним сейчас случится. Они идут по пыльной дороге, которая до сих пор хранит остатки сильных толчков, ножевых ранений; Сону болтает обо всём и ни о чём одновременно: утренняя программа по телевизору, которую Сону до выхода из дома успел застать, свежая клубника на столе и надоевшая уже самому дому газета на подлокотнике кресла. Сону замолкает, прерванный тихим кашлем. Он, конечно, умолчал о закончившейся пачке сигарет в кармане, – Сонхун же не знает, а Сону предпочитает не рассказывать, пока его не спрашивают напрямую. А на мягкой ладони с редкими шрамами от частых падений на камни остаются мелкие капельки крови, но Сону вытирает их об черные джинсы, будто она значение не имеет никакого. А сейчас, собственно, плевать. – О! – Сону снова воодушевляется, привлекая к себе взгляд Сонхуна. – Ты знаешь, что сегодня будет звездопад? В интернете пишут, что такого красивого, как сегодня будет, уже давно не видели. Там ещё какая-то вставка была с цитатами, но это я не запомнил. Главное – будет, всё остальное не важно. Сонхун, мы пойдём смотреть? – А ты хочешь? – Конечно! – Тогда пойдём, – кивает Сонхун. – Не помню, когда ты в последний раз был у меня дома. Кажется, это было очень давно. – Но у нас на крыше есть участок, который с лёгкостью выдержит двух. Оттуда открывается прекрасный вид на небо, так что, если ты и правда хочешь… – Конечно хочу! – Сону аж подпрыгивает и улавливает остатки улыбки на губах у Сонхуна. И улыбается в ответ, потому что топится от присутствия его рядом, расцветает и из раза в раз забывает всё то, во что были превращены несколько лет его жизни. Сонхун же рядом. Сону о большем и мечтать не может. Правильно? И цветы за обочиной дороги цветут, и сердце стучит-стучит-стучит, отдаваясь гулом в ушах, и бабочки порхают в костях, – у них крылья цвета дикой голубики, Сону в этом уверен, хотя не знает, почему именно. Просто он видит наступающее на пятки лето и последний, самый последний их общий с Сонхуном момент, когда удастся сделать вид глупого, детского счастья. Сонхун скомкано с ним прощается и солнечными лучами утекает, а Сону заходит в дом. На деревянных дверных косяках отражается солнце, и Сону им весь наполнен так же, как и весь мир. Становится легче ещё и от отсутствия родителей дома: только скомканная газета и сделанные из бумаги разноцветные рыбы. И напоминают они о чём-то далёком, родном, но ушедшем вместе с сообществом. Чердак… – Знаете же, что сегодня будут звёзды падать? – А звёздам не больно от того, что они от неба отрываются? – Заберёмся на крышу и посмотрим! Всю ночь! – Нас же родители не отпустят. – А мы им не скажем. Сону спешно бросает в рюкзак вещи с не застеленной кровати: старый фотоаппарат, найденный вчера в забытых ящиках подвала; Хун-и, потому что он должен посмотреть на звёзды; бывшие когда-то разноцветными ручки без чернил. Потом он лезет в скрытый угол под столом. Картонная коробка с наклейками на крышке, а внутри бисерные остатки, зарисовки мелких ягод голубики, открытки из разных городов и простые письма, которые перестали доходить. Для Сону это – отдельный мир. Но у каждого мира в самом конце произойдёт крах, взрыв, чтобы будущее смогло вырасти на осколках. Поэтому содержимое коробки вразнобой умещается в рюкзаке. И Сону точно знает, что сегодня будет конец.***
Когда за окном темнеет, Сонхун уже ждёт его около порога. Сону выбегает, гремя прошлым в рюкзаке, с блёстками на щеках, в потемневших от времени конверсах и носках с разноцветным началом. – Если мы поспешим, то успеем взобраться на крышу до начала звездопада! – Сону крепко держит ладонь Сонхуна в своей и ведёт знакомой дорогой в темноту, где давно не горят фонари. – Сону, мой дом в другой стороне. – Я знаю. Сону спотыкается о камень и разбивает коленку; Сонхун пачкает джинсы в грязи; на головы капает холодный дождь с листьев деревьев, – они до сих пор хранят капли утренней непогоды. И блестки стираются. Но они видят изломанные очертания: дом, хоть и без хозяйки, остался почти прежним, если не считать заросшего буйной зеленью участка. И всё-таки шумной компании здесь больше нет, значит, место забытое. Первым через покосившийся забор перелезает Сону, и на светло-серых джинсах остаются кусочки осыпающейся краски. Он не смотрит назад, шаги Сонхуна легко различить по шелесту цветов под подошвой, а на воспоминания смотреть хочется, даже если они всего лишь в его голове. Тут дерево, с которого однажды упал Чонсон, чтобы похвастаться своей ловкостью; чуть дальше раньше росли кусты с кислыми ягодами барбариса, но теперь на их месте розоватые бутоны распускаются. Сону идёт по траве, доходящей до коленей, к дубу с раскидистыми ветками. Забираться наверх не так удобно, как слезать, но Сону карабкается по потяжелевшим веткам. У окна, ведущего на чердак, рама сломалась, а стекло потрескалось то ли от времени, то ли от летящих в него камней. Но Сону здесь: здесь, около матраца с пледом, около свисающих с люстры драконов, около банок разукрашенных и духа сообщества, который никуда не делся даже спустя изменения и года. И Сону почувствовал себя дома. – Вау, – выдыхает Сонхун, вертя головой, чтобы рассмотреть посеревшие остатки детства. – Не думал, что после смерти Хисыновой бабушки здесь хоть что-то осталось от сообщества. Мне рассказывали, что семья Ли вывезла все вещи ещё до того, как Хисын сбежал. Сону водит ладонями по стенам и картинкам на них. – Они же потом переехали, да? Сонхун кивает, хотя Сону этого не замечает: он бросается к матрацу, покрытому пылью и паутиной. Падает на колени, и всё содержимое рюкзака вмиг оказывается на полу. Листы разлетаются в разные стороны, открытки мнутся неделимой кучкой, а бисер скачет в маленькое пространство между досок. Сону хранил это у себя напоминанием о том, что ушло. Но ведь крах империи наступил, так что Сону это больше не понадобиться. Единственное, что он забирает себе обратно с импровизированного кладбища сообщества – Хун-и. Потому что Сонхун рядом даже после краха, частички его души – тоже, и Сону с ними расставаться пока не готов. Молча они ищут спрятанный выход на крышу. Только деревянные доски скрипят под конверсами. Выдвижная лестница, ведущая на крышу, не внушает доверия, но Сону идёт первым. – Я не уверен, что это безопасно, – Сонхун осматривает крышу из-за спины Сону. – Звёзды! Две головы, как одна большая, вихрастая, поднимаются, а взгляды утыкаются в ночное небо. И точки звёзд сверкают, и их длинные блестящие хвосты рассекают темноту. Будто бы царапают вечность. А Сону чувствует, что плачет, держа Сонхуна за руку, хороня семерых мальчиков у себя в голове. Потому что как раньше уже не будет. Будет только страшное будущее, где придётся взрослеть и уходить от детства, стирать тёплые воспоминания, чтобы создавать новые. – Не верится, что мы знакомы почти всю жизнь, – шепчет Сону совсем тихо. А Сонхун его целует. Под звёздным, на старом фотоаппарате, которым они так и не успели воспользоваться. А Сонхун его целует. Так, будто в последний раз.***
Сону не думал, что лето может пролететь за считанные секунды. Солнце, объятия, частые посиделки в ночи на заправленной кровати, – всё смешалось в одну большую кучу тёплых воспоминаний. Кажется, в последний раз Сону так хорошо себя чувствовал в окружении сообщества. Десять лет назад. Это было десять лет назад. – А тебе самому не надоело? – спрашивает Сонхун, раскладывая карты. Сону хмурится, рассматривая те, что достались ему: не хорошие, но и не совсем проигрышные. – А тебе? Первый ход за Сонхуном. Только, почему-то, вместо игральной карты на поверхности матраца появляется цветок: смятый, желтоватый и колючий. – Жёлтая роза, – бросает Сонхун, откладывает оставшиеся карты на пол. Сону тянет к мягким лепесткам пальцы, но останавливается в нерешительности. – Возьми, это тебе. Всё равно никуда не унесёшь отсюда. – Почему это? – Не думаю, что ты хочешь уходить с чердака. Сону отвлекается на цветок: видно, что большинство лепестков оторвалось, а те, что остались, оказались измяты. По длинному стеблю рассыпаны острые шипы; Сону дотрагивается до одного, и по пальцу вниз ползёт тонкая струйка крови. – Жёлтая роза на викторианском языке цветов означает ревность. – Когда внимание Сону возвращается к Сонхуну, тот крутит ещё один идентичный цветок между пальцев. – Недоверие, обман, предательство, разочарование, прощание. Ничего не напоминает? – Ты снова хочешь сказать, что я должен открыть глаза? – Ты не настолько глупый, – хмыкает Сонхун и кладёт цветок поверх стопки карт. – Я знаю, ты всё видишь и понимаешь, просто отрицаешь то, что без Сонхуна тебе будет лучше. Вспомни, что он заставил тебя пережить. – Это… – Сону сглатывает и ползёт назад. Матрац прогибается под его весом, утягивая в свою мягкость, но Сону только мотает головой, старается заглушить голос маленького Сонхуна напротив. Но теперь он звучит будто в самой голове. – Он же этого не хотел… – Он сам тебе это сказал? Или это ты выдумал, чтобы было легче справиться с полученными травмами? Я же знаю, что под одеждой у тебя сетка шрамов, которая никогда не пропадёт. Она будет следовать за тобой сквозь года, как напоминание о твоей глупости. – Замолчи. – И образ жёлтой розы будет стоять у тебя перед глазами, потому что она в твоей голове так же, как и я. – Просто замолчи. – Недоверие, обман, – ничего не напоминает? – У Сонхуна на лице расцветает мерзкая улыбка. – Ваши с Сонхуном «отношения» – не более, чем жёлтая роза. Сону открывает глаза. Загнанно дыша, он жмурится от яркого солнца, пробивающегося сквозь лёгкие шторы в его душной комнате. Он садится. Футболка неприятно липнет к спине; воздух вязкий и горячий, обжигает лёгкие. Сону снова кашляет, и на ладонях остаётся серая масса. Подняться с кровати оказывается не так легко: перед глазами темнеет, всё тело ноет, будто Сону не спал вовсе, а всю ночь без остановки ходил по деревне кругами. Отражение в гладкой поверхности зеркала не добавляет красоты: огромные мешки под глазами, совсем бледная кожа и красноватая жидкость на губах, напоминающая кровь. Дышать тяжело. Пульс подскакивает, и Сону хватает пачку сигарет с заваленного тетрадками стола. Внутри сигарет снова мало, – три, проклятое число. Почему-то сложно в последнее время заставить себя пойти за новой пачкой. Может, во всём виноват маленькая версия Сонхуна из снов, который не только чушь про жёлтые розы несёт, но и за курение осуждает. – Не думал, честно, что ты до такого скатишься, – презрение в голосе так и сквозит. – Умрешь в двадцать, никому легче не будет. Сону быстро меняет мокрую футболку на серую, бесформенную. С жёлтой надписью на спине, – что-то неразборчивое на английском, во что Сону не вчитывался, кажется, никогда. Осматривает то, что получилось: огромное, серое бездушное, зато к поясу длинных домашних спортивок, как брелок, приделан плюшевый Хун-и. Сону тихо спускается на первый этаж. В доме привычно тихо, но, только зайдя на кухню, Сону замечает отца. Он сидит за столом и пялится в одну точку. Молчит. Сону становится не по себе. Взгляд пустой; в одной руке он сжимает бумажку; телефон лежит недалеко на новой скатерти. – Пап? – Сону проходит в глубину кухни. Дёргается, когда отец хватает его за руку. И взгляд больше не безразличный: он цепляется за Сону острыми когтями, сдавливает до тихого хрипа, бульканья крови в разодранном горле. – Да как ты смеешь… – Фигура отца медленно возвышается над маленьким Сону. – Как ты посмел влюбиться в мужика и сосаться с ним за моей спиной? Сону застывает на одном месте. Он не мог узнать про Сонхуна. Не мог. Не мог же? – Лазаете с ним по крышам заброшенных домов и устраиваете на них невесть что. – Ещё немного, и кость чуть выше запястья хрустнет. – А ты думал, я не узнаю? – шипит, голос насквозь ядом пропитан. Отец одним движением отталкивает его на острый угол шкафа, и Сону, не удержав равновесия, падает на пол. Висок кровоточит от столкновения с деревом; в ладонь посажены мерзкие занозы. Сону не слышит оскорблений в свою сторону, у него всё вокруг шумит и превращается в одну сверкающую солнцем массу. И воздуха не хватает, кашлять хочется, а кровь скапливается под языком, – Сону знает, что надо молчать, иначе достанется сильнее. О Сонхуне никто не знает. А Сонхун не мог рассказать. Сону садится, опираясь спиной о светлую стену. Он видит, что губы отца двигаются, что он размахивает в воздухе руками, а между пальцев у него зажата мелкая бумажка. А последние два слова удаётся выловить из хаоса мира плывущего: миссис Пак. – Как же я с самого начала не догадался, что ты больной пидор, – смеётся и подходит ближе, а Сону вжимается в стену, желая врасти в старую краску. – Я тебя исправлю, гниль, – хватает за отросшие волосы. – Хорошо, что твой ненаглядный уезжает. Как… уезжает? Отец поднимается, отпуская волосы. У Сону всё тело пульсирует тупой болью, но, собрав остатки сил, он поднимается на дрожащие ноги. Его заносит из стороны в сторону; он хватается за стены, шкафы, за стол и дверные косяки. – Куда намылился? Мы не закончили. – Сону успевает увернуться от летящего в спину удара. – Стой! Он срывается на бег. В домашних тапочках он бежит по улице. Лишь бы успеть. Лишь бы Сонхун не уехал без него. Легкие отказываются нормально работать; из кармана в зелёную траву выпадает последняя сигарета: Сону выкурил две в своей комнате для того, чтобы мысли не мешались. Повороты сменяются поворотами, а под ногами перекатываются мелкие камешки. Хун-и запоздало бьётся о его ногу. И Сону, наконец, видит Сонхуна: в огромной толстовке, с уложенными волосами, он поправляет сумку на плече, облокачиваясь о заведённую машину. Сону задыхается, когда останавливается рядом с Сонхуном. Сжимает его тёплое плечо в неожиданно холодной ладони и дышит-дышит-дышит; он чувствует черничный запах с какими-то чужими нотками. Сонхун поднимает голову, отрываясь от телефона. А взгляд безразличный и слишком спокойный, будто он даже не удивлён, что Сону здесь. Разочарование. Прощание. – Только не говори, что ты и правда уедешь… – Голос у Сону слабый и с прокуренной хрипотцой. Он цепляется за Сонхуна из последних сил, будто их у него неожиданно не осталось совсем; а взгляд мечется между ним и потресканным экраном. – А ты и правда думал, что я могу остаться? – с губ срывается презрительный смешок, и Сону Сонхуна снова не узнаёт. Словно тот Сонхун, который во сне дарил ему жёлтую розу, вышел в реальность и вогнал ему в сердце цветочные шипы по самое основание, не обращая внимания на истошные крики. – Стой. Нет… Ты же не можешь… – Сону тянет его к себе за серую толстовку, пытается сам приблизиться, но Сонхун его отталкивает: морщиться и стряхивает невидимые пылинки. И Сонхун весь уже не такой, как был прежде. – Ты же не можешь меня бросить… После всего, что произошло, ты… – О, ещё как могу, – резко обрывает. – Тем более после всего, что произошло. После того, как я сделал ошибку, после того, как ты… Сону видит, как тяжело двигается кадык, когда он сглатывает. И Сону больно, колет где-то в груди, и он продолжает тянуть изрезанные руки к исчезающему силуэту Сонхуна. Кажется, что Сонхуна вообще не существует: он то рассыпается на миллионы разноцветных стёклышек, то снова собирается, а после в цветной туман. Или это сигаретный дым, – Сону не может различить из-за застилающих обзор слов. И где-то в лёгких что-то защемляет, а с губ слетает короткий хрип. Но Сонхуну плевать, он смотрит с грёбаным безразличием, что Сону впервые готов кричать так, чтобы его услышали. И он кричит; бьётся в истерике, хватаясь за Сонхуна. Он притягивает, бьёт и снова тянется, как потеряшка, как то, что потерять намеренно хотели. И Сонхун всё отбивается, морщиться, смотрит впритык, но молчит. Молчит-молчит-молчит, и Сону знает: ему плевать. На всё, что будет между ними, что было и есть сейчас, потому что и за человека Сону не считает. – Сону! – Сонхун не выдерживает. Хватает его за лицо, сдавливает щёки, чтобы Сону ощутил боль отрезвляющую. По виску течёт горячая струйка крови. – Успокойся. Пойми же ты, между нами ничего не может быть. Никогда. Нигде. Ни при каких обстоятельствах. То, что было десять лет назад, должно остаться там. Ты не можешь любить меня после всего, что я сделал. – Но я люблю. – Сону всхлипывает, даже не пытаясь высвободиться. – Сонхун, я люблю тебя! На протяжении грёбаных десяти лет, придурок! С самого создания сообщества, с того, как ты воровал мою чернику, как мы рассматривали звёзды на донышках горящих свечей! Я люблю тебя, слышишь? Слышишь! Но Сонхун уже нет. Потому что отпускает Сону и слегка задевает его плечом, позволяет неуклюже упасть на грязную дорогу: задыхающегося, с испещрённым порезами сердцем и душой, что навеки принадлежит не ему. Сону не может различить, как серая машина отъезжает, как сам он прибивается спиной к холодному столбу. Его тело пробивает крупная дрожь; на улице постепенно смеркается. Сону дурак, такой дурак, раз когда-то решил, что в самом конце не останется один: без сообщества, без Сонхуна. Он трясущимися руками отцепляет Хун-и с пояса, – кажется, ему удаётся только с пятой попытки, – и ледяные слёзы капают на его грязную оболочку. Мимо проезжает несколько машин: колёса в опасной близости от сгорбленного тела; в лёгкие попадает новая порция удушающей пыли с дороги. А Сону всё не может успокоиться. Ни через полчаса, ни через час, – хотя он потерял счёт времени. В его маленьком мирке остаётся не менее потрёпанный Хун-и, которого Сону сжимает яростно, чуть ли не рвёт мягкую ткань. И он думает-думает-думает, вспоминает, переживает всё хорошее из раза в раз. В голове простой факт не может уложиться: они с Сонхуном больше не пересекутся, потому что Сонхун его любовь видеть не хочет, и того же самого он не чувствует. Больно, грязно. Разочарованно, прямо как жёлтая роза, сжатая в кулаке. А Сону думает, и последняя слеза капает Хун-и прямо на грудь, где под слоем ткани у него плюшевое сердце бьётся. И у Сону в голове какие-то провалы памяти, и всё такое до боли несвязное, потому что… А не было ли всё тепло лишь выдумкой?
