То, о чём должно молчать

      За годы запах Ринальдо Пацци нисколько не изменился. Всё та же смесь табака, кофейных зёрен и сандалового дерева, вызывавшая у Ганнибала отвращение даже во времена его юности, когда сам он жил в Италии, и Пацци ещё был не жадным до денег охотником за головами, а законопослушным офицером. На миг Ганнибалу стало любопытно, сколько же Мейсон Вёрджер предложил Пацци за то, чтобы тот доставил его в Штаты живым и невредимым. Вероятно, достаточно, раз Пацци не побоялся рискнуть ради этого жизнью. Он презрительно фыркнул и выдохнул через нос, желая скорее избавиться от неприятного запаха. Сюда он пришёл не ради Пацци.              Запах Уилла казался едва уловимым, почти полностью перебиваемый вонью Пацци, но Ганнибал бы не спутал его ни с одним другим. От Уилла пахло его собаками — разумеется, иначе и быть не могло — и морем, с лёгкими нотками жгучего энцефалита, всё ещё ощутимыми на коже. В остальном же он, несомненно, был здоров и вновь пользовался своим неизменным ужасающим лосьоном после бритья. В голову невольно закралась мысль, что Уилл мог нанести его специально, просто чтобы лишний раз вывести Ганнибала из равновесия, и, стоило отметить, это отлично сработало.              Он наступил на горло всепоглощающему желанию выйти навстречу своему поразительному мальчику и, притянув его к себе, прикоснуться к, бесспорно, до сих пор чувствительному шраму на животе. В памяти ещё слишком свежи были события, развернувшиеся в его доме всего несколько месяцев назад, и острая боль предательства не позволила ему этого сделать. Уилл должен был улететь вместе с ним. По своей воле. Величественный, прекрасный и безупречный, убивающий бок о бок с ним, с кровью, стекающей с губ, и праведным гневом в глазах. Вместо этого Ганнибал улетел один, терзаемый выжигающей изнутри тоской и бесконечными упрёками, голосом Беделии зудящими у него в голове.              Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Запах Уилла становился сильнее. Ганнибал слышал шорох подошв его ботинок по неровной земле. Уилл, безусловно, знал, что найдёт его здесь.              Ганнибал улыбнулся, открыл глаза и бесшумно направился по извилистым катакомбам, пролегающим под часовней. Сложись обстоятельства иным образом, он бы откровенно наслаждался их маленькой игрой в кошки-мышки, но, увы, не сейчас. Пацци либо шёл вместе с Уиллом, либо следовал за ним по пятам. Ганнибал остро чувствовал его запах, и несмотря на то, что помнил план катакомб наизусть, ни за что не стал бы рисковать лишний раз пересечься с инспектором.              Внезапно шаги Уилла смолкли. В темноте послышалось шарканье второй пары ног, настойчиво вторящее первой, но вскоре стихло и оно. Он услышал два спорящих голоса: один с густым итальянским акцентом, а другой — насквозь пропитанный раздражением. Ганнибал прислушался. Ему удалось разобрать лишь обрывки фраз, но то, что предметом их спора был именно он, было ясно как день.              Он развернулся на каблуках, уже намереваясь уйти, когда услышал отголосок шёпота, эхом отразившегося от холодных стен:              «Я прощаю тебя».              Ганнибал не смел двинуться с места, пока звук полностью не растворился в тишине, будто его никогда и не было, а затем он не оглядываясь зашагал вперёд. Стоило пленительному запаху угаснуть, как на Ганнибала тут же обрушилось отчаяние. Случаи, когда это чувство всерьёз охватывало его, он мог пересчитать по пальцам одной руки, но причиной тому всегда становился Уилл Грэм.              Пацци всё ещё бродил где-то неподалёку, хоть Уилл и велел ему убираться. Ганнибал слышал его тяжёлое дыхание, когда тот спотыкался в темноте. Самым разумным решением сейчас было бы ускользнуть незамеченным, избежав встречи как с Уиллом, так и с Пацци. Поступить иначе было бы импульсивно, если не сказать глупо, а Ганнибал считал себя кем угодно, но только не дураком. Слова Уилла были наживкой, не более.              Но это больше не имело значения.              Не проронив ни слова, он сделал два шага — первый почти робкий, второй уже более напористый — и шагнул в тусклый свет.              Ни один мускул на лице Уилла не дрогнул. В широко распахнутых глазах читалось не удивление, лишь яростная решимость, когда он посмотрел на Ганнибала с таким напряжением, что уголки его губ начали непроизвольно подёргиваться. Ещё не так давно Уилл избегал смотреть ему в глаза, теперь же он будто пытался пригвоздить его к месту одним лишь своим взглядом.              — Здравствуй, Уилл.              — Доктор Лектер.              Ганнибал не счёл нужным сдержать расцветшую на его лице улыбку.              — Всего несколько мгновений назад ты назвал меня по имени, — заметил он с нотками веселья в голосе.              — А ты бы показался мне, воззови я к тебе как-то иначе?              — Нет.              Уилл горько, почти болезненно улыбнулся.              — Я впечатлён, Уилл. Ты умело манипулировал мной, используя против меня мои же собственные чувства. Браво, — сказал Ганнибал, сложив руки за спиной.              — Пф, — фыркнул Уилл, втягивая воздух сквозь зубы. В глазах его не было торжества, а в изгибе плеч — горделивого довольства. — Тебя здесь быть не должно было.              Ганнибал пожал плечами, и Уилл в замешательстве вскинул бровь от столь несвойственного ему жеста.              — Как и тебя. И всё же мы здесь.              Уилл ощутимо вздрогнул, услышав вкрадчивый шёпот Ганнибала, но через мгновение взял себя в руки.              — Только ты и я. И Пацци, рыскающий по катакомбам.              — Ему хватило ума мне не противостоять.              — Потому что я велел ему этого не делать.              — Именно. Но ты предупредил его вовсе не по доброте душевной и даже не в благородном порыве спасти жизнь доброго детектива.              Уилл дёрнулся, как от пощёчины, блеснувшие в темноте глаза задержались на одном из мумифицированных трупов, почтительно стоявших на страже у мертвецов. В его пустые глазницы смотреть было легче, чем выдержать пронзающий насквозь взгляд Ганнибала.              — Ты же знаешь, что я убью его, но тебе всё равно. Так зачем оттягивать неизбежное? — спросил Ганнибал.              Воздух вокруг них был спёртым и затхлым, настолько плотным, что слова Ганнибала резали его, как мясницкий нож. Медленно, о, как же чертовски медленно взгляд Уилла сфокусировался, и он с ледяной решимостью посмотрел Ганнибалу прямо в глаза.              — Потому что хотел тебя увидеть, — Уилл выплёвывал слова так, словно каждый слог в клочья разрывал чувствительную плоть у него во рту.              — Похоже, ты совсем не в восторге от того, что это осознал, — произнёс Ганнибал.              Он медленно приблизился, пока от тошнотворного зловония Пацци не осталось и следа, и запах Уилла полностью не окутал его. Уилл не дрогнул. Вместо этого он прыснул от смеха, но смех совсем не казался весёлым.              — Разве неудивительно? — спросил он. — Ты забрал её у меня.              Не было нужды уточнять, кого Уилл имел в виду, говоря «её».              — Да.              — Ты забрал её, потому что хотел причинить мне столь же сильную боль, какую причинил тебе я. И это была единственная причина, почему ей суждено было умереть, ведь так?               Ганнибал этого не отрицал. Гнев Уилла был праведным, и он не стал бы пытаться умалить его боль пошлыми банальностями и пустыми соболезнованиями. Оба они знали, что он сделал, и что это уже никак не исправить.              — Ты за этим сюда пришёл? Чтобы напомнить мне о прошлых моих деяниях?              Он не отрывал от Уилла глаз, наблюдая, как тот переминается с ноги на ногу.              — Нет, не за этим, — признал Уилл после секундного колебания.              — Ты и сам не вполне уверен, зачем ты здесь, — заключил Ганнибал, и в голосе его послышались нотки удовлетворения.              Уилл сверкнул на него глазами, но оправдываться не стал. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы продолжать играть в эти мелочные игры.              — Могу ли я предложить возможное объяснение?              Если бы презрением, с которым Уилл посмотрел на него в ответ, можно было убить, Ганнибал уже был бы мёртв. Он едва заметно кивнул, и Ганнибал воспринял это, как разрешение говорить.              — Ты истосковался, — начал он. — Ты жаждешь, чтобы тебя понимали таким, каков ты есть на самом деле. И я дал тебе это. Но теперь, когда меня не стало, ты не в силах ничем утолить этот голод.              Ганнибал стоял так близко, что Уилл, несомненно, почувствовал тепло его дыхание на своей коже.              — И голод этот мы разделяем, — прошептал он.              На миг на лице Уилла промелькнуло удивление, вызванное внезапным озарением, но он очень быстро подавил его, придав чертам подчёркнуто бесстрастное выражение.              — Ты сказал, что сделал мне подарок. Но разве могло это быть подарком, если я никогда о нём не просил? Если он никогда и не был мне нужен?              Ганнибал отлично знал, что Уилл нарочито подбирает слова, чтобы ранить его побольнее. Но знание это едва ли облегчило боль.              — Так значит, ты здесь для того, чтобы вернуть мне то, что я тебе дал?              Уилл рассмеялся, и звук отразился от стен холодным стаккато.              — Если бы я только мог. Если бы мог всё вернуть и просто уйти.              — Но ты не можешь, — заключил Ганнибал.              — Нет, — стиснув зубы признался Уилл и снова сорвался на смех, лишь бы только не разрыдаться. — Не могу. Вопреки всему, что ты сделал. И продолжаешь делать. Сердце, Ганнибал? Серьёзно? Ты превратил чей-то труп в сердце, надеясь, что я его обнаружу и приду к тебе.              — И ты меня не разочаровал.              — Да плевать мне, разочаровал я тебя или нет.              — Смелое заявление, учитывая, что ты на собственном опыте убедился, к чему это может привести.              Уилл посмотрел ему в глаза, и в глубине их вспыхнуло пламя, погасить которое не смогла бы даже их безжалостная синева.              — Даже не пытайся меня запугать, извергая свои тонко завуалированные угрозы. Мы давно с тобой перешагнули через этот рубеж.              То, с какой лёгкостью Уиллу удавалось выдерживать спокойный взгляд Ганнибала, восхищало. От прежней нерешительности не осталось и следа. Однако пальцы его без конца теребили край свитера, недалеко от того места на животе, где, должно быть, проходил шрам.              — Ты прав, перешагнули. И за это я прошу меня простить.              Воцарилась тишина, изредка нарушаемая шарканьем: Пацци наощупь крался в темноте, подбираясь всё ближе. Ни Ганнибал, ни Уилл уходить не спешили.              Ганнибал положил руку Уиллу на живот, прижимая её к шраму, скрытому под грубой шерстью. Зарубцевавшийся край прощупывался даже сквозь ткань. У Уилла перехватило дыхание, но он не отстранился.              — И за это ты тоже хочешь быть прощённым? — спросил Уилл, кивнув на шрам.              — Нет, — Ганнибал прижал руку сильнее, и ткань свитера складками собралась под подушечками его пальцев.              — Потому что оставил на мне свою метку?              Тонкие губы Ганнибала изогнулись в довольной улыбке.              — Потому что в итоге это привело тебя сюда. Привело ко мне.              Теперь у Ганнибала не осталось сомнений: Уилл никогда бы не последовал за ним во Флоренцию, если бы не метка, которую он носил и на своей коже, и глубоко в душе. Ганнибал выжег своё имя в сознании Уилла Грэма пылающими буквами, и шрам служил тому ещё одним, пусть и не таким уж тонким напоминанием. В каком-то смысле скорее для него, чем для Уилла. Напоминанием о том, что так и не сумел вырезать ту часть себя, изголодавшуюся по Уиллу настолько сильно, что он не мог больше дышать. Да, Ганнибал наказал Уилла, но убить его так и не смог.              Как не мог не любить и метку под своими пальцами.              — Как же всё это нелепо, — фыркнул Уилл и накрыл блуждающую руку Ганнибала своей, не давая ему дальше исследовать изуродованную плоть. — Ты чудовище. Не пытайся выставить себя жертвой трагической любви.              — Повторяешь слова доброго детектива, Уилл? Называешь чудовищем?              Уилл крепче сжал его руку, впиваясь в кожу ногтями так глубоко, что на ней наверняка останутся следы в форме полумесяцев.              — Не просто чудовищем. Моим чудовищем. Il mostro. Возомнил себя художником, сравнимым с Боттичелли, задолго до того, как сравнил себя с обречённым героем эпической повести о боли и войне. Ахиллом, верно?              Уилл обнажил зубы, стоило Ганнибалу отдёрнуть руку. Он вызывающе вздёрнул подбородок и яростно нахмурился.              — Ты не был тогда Ахиллом, как и я, не был Патроклом. Пригласив меня за свой стол, ты был Танталом, затеявшим жестокую игру, а я — ничего не подозревающей Деметрой. Но не теперь.              Насколько же сильным в тот момент было его желание поцеловать Уилла? Его драгоценный блистательный мальчик знал его так хорошо, что без труда смог вонзить лезвие на достаточную глубину, чтобы болезненно ранить его, но не убить.              Где-то на задворках сознания Ганнибал слышал, как тяжёлые шаги Пацци становятся всё громче, но как он мог заставить себя сдвинуться с места, пока Уилл смотрел на него так, словно жаждал разорвать ему горло одними зубами? Они стояли настолько близко, что Ганнибал почувствовал запах собственной крови, засыхающей у Уилла под ногтями.              Уилл наклонил голову, губы его приблизились к губам Ганнибала на расстоянии вдоха, но так и не касаясь их.              — Он здесь.              Тихий смешок стал для Ганнибала единственным предупреждением, прежде чем Уилл положил руки ему на грудь и с силой оттолкнул его от себя. Он провалился обратно во тьму, бесспорно, являя собой забавное зрелище, но на лице Уилла не осталось и тени прежней улыбки.              — Уходи! — прошипел он и отвернулся, не удостоив его повторного взгляда. — О Пацци я позабочусь.              Несмотря на приказ Уилла, Ганнибал застыл как вкопанный, молча провожая взглядом убегающую в противоположную сторону коридора фигуру, быстро исчезающую в темноте.              Оставшись в одиночестве, окутанный тенями, он улыбнулся. Его переполняли непривычные горько-сладкие чувства: любовь и предательство смешивались в его душе, пока, наконец, не слились воедино.