День сурка.

— Сириус? Всё в этой пещере ощущается холодным, едким, прилипающим к рёбрам. Всё в ней заученно до сантиметров, до каждого выступа холодных углов. Когда это началось? — Мм? — лениво мычишь, но он не отвечает, задумавшись о чём-то своём, покуда ты в руках вертишь эту треклятую вещь, забравшую жизнь твоего младшего брата ближе к поздней ночи не менее скудного дня. Ты об этом даже не знал: веселился с друзьями, занимался своими делами и в целом не думал о чём-то другом. Но до ночи ещё далеко. Немалый путь прочь, покинутые инферналы где-то под глубинами вод, родная библиотека, в которую вы трансгрессируете скоропостижно. Иногда ты спрашиваешь себя: когда это началось? Вчера? Неделю назад? Месяц? Ты теряешь счёт времени. А вместе с ним, кстати – себя. И его тоже. Всегда теряешь его. « — Эй, видел, что сегодня пишут в Пророке? Скоро намечается грандиозный матч!» День, второй, пятый. « — Хватит, Джеймс.» « — Прекрати повторять, Джеймс.» « — Это очередная из твоих шуток, Джеймс?» Сириус, а ты часом не приболел? Седьмой, десятый, вторая неделя. Точно приболел. К обеду на пороге Поттеров появляется Регулус. Что изменилось? Что, чёрт возьми, изменилось? Ты смотришь на него, странно поникшего, не имеющего ни единой причины находиться здесь, покуда второй год вы не общаетесь вовсе. Но он здесь. И ты всё понимаешь. Пятнадцатый. Ты выбегаешь из дома прежде, чем Поттер говорит тебе про новый матч. Регулус ждёт тебя, прислонившись к стене, смотря куда-то вдаль. — Я умер в ту ночь. Это всё, что он сказал тебе за прошлые сутки. Он умрёт сегодня, если верить календарю. Две недели назад, если верить твоей дырявой памяти. Только спустя две недели он пришёл лично к тебе. Благодаришь Мерлина, что он вообще решил прийти. Потому что вы, оказывается, оба в этом дерьме. — Я полагаю, суть не в том, чтобы спасти меня. — наконец выдаёт он, когда угрюмость лица сменяет усталость прожитых дней, как один, доставая из вашей семейной библиотеки новую стопку пыльных, давно выцветших книг. — Что? Месяц. Второй. Третий. В первые дни вы много разговаривали. Сквозь боль, сквозь «предатель» с обеих сторон, сквозь шрамы на теле и метку на другом теле, сквозь общие воспоминания. Ты спрашивал себя: почему не написал? Почему не позвал? Почему ты, придурок, рискнул? Ты никогда не спрашивал его. Сам ведь знаешь ответ. Твой брат был мёртв. Должен быть, во всяком случае. Ты всегда просыпаешься в доме Поттеров, сбегаешь до рассвета и делаешь всё, что только можешь: перебираешь книги семейного дома, изучаешь пещеру, пытаешься уничтожить крестраж, пока он делает всё то же самое. Вы почти не разговариваете. Сквозь боль, сквозь шрамы, сквозь общие воспоминания. Сквозь слёзы. Ты плачешь у него на плече не один раз, когда просыпаешься этим утром опять. Ничего не изменилось. Ночью ты ложишься рядом с ним, как в детстве, игнорируя присутствие Вальбурги где-то внизу, которая несколько раз даже замечала наличие твоего силуэта. Утром ты просыпаешься в доме Поттеров. Ничего не изменилось. Кроме того, что плачешь исключительно ты. Регулусу давно уже нечем. Несколько раз он бросал тебя за этими книгами, и пол дня ты собирал его образ по всплывающим из воды ошмёткам одежды и плоти. Несколько раз, право, сам пытался утопиться с этим треклятым крестражем. Вы перестали проворачивать такие трюки с тех пор, как тебе пришлось держать его мёртвое тело ещё половину дня, осознавая, что он умирал там один. Всегда один. — Суть не в том, чтобы спасти меня. — Регулус повторяет, возвращая тебя из омута своих мыслей в родную библиотеку. Вы перепробовали всё. Но ты отказываешься ему верить. — Глупости не говори. — рычишь, как ужаленный, а затем бросаешь крестраж куда-то в один из углов, что сопровождается ещё одним его усталым вздохом. Ничего не меняется. Единственное, что тебя радует, так это то, что он ещё здесь. — Как хочешь. — спорить тот даже не пытается, только продолжает разгребать книги. Ещё раз. По новой. Какой это день? Вы не говорили после того раза неделю. Ты злился, что он такой глупый, забыв, в кого он пошёл больше всего. — Почему нет? — спрашиваешь, когда вы оба лежите где-то у моря, у хладных волн неизвестной вам обоим страны, любуясь ночным звёздным небом. До полуночи ещё около часа. Сегодня таки позволили себе выходной, хотя даже побег на другой край земли не поможет. Вы правда пытались сделать всё, что могли. Регулус отвечает не сразу: вспоминает, что ты вообще от него хочешь. — Потому что это не работает. До банального просто. — И что ты предлагаешь? — Прекратить меня спасать. Последующий месяц ты и правда больше не пытаешься сделать всё так, как считал правильным. Вы сдаётесь, решая, что прошло слишком много времени, чтобы думать разумно. Иногда ты даже забываешь, что Регулус должен погибнуть к ночи, пока не просыпаешься по утрам под родной голос, за эти месяцы ставшим тебе чужим. Иные города, иные взгляды: каждый день в потугах узнать что-то новое, быть теми братьями, которых никогда не было с твоих шестнадцати. С каждым днём – всё мягче, теплее, роднее. С каждым днём всё проще понять то, почему ваша жизнь так сложилась. С каждым днём в нём что-то меняется. Он улыбается. Смеётся. Выглядит, вроде, счастливым. Ты веришь, что когда-то это закончится. Ты проснёшься, и он будет в порядке. И день на календаре будет другим. Но ты больше к этому не стремишься, пока вечность не надоест вам обоим. Сколько прошло? Сегодня вы ночуете где-то в зимних районах, в снятом домике прямо с утра. Завтра, быть может, в пустыню? Регулус сидит, спрятанный в пред, и лениво смотрит на отголоски камина. Ты, больше не чувствуя дрожи в руках, обнимаешь его со спины совершенно спокойно, укладывая голову на плечо. Напоминает о тех временах, когда вы оба с гордостью носили фамилию «Блэк». Вы оба знаете, что от неё теперь тошнит обоих. — Реджи? — Мм? — у него в руках какая-то смешная подушка из спальни, и сегодня он весь день хочет спать. — О чём ты думал? — ты спрашивал его не один раз: с гневом, с болью, с отчаянием. О чём он вообще думал? Регулус никогда тебе не отвечал. — О том, что ты не узнаешь всей правды. Как глупо. Тебя ведь там не было. — Прости. Час, второй, третий. Время близится к ночи. Он спит у тебя на руках, как спал после кошмаров. Теперь твой кошмар – проснуться в следующем дне, где он будет мёртв. — Больно. — Прости. Он сонно зевает, а ты даже не замечаешь, что разбудил его тем, насколько сильно вжимался пальцами в острые плечи. — Что случилось? Ты не говоришь, что боишься его потерять. Он и сам это знает: знает, что это многое в вас изменило. Сколько ночей ты извинялся перед ним за то, что ушёл тогда, в шестнадцать, не зная совсем, насколько его это сломало? И начинал утро единого дня с объятий. У Джеймса, что временами выбегал за тобой, всегда, как в первый раз, отпадала челюсть к земле. Вы, Блэки, только ведь глотки друг другу грызть научились. Ты не спрашиваешь себя, почему перестал разговаривать с Джеймсом, перестал пытаться ему объяснить: почему он стал чужим, хотя вы продолжаете жить в одном дне, и где-то там новости о новом матче. Ты чувствуешь себя так, словно до дня сурка не было ничего, и только Регулус выглядит настоящим. Живым, тёплым, ужасно родным. Ты снова тонешь в слезах, вспоминая, через что он прошёл. Ты благодаришь Бога, подарившего вам возможность застрять в этом дне навсегда. Ты не можешь думать о том, что Регулус мёртв. О том, что он был мёртвым всегда. Жаркий Египет, цветущая Франция, дожди на границе Ирландии. — Реджи. — Мм? Прогулка где-то в дебрях лесных, где солнце пробивается сквозь толщу листвы, украшая бледность его лица. Ты не замечал этих мелочей раньше. — У тебя есть какая-нибудь безумная идея в голове? — Только не это. Вы как-то пытались убить тёмного лорда. Забавы ради. Оказывается, тело от круцио испытывает фантомную боль даже сквозь день сурка. Или тебе так кажется. Врагу не посоветуешь, в общем, но опыт занятный. — Нет, правда. Ты думал о чём-нибудь? — хмуришься совсем как ребёнок, потому что амбассадор глупых идей у вас ты, а он всегда только кривится, через полчаса добавляя «я в деле». Неужели у твоего младшего брата нет и капли твоего скверного характера, разочаровавшего вашу родную мать? Не веришь. — Думал, — сквозь минуту молчания добавляет, продолжая свой путь. — тебе не понравится. Какой вздор. — Да ладно тебе! Никто ведь ничего на утро не вспомнит. — Ты вспомнишь. Тебе либо кажется, либо он выглядит теперь таким хмурым, как в первый день вашего бесконечного персонального поезда сквозь пространство и время. Ты и забыл, насколько тебе не по душе этот вид. — Регулус. Он одёргивает руку прежде, чем ты успеваешь что-то спросить, а затем остаёшься в этом лесу совсем один. Впервые, выбегая из дома Поттеров, ты его не находишь. И так ещё неделю. Решаешь не спрашивать себя о том, почему кости без него натуралистично болят так, словно начинают ломаться. А потом он снова ведёт тебя в лес полюбившейся Ирландии молча, и у тебя не хватает смелости испортить этот момент чем-то вроде «прости», «где ты был?», «почему убежал?». — Ударь меня. — Что? — Ударь меня посильнее. Ты смотришь на него со смесью непонимания в этом самом лесу, и только лучи заходящего солнца подчёркивают его холодные, острые черты лица. Тебе не нравится. Счастливый младший брат тебе казался более верной картиной. Потому ли, что счастливым его делал ты, а теперь этот дурак молчит и ничего тебе не объясняет? — Я не собираюсь этого делать. Что на тебя нашло? Ты начинаешь многое понимать, когда за спиной хрустит кора какого-то дерева, в которую тебя вжимают силой, покуда он стоит подле, опустив голову вовсе. Ты и не замечал, что за два года он вырос немного выше тебя. В любом случае, ты и правда многое понимаешь. Не сразу: не тогда, когда почти убеждён, что слышишь внутри него треск всех принципов и идеалов, и даже не тогда, когда рукой тянешься к талии, не спрашивая себя, почему злость Регулуса больше тебя не пугает. Это происходит примерно в тот момент, когда он целует тебя настолько отчаянно, настолько болезненно и с примесью чего-то давно похороненного, но тщетно совсем, что всё становится наконец на свои места. Теперь ты понимаешь. И хватаешь его руку прежде, чем он успевает трансгрессировать прочь, смиряясь с мыслью, что отныне ваши скитания в этом бесконечном омуте будут по одиночке. Ведь таких, как вы, не похоронит даже самое дно, если вы сами того не захотите. Теперь ты понимаешь, почему вы оба застряли в этом цирке двух идиотов? — Отпусти меня. — Иначе что? — ты пытаешься дерзить в ответ, но в итоге осознаёшь, что Регулус плачет, боится как малый ребёнок. Он всегда плачет, когда ты уходишь. Привычка у него такая. Но ты не уходишь сегодня. Давно уже не уходишь. А утром просыпаешься в этом самом лесу, где-то в высокой траве. Впервые за долгое время. Впервые – с ним, мирно спящим под боком. Живым. И обещаешь себе, что больше никогда не уйдёшь.