Сообщество на бабушкином чердаке никогда не умрёт

      Ким Сону выкуривает уже третью сигарету за раз. Пепел рассыпается по ветру и покрывает траву под окном тонким сероватым слоем безнадёжности. Когда на электронных часах в углу высвечивается ровно семь утра, Сону бросает тлеющих окурок и захлопывает оконную раму, делает вид, что ничего не было.       За прошедшие годы будто бы ничего и не изменилось, – только Сону перестал верить в чудеса чердака.       Наверное, ему стоит рассказать, что сообщество на бабушкином чердаке рассыпалось спустя шесть лет с того момента, как Пак Сонхун обещал уехать в Сеул, а оттуда – в Америку. Сообщество держалось друг за друга, как за спасательный круг, только вот обстоятельства жизни изменили кардинально всё. Сонхун ведь и правда уехал. Вернулся спустя год, но в деревне не осталось больше никого, кроме Сону и остатков прощальных писем. Рики с семьёй вернулись в Японию, Джеюн с Хисыном сбежали из дома, – вместе, чтобы продолжить свою жизнь где угодно, только не в наполненной дымом деревушке с воспоминаниями. Чонсона отдали в закрытый пансион на другом конце страны. Или он вообще в Англии, – у Сону в голове все факты смешались, что не разобрать, где правда, а где его собственные додумки.       – Они тебя одного здесь оставили? – приподнимая бровь, спрашивал Сонхун, как только вернулся. – Обещали же не рушиться. Сону кивал.       – Обстоятельства такие, наверное.       Этой осенью Ким Сону перейдёт в выпускной класс и навсегда уедет из деревни. Вслед за друзьями, вслед за мечтами. И подальше от черничного вкуса на языке, от которого Сону уже тошнит. Ночь с лета на осень никогда не щадит, поэтому Сону приходится не спать до самого рассвета, иначе непрошенные мысли в голову лезут постоянно. Без никотина справляться всё сложнее, и Сону сдаётся уже который раз за прошедшие три месяца. Рубашка ужасно пахнет дымом, а на цветочной коленке расцветает рваная дырка, по краям которой катятся алые слёзы. Сону не помнит, как расцарапал её себе. Он в принципе предпочитает не погружаться сильно в прошлое, иначе забредёт туда, куда возвращаться не хочется.       Сону слышит, как на этаже ниже мама шумит тарелками, как отец листает газету – даже спустя столько времени своим привычкам не изменяет, его стабильности даже позавидовать можно. Жаль только, что проявляется она только в чтении газеты и кофе по утрам.       Без особого желания Сону закидывает в рюкзак тетради и новые ручки с синими чернилами; засохшая на рёбрах кровь сковывает движения. Из-за штор в комнате темно, из-за открытого окна – холодно. Кожа покрывается мурашками, это вмиг заставляет проснуться, – хотя Сону даже не спал.       Может, всему виной недосып, может, сигареты, но Сону не хочет понимать, как оказывается на пыльной дороге по пути в школу. На прощание мама поцеловала в макушку, отец не оторвался от газеты. По обеим сторонам дороги процессия не выспавшихся тел; в голове у Сону пусто. Наверное, так и должно быть, когда тебя достаточно грубо пинают по двух бокам от тебя: кто-то случайно задевает, кто-то специально вкладывает в удар всю ненависть. К чему – не понятно, хотя для того, чтобы бить Сону, у Пак Сонхуна не должно появляться причин.       Сону только-только высветлил волосы, и его чёлка спадает на глаза, мешая обзору, но Сонхуна достаточно легко отличить от серой массы на фоне. Сонхун ведь и на цвет тоже ледяной весь.       – Тебе-то самому не надоело? – тихо, чтобы услышал только он, говорит Сону, слегка поворачивая голову в его сторону. У Сонхуна глубокие тёмные круги под глазами и слегка покрасневшие щёки, у него подвеска, обвивающая шею, и свободный пиджак, будто бы на улице не плюс двадцать градусов. Если заглянуть к нему в глаза, можно вспомнить о лете десять лет назад, – поэтому Сону быстро отводит взгляд, как только Сонхун смотрит в ответ.       – Мне не может надоесть, ты же знаешь.       Сону кивает. Дальше они идут в тишине. Потом Сонхун уходит, и Сону замечает его в привычной компании парней из их класса. Высокие, богатые и с садистскими наклонностями. Сону не ошибался, когда в детстве думал, что у Сонхуна сердце заморожено, –  когда Сонхун в эту компанию ввязался, всё понятнее стало. И синяки на теле стали расцветать, и неглубокие ножевые раны игнорироваться легче. Непонятно только, почему Сонхун игнорирует их детские разговоры в своей памяти, – Сону же знает, что там много точек давления на него. Может, Сонхун не до конца заморозился ещё, а, может, предпочёл забыть то, что Сону не всегда был злодеем в его истории. Хотя, по большей части в детстве именно так и было. Но Сону видит, как Сонхун продолжает сжимать лямку рюкзака и стойко молчать, – Сону делает то же самое.       Их связь в последние годы странная и непонятная. После распада сообщества она покрыта многочисленными порезами и пылью, будто её не стряхивали несколько десятилетий. Но эта нить невидимая продолжает тянуть их друг к другу, как проклятая, и она остаётся натянутой до предела. Чуть-чуть больше давления, и она с треском лопнет. Своими выходками Сонхун порвать её пытается уже года два, не меньше, но она, по ощущениям, только крепнет. Они впивается леской в запястья и давит до крови. Связывает, но никто объяснить не может, как именно.       Спустя две минуты заметно поникшая процессия заходит на школьный двор. Он вправду огромный, сюда помещаются все учащиеся: школа одна для младших, средних и старших классов, а так же для нескольких деревень в округе, так что размеры высчитаны специально для большого количества детей. Сону на несколько секунд глохнет от стоящего на дворе шума. Под ногами, как муравьи, копошатся первоклассники в безуспешных попытках найти свою первую учительницу.       Сону находит свой класс достаточно быстро. Пожилая женщина – преподавательница английского языка миссис Пак – высоко над головой держит табличку с расплывчатой цифрой и буквой. Около неё кучкой стоит их маленький класс – самый старший. Пять девочек с миловидной внешностью стоят особенно близко, изредка наклоняются друг к другу, чтобы услышать слова подруги; тут и Сонхун с компанией из параллели – Ван Николас, Чхве Ёнджун, Хан Тэсан. Сону знает их имена наизусть, хотя и не должен, они ведь напрямую даже не знакомы. Чуть поодаль высокая девушка, София, их любимая староста вот уже второй год, беседует с учителями. Всё так, как и должно быть, как было год назад.       Но Сону останавливается около высокого дерева, поодаль от калитки при входе на территорию, и садится на слегка мокрую от ночного дождя траву. Джинсы в районе колен тут же намокают; кожа покрывается мурашками, и Сону чувствует на себе пристальный взгляд. Такой, что в тебе дырку выжигает, а ты с этим ничего поделать не можешь, – взгляд Сонхуна узнаётся быстро и легко. Сону морщиться, но подавляет желание встретиться с ним глазами. Придерживается негласного правила между ними обоими: если чувствуешь на себе взгляд, ни в коем случае не давай понять, что ты его заметил. Обман, да и только, но Сону перестал Сонхуну жаловаться очень давно. Кто он ему такой, чтобы делать это теперь?       Сверяется с часами на разбитом экране телефона: десять минут до начала первого урока. Толпа постепенно начинает рассасываться, и у огромных дверей образуется самая настоящая пробка. Среди низких голов иногда Сону кажется ярко-красная голова Чонвона, на последних фотках из инстаграмма у него был именно такой цвет, хотя всего две недели назад он покрасился в пепельного блондина. О единственном Чонвоне Сону не знает почти что ничего: из весёлого ребёнка он превратился в подобие человека, особенно после отъезда Чонсона. Сону всегда знал, что по их обществу раскиданы особенные связи – Чонсон и Чонвон, Хисын и Сонхун, Джейк Джеюн и Хисын, – вот только сам он таких не имел. А Рики был слишком маленьким, чтобы о таком задумываться, поэтому делился всем своим самым сокровенным со всем сообществом.       Сону стирает с уголков глаз собравшуюся влагу. Да, он скучает. Слишком сильно, наверное, по обычным друзьям детства, вот только для него они не просто друзья детства и совсем-совсем не обычные. Сону помнит, как впервые упал с дерева вместе с ними, помнит, как они жгли свечи под ночным небом, когда их родители не хотели их искать. Сону подтягивает колени к груди и упирается в них подбородком. Грустно. Первое сентября начинается с воспоминаний, значит, весь год выйдет плохим и травмирующим. Ноющие рёбра гудят в ответ, будто подтверждают догадки Сону.

***

      Переполненные классы по бокам шумят, Сону слышит их даже во время уроков. Только в их коллективе пустующие парты стали частью их самих: к перечисленным одноклассникам добавилось два новеньких, имена которых Сону не запомнил, и трое опоздавших  парней, переведённых из параллели. Смотря на них, учителя пытаются пересадить их ближе к передним рядам, чтобы все кое-как скучковались, но бесформенная масса всё равно растекается по рядам тонкими струйками компаний и общих интересов.       Так получается, что на литературе к Сону подсаживают Вонхи – миловидную девушку с бантиками в длинных волосах, с кукольной внешностью и детской улыбкой. Сону двигается от неё на самый край стула, чтобы она не учуяла резкий запах сигарет, исходящий от рубашки.       – Ты же Ким Сону, да? – шёпотом заговаривает она первой, пока учитель выписывает на доску план произведения точёными иероглифами.       Сону кивает. Почему-то её имя вылетает из головы, даже не похвастаешься знанием своих одноклассников. Но они лишь улыбается и склоняется к нему ближе, чтобы улучшить слышимость.       – Ты всегда один ходишь, такой грустный ещё, я не думала, что ты вообще говорить умеешь. – Сону снова кивает болванчиком. – Можно спросить? – На этот раз следует тихое «ага». – Я видела достаточно много за прошедшие несколько лет, особенно то, что случилось после того, как к нам перевёлся Пак Сонхун.       Сону напрягается. Никогда разговоры с кем-либо о нём не заканчивались хорошо. Тем более разговоры с одноклассниками. Вонхи дёргается и моментально выпрямляется, когда мел особенно громко скрипит о доску, но тут же вновь склоняется над тетрадкой. Передние прядки спадают на лоб, несколько заколок, которые, по факту, должны были держать причёску, съехали в разные стороны. И всё это в сочетании с синеватыми бантами, – Вонхи выглядит слегка нереальной. Обычно от таких людей за километр пахнет ядрёными вейпами, а от Вонхи лишь лёгкий шлейф цветочных духов.       – Я видела, как за школой…       – Не надо.       Сону не хочет казаться грубым, особенно перед такой хорошей девушкой, но то, что происходит за школой, за школой и должно оставаться, – тоже негласное правило, придуманное совместно им с Сонхуном. Вонхи расскажешь, она, наверное, не поймёт. Потому что правила их игры известны только им обоим, потому что тут даже правил как таковых нет, всё построено лишь на ожиданиях прошлого и бессмысленной интуиции. Жаль, она не спасает, когда нож режет кожу на плечах.       Вонхи поджимает губы.       – Прошу, не рассказывай никому о том, что ты видела. – Сону сжимает в пальцах остро наточенный карандаш. – Сонхун не причинит мне боли.       – Но…       – Вонхи. – Он вспомнил её имя. – Спасибо тебе за то, что пытаешься не оказаться бездушной одноклассницей, но я смогу справиться с Сонхуном, если мне это понадобиться.       – То есть сейчас тебе это не нужно? – Вонхи переходит на агрессивный шёпот возмущения. – Ты хочешь сказать, что всё, что Пак Сонхун делает с тобой… Ты ему это позволяешь?       И Сону снова кивает. Потом он не удивляется, что на следующем уроке литературы через несколько дней, она сидит в окружении подруг и даже на него не смотрит. Точно посчитала грубым и ненормальным.       У Сону в эту неделю всё из рук валится, но в длинных школьных коридорах взгляд Сонхуна не встречается, от этого становится несколько легче переживать длинные рутинные дни. Скучная череда уроков  не кажется такой растянутой, как это было в конце прошлого года, Сону пытается вникнуть в новый материал и освоить то, что прогулял в прошлом году, но почти всё из этого заканчивается головной болью и отсутствием желания вставать по утрам. Не удивительно, что в понедельник Сону не находит сил встать с кровати, а после на градуснике обнаруживается гордое «тридцать семь и восемь».       Сону пропускает всю вторую школьную неделю, валяясь в кровати и куря сигареты с привкусом маминого яблочного пирога. От скуки Сону несколько раз порывается походить по дому, но слышится скрип входной двери и шелест газеты, – Сону остаётся в кровати и притворяется спящим настолько правдоподобно, насколько он может. Десять лет уже прошло, а слова отца так и не изменились: «Ты подрастёшь, возмужаешь, найдёшь жену, будут у тебя дети и обязательно пивное пузо, без него никуда не сгодишься». А Сону рассматривает свои мягкие черты лица в зеркало, кольца на пальцах и нежелание контактировать с людьми.       – Когда-нибудь ты станешь настоящим мужчиной, Сону.       Отец не уточняет, когда именно настанет призрачное «когда-нибудь», а Сону перестал спрашивать об этом лет с одиннадцати. Потерял веру: в себя, в отца, в «когда-нибудь». Сону прижимает к груди плюшевую игрушку, будто пытаясь зарыть её в себя полностью. Сону даже не знает, что это за животное: чересчур белое, с чёрными кружками глазок и тремя родинками, рассыпанными по миниатюрной мордочке. Он легко помещается в раскрытой ладони, он легко запоминается, и Сону про себя называет его «Хун-и», потому что ничего не остаётся другого. Потому что игрушка подарена Сонхуном до его отъезда в Сеул, до того, как распалось чердачное общество. Сону помнит, Сону хочет вернуться, он хранит все ценные воспоминания в плюшевых внутренностях Хун-и. Потому что Сонхун нести на себе бремя прошлого отказался, – пусть отдувается его маленькая версия.       Сону хлюпает носом. Насморк отказывается проходить уже почти целую неделю. На календаре, приклеенном к стене над изголовьем кровати, красным кружком зачёркнуто сегодняшнее число. Воскресенье четырнадцатого сентября выдаётся пасмурным и неприветливым на вид, оно с закончившейся пачкой сигарет и опустившейся до нормы температурой. Сону не хочет идти в понедельник в школу, встречаться с неприятными людьми. Встречаться с Сонхуном.       Потому что кодекс негласных правил имеет в себе более двадцати пунктов; полностью его не помнит ни Сонхун, ни Сону, но одно из правил, написанное в самом начале, вбилось в голову так же хорошо, как и привычка чистить зубы по утрам:       «Первые две недели тебя никто не трогает. В первый день третьей недели сентября на ладонях обязательно расцветут новые порезы».       Под вечер Сону спускается на первый этаж их дома в ужасном настроении, с покрасневшими глазами и ослабевшими руками. Ступеньки лестницы скрипят под смешными носками с изображением мультяшных уток; по звону бокалов с кухни понятно, что в их доме гости, о которых Сону, конечно, не предупредили. Он кутается в огромную кофту, потому что его тело всё ещё знобит, и идёт на яркий запах сладкого алкоголя. Смех отца режет уши сильнее скрипящих о тарелки приборов, и Сону аккуратно, выглядывая из-за дверного косяка, разглядывает гостей. Тело леденеет, когда в состарившейся женщине с красными губами и тяжёлыми серёжками узнаётся миссис Пак. Рядом с ней улыбчивый муж, морщины полностью обвили его лицо.       Миссис Пак прославилась в маленькой деревне своими неумолимыми амбициями, желанием уехать отсюда как можно дальше, а потом не возвращаться. И мужа она постоянно на это подбивала, и сына учила жить так, чтобы в старости не жалеть. Но Сону запомнил только тихое: «Сону, я не хочу уезжать. Я не хочу бросать наше сообщество и этот чердак. Не хочу бросать вас». Чердачные дети никогда не знакомились с родителями друг друга, но Сонхун несколько раз показывал им семейные фотографии в рамочках, Сону запомнил их черты лица наизусть. Когда образ Сонхуна начал стираться в его памяти, Сону много раз воображал, будто берёт в руки рамку с облупившейся краской, разглядывает помятую фотографию и всматривается в знакомое лицо. И он снова был на чердаке, снова вдыхал пепел горящих свеч, снова ел голубику и снова делил старый матрац с Чонвоном, который любил солнце.        – А вот Сонхун у нас решил в Сеул поступать, – с гордой улыбкой говорит миссис Пак, мешая в тарелке салат с рисом.       – Ой, он у вас умный, уверена, поступит, – таким же слащавым тоном отвечает мать Сону, что Сону аж кривиться.       – Конкуренция высокая.       А Сону его сначала даже не заметил: Сонхун сидит в самом конце стола, смотря себе на руки с каким-то безразличием, будто ему всё равно даже, что за столом обсуждают его. Ледяной принц во всей своей красе. Он выглядит на привычной кухне Сону чем-то инородным и до невозможности чужим. Новый Сонхун не может ассоциироваться с тёплым светом, запахом еды и газетами, разбросанными по подоконнику.       Взрослые заводят разговор на отвлечённые темы; Сону плевать, он смотрит точно на Сонхуна, будто тот способен почувствовать его взгляд на себе физически. Когда Сонхун поднимает свой стеклянный взгляд от тарелки, Сону дёргается и впивается боком в острый угол тумбочки. Он шипит беззвучно, но Сонхун его замечает.       – Можно пойти поздороваться с Сону? –  Мама в замешательстве кивает, а Сонхун отвечает ей наигранной улыбкой. – Одноклассники, всё-таки, хочу проверить, как там он.       Стул ножками царапает пол, издавая противный скрип, а Сону скользит носками по лестнице на второй этаж. Дыхание сбилось, а страх, непонятно откуда взявшийся, гонит его наверх без возможности сделать ещё один вдох. Сону же не боится ножей, не боится порезов и боли, он к этому давно привык, но Сону всё ещё боится потерять последние крупицы того образа, что Сонхун на чердаке Хисыновом оставил очень, очень давно.       – Ты забыл про уговор? – Сону сжимает в ладони ручку двери в свою комнату. Приходится её отпустить и повернуться, столкнуться-таки лицом к лицу вместе с ожившим ночным кошмаром, именуемым Пак Сонхуном. – Ты можешь бить меня в ответ.       И рука у Сонхуна холодная, по сравнению с тёплой кожей шеи ощущается неприятно. Сонхун сжимает пальцы, и Сону задыхается от недостатка кислорода. Он пытается сделать вдох, но не получается. Поэтому он хватается за Сонхуново запястье и царапает до выступающих капелек крови. Сонхун же сам сказал: можно бить в ответ.       И Сонхун так непозволительно близко к нему, что его дыхание сигаретным привкусом оседает у Сону на дне лёгких. Сону надышаться этим запахом, ощущением Сонхуна совсем рядом, его кожей под пальцами не может, потому что и воздух лишь рваными обрывками пытается вдохнуть. На глазах выступают слёзы ядовитые, а Сонхун поддаётся ближе.       – Если ты скажешь, что ненавидишь меня, я остановлюсь, – шепчет, остаётся на грани сознания, как погрешность в измерениях собственной злости на весь мир остальной, – потому что на него она не распространяется непостижимым образом, исключением из всех возможных правил.       Сону молчит. Хватка постепенно ослабевает: Сонхун не только сигаретами пахнет, на его рубашке есть крошечные отпечатки свеч и пыли с мягких игрушек.       Может, там, внутри, осталось что-то от чердака?       И Сону сдаётся первым, потому что Сонхуновой ненависти предела нет. Потому что момент может легко утечь сквозь пальцы, и Сону никогда больше его не вернёт назад. Потому что губы у Сонхуна с привкусом спелой черники, которую Сону на дух не переносит. Но Сонхун на поцелуй отвечает, и душа внутри хрупких рёбер взрывается фейерверком в ночном небе. Сону даже настоящего фейерверка никогда не видел, только на картинках в интернете иногда удавалось выловить то чудо, что в реальности ощущается. А Сонхун вот заставил его не увидеть – почувствовать.       Пальцы скользят под домашнюю растянутую футболку и давят на поломанные рёбра, они оставляют синяки и чувство полноты существа. Впервые они не царапают, а спокойно дополняют, пока слёзы сохнут на покрасневших щеках. Сону не может понять, что не так с ними двоими, потому что тот Сонхун, которого Сону всю свою жизнь знал, не стал бы стоять тут и отвечать Сону на глупые подростковые желания.       Но Сонхун тут. Его руки скользят ниже, цепляя резинку штанов; внизу что-то со звоном разбивается. Сону чувствует, как осколки впиваются в ладони, как кожа ядом обливается с манящих Сонхуновых губ. И Сону такой беспомощный, когда они скользят по его шее, когда оставляют укусы на открытых плечах.       Шторы в конце короткого коридора колыхаются из-за лёгкого ветра – будто дышат, а в полную грудь всё никак вдохнуть не может. На первом этаже большие часы пробивают десять вечера, и яркий женский смех разносится по одиноким комнатам, впервые наполняя их чем-то отдалённым похожим на жизнь.       Сону чувствует, как по его душе стекает тонкая струйка крови. Не его – Сонхуна. Она ледяная, замораживает все разумные мысли. Может, поэтому Сону тянет два их тела в свою комнату, в темноту, где может быть не стыдно за прошлое, настоящее и отсутствие будущего. Где губы Сонхуна по телу Сону растекаются приятным возбуждением, где Сону стонет себе в руку, хотя хочет плакать от отсутствия здравого смысла в его жизни, начиная от самого первого появления Пак Сонхуна на чердаке.       Тогда же всё казалось простым и понятным, таким долговечным, что аж смеяться хотелось.       – Если я напомню тебе о правилах сообщества, ты возненавидишь меня ещё больше? – тихо, совсем тихо, будто и не он. Сону же не надеется, что Сонхун вспомнит, что Сонхун сможет посмеяться и разом забыть выстраиваемое годами насилие.       Сону цепляется за плечи Сонхуна и утыкается ему в ключицу, вдыхая запах.       А надышаться не сможет, возможно, никогда.       – Сомневаюсь, что там было что-то про «запрещено трахать друзей», – усмехается Сонхун.       – Так ты меня считаешь другом?       Сонхун впивается в Сону осколком, зачеркнутым словом, тем, чего в природе существовать не должно. Но он есть, он здесь, он снова целует и заставляет умирать из раза в раз дыханием с ядовитым привкусом на костях.       Кажется, он исчезает также неожиданно, как появился до этого. Сону помнит прощания родителей с гостями, помнит хлопок входной двери и звон убираемой в посудомойку посуды. Сону помнит свои дрожащие руки и попытки закурить прямо на кровати. Пепел падал на голую кожу, и Сону морщился. Он смотрел в потолок полными слёз глазами.       Сону пытался делать вид, что в его мире так и должно быть. Сонхун мог вертеть им так, как хотел этого сам, а Сону молча принимал правила игры, потому что считал, будто он – один из создателей. Он врал себе, врал окружающим и Сонхуну, врал остаткам чердака и воспоминаниям о сообществе. Он обнимал маленького Хун-и и плакал беззвучно, потому что от одного его желания мир измениться не может, шрамы не станут невидимыми. А Сонхун… А Сонхун в любом случае продолжит делать вид, будто ничего не было.       Поэтому на следующий день Сону не идёт в школу.