исчезающие чернила моих щек

пускай ты и исчез, но в памяти останешься навеки.

тот взрыв забрал наш временный, но дом: отобрал надежду и сильного лидера, но, что самое страшное, трагедия забрала у некогда воинственного мальчишки его музу; сотни невинных жизней были отняты ценой эгоистичного желания, но тилл был уверен, что даже такому безрассудному поступку могли быть причины. большую часть времени он пробыл без сознания, пока, впервые за долгое время, глаза не открылись в незнакомой комнате. несмотря на то, что помещение было чужим, страха оно не вызывало.; только непонимание, “что случилось?“ но вопрос повис в напряженном воздухе, в дыре воспоминаний, которую нельзя было залатать без посторонней помощи. и он ее получил: медикаменты, перевязка и даже пища. он не помогал сопротивлению, но чем тогда заслужил такое обращение к себе? тем не менее, доброта окружающих не вызывала в нем и капли доверия, а по телу ударял электрический разряд страха… неужели он останется немым навсегда? музыка всегда была для тилла средством спасения от инопланетян и наказаний, которые они для него подготовили: в мир, полный хаоса, он вносил лепту своего сумасшествия - и в этом видел, даже если мизерный, но контроль. тилл сам писал свою музыку, выводя каждую петельку на нотном столбце, и заключал на бумаге негласное соглашение, где единственное исполнение, которому суждено быть, произойдет только с собственноручно написанным текстом. теперь, пепел остался не только от придуманных им композиций, но и от всех тех, кто прошел этот длинный путь вместе с ним. и все же… почему именно ему было суждено выжить? сидя на полу возле кровати, в холоде кирпичных стен, он хватал лицо руками и раздирал кожу на голове до крови ногтями: забыл про гигиену, забыл про питание, забыл про настоящее значение жизни. он всегда был самым целеустремленным в анактгардене, но теперь (ох, как удивительно!), жить не хотелось именно ему. — они все отдали ради тебя свои жизни, — голос появился из ниоткуда, в тишине и во тьме полупустой комнаты, звучание казалось почти пугающим. самым страшным было то, что тилл помнил этот тон: на слух, тот был словно слегка другим, каким-то неживым и, даже, высмеивающий. гитарист медленно поднимает голову, всматриваясь в шепот ночи. он хочет спросить: “кто здесь?“ но голосовые связки ему больше не подвластны. только веки широко раскрыты - пытаются не упустить вероятную опасность из виду. — а ты валяешься здесь, как тряпичная кукла! тишина… только какой-то странный звук разбивает ее, с резкостью судна, врезавшегося в айсберг: кап-кап… кап. тилл вскакивает на колени, сглатывая накопившуюся слюну и старательнее вглядывается в тишину, прежде чем встать на ноги и схватить первую попавшуюся вещь - карандаш. в последнее время, он все чаще уходит в себя, позабыв свой отважный нрав. все без конца рисует - не светловолосую девушку, но черную смерть, отпечатавшуюся радужками глаз на подкорке мозга. самое болезненное и четкое воспоминание, но даже о нем тилл боится позабыть, утратить последнюю кроху того, что у него осталось от “дома“. музыкант выставляет карандаш острием перед собой, обороняясь от неизведанной тени и, долгие секунды, та больше не появляется. пока, подобно молнии, его не прознает тихое: “бу,“ — прямо на ухо. парень вздрагивает, махает мнимым орудием в стороны, и дотягивается до лампы. свет моргает несколько раз, пока не восстанавливается полностью. перед тиллем зеркало, в котором отражается две фигуры - он сам и иван. он надеялся, что навсегда позабудет это лицо - оно выглядело деформированным, неправильным и пугающим; в зрачках, где некогда вырисовывались ореолы чистой любознательности, теперь горела ненависть. напряженные пальцы вцепились музыканту в плечи, выпуская невидимые когти ему прямо в плоть. уголок губ старого друга поднялся в ухмылке, дрогнули мышцы лица и изо рта полилась темно-алая, вязкая кровь. тилла стошнило прямо на пол, но даже это было безуспешным - он ничего не ел уже пару дней. он неверяще поднял голову, но фигура никуда не исчезла, как обычно бывало в его кошмарах. — что я здесь делаю? — “иван“ читает его мысли, укладывая подбородок на плечо парня, прямо как в детстве. но теперь, этот жест был чужим. шепот заставил гитариста побледнеть, его старый друг сказал: ….

/ᐠ - ˕ -マ Ⳋ

фальшивый иван был с ним всегда: когда тилл заставил себя поесть с надеждой, что существо из его кошмаров исчезнет; когда блокнот наполнялся все новыми и новыми рисунками прошедших дней, их детства; когда мир становился настолько тягостным, что тилл засматривался на одинокую вешалку в пустом гардеробе, откусывая кусочки кожи на губах, лишь бы остаться в реальности. он наблюдал за ним месяцами, когда голосовые связки восстанавливались и когда музыкант обрубал процесс лечения на корню, раздирая их ногтями - он видел в этом особенный способ наказания для себя, и иван смотрел с осуждением; тилл верил, что тот ненавидит его за дряную судьбу, но не мог прогнать его - боялся остаться без никого. иван всегда был частью его жизни и немой испытывал... страх, когда представлял, что даже эта фальшивка покинет его. в своем уязвимом состоянии, он жалел до вырванных волос на голове и побитых костяшках, что не убежал тогда вместе с ним. какими бы могли быть их жизни теперь? “все не так плохо,“ — уверял себя он: “по крайней мере, я не один“ разве это когда-либо его волновало? он никогда раньше не думал о том, что иван был тем единственным, кто скрашивал его одиночество годами. в те дни, когда мизи даже не смотрела в его сторону, рядом всегда оказывался этот чудак. никогда не бросал его… даже тогда, на сцене. иван заинтересованно разглядывал картинки в блокноте, уткнувшись щекой в плечо тилла. иногда, он поднимал щенячий взгляд на художника, и выглядел почти по-детски; но им никогда не вернуться в те времена. вместе с иваном исчезли и остальные ребята, с которыми тилл рос: в этой нежеланной юности не было ни родительской поддержки, ни заботы, но все они согревали друг друга своим теплом. если бы только те дни могли длиться вечность. — почему ты рисуешь меня таким злым? — призрак ивана улыбается, хватает чужую руку без спроса (как он всегда и делал) и проводит уродливые. кривые линии вдоль бумаги. “ты никогда не был художником,“ — опечаленная улыбка появляется на лице тилла. — мгм, — соглашается иван. “но ты всегда был идеальной куклой для инопланетян. так зачем ты тогда сделал это?“ в ответ - тишина, только заинтересованные зрачки снова смотрят на немного. оный чувствует этот взгляд каждой клеточкой своей кожи. “неужели ты не хотел выжить?“ “НЕ БЕЗ ТЕБЯ“ — буквы сами появляются на бумаге, выводимые поверх набросков жирным шрифтом. музыкант хочет одернуть руку, чтобы иван не прикасался к нему вновь, но замечает, что остался в комнате совсем один - он сам написал это. он прячет лицо в ладонях, пока тихие всхлипы не заполняют комнату. тилл стал совсем жалким, но теперь он понял, что знал ответ все эти месяцы. иван считал, что лучшим кандидатом для борьбы с инопланетной расой - тилл; воинственное настроение и желание идти наперекор были теми критериями, которые нужны для борьбы с дискриминацией и рабством. кто, как ни тилл, подходил на эту роль? они оба знали исход той битвы, но иван хотел, чтобы тилл забрал свою победу сам - и он добился свершения своего плана. разве был у него выбор? разве был у кого-либо из них выбор? они были обречены с самого начала, но не лишались надежды до конца. теперь, когда они отдали жизни за него… когда иван отдал свой голос в честь победы тилла, он обязан бороться. не за себя, но за других: разве не в этом заключалась суть? хена погибла, защищая всех; умерли суа, мизи, лука и иван… но теперь, кто-то должен привнести в их смерть смысл, пока она не забрала и последний осколок этих воспоминаний - тилла. “я смогу увидеть тебя снова?“ и, пусть ответа не последовало, немой знал, что он был утвердительным. иван всегда был рядом, но теперь не смотрел свысока и не винил в произошедшем, а молчаливо наблюдал: он не смог сказать о своих желания при жизни, но отныне тилл понимал, чего всегда хотел иван. циферблат прошлого нельзя повернуть вспять, но помнить о нем и не совершать ошибки в будущем - меньшее из того, что мы можем изменить. важно то, что прямо перед нами, но не за нашими спинами. “ты исчез. тебя не отыскать ни в прикроватной пыли, ни в пустоте коридоров, но ты навсегда останешься в моей памяти осенними листьями и холодными лужами. мама рассказывала мне о деревьях, о смене пор года и чирикающих птицах в наступлении весны. но ты всегда напоминал мне снегиря, снежную птицу - они живут в самые холодные времена, но даже к ним способны приспособиться. даже сейчас, ты все еще со мной, после стольких лет. если нам когда-либо предстоит встретиться вновь, я не совершу ошибку и возьму твою руку в свою. я обещаю.“