Ты будешь моим

Жар кузницы был привычной средой для Кая. Воздух дрожал от зноя, печь гудела, а звон молота о раскалённый металл был для него самой родной музыкой. Он и его сестра Ния жили здесь вдвоём, выживая своим трудом после исчезновения родителей. Кай был неплохим кузнецом, но его душа рвалась к чему-то большему. Он мечтал о приключениях, о славе, но его мир ограничивался раскалённым железом и заказами скупых торговцев. Однажды в их забытую богами кузницу пришёл странный старик в соломенной шляпе и с посохом. Он представился Мастером Ву. «Я ищу того, в ком горит огонь», — сказал старик, и его взгляд был направлен прямо на Кая. Ву рассказал ему о древнем зле, о ниндзя, и о великой судьбе. Кай, ухватившись за луч надежды вырваться из рутины, согласился последовать за ним, но с одним условием: Ву поможет ему найти и спасти Нию, которую похитил скелет Самукай, который напал на них со своей армией скелетов. Мастер Ву пообещал. Так Кай покинул кузницу и оказался в огромном, таинственном монастыре, который назывался «Монастырь Спинджитсу». Там его ждало первое испытание — встреча с будущими товарищами. В просторном зале с манекенами для тренировок Мастер Ву представил его команде. Трое парней в пижамах смотрели на него без особого восторга. Тот, что поспокойнее, с белыми волосами – Зейн. Второй, вертлявый, с ехидной ухмылкой – Джей. И третий... Третий был горой мышц и молчаливого презрения. Коул. — Наш новый ниндзя Стихии Огня, — объявил Ву. Коул медленно,оценивающе оглядел Кая с ног до головы. —Огонь? Серьёзно? — его голос был низким и спокойным, но в нём слышалась сталь. — Похож на подмастерье, который сам себе полы обжёг. Надеюсь, он не спалит всё это место по пьяни. Кай вспыхнул. Весь его гонор, вся злость от беспомощности, которую он копил годами, вырвалась наружу. —А ты, каменный говнюк, пока тут в позах стоял, я реальную работу делал! — он шагнул вперёш, сжимая кулаки. — Может, твои мышцы только на то и годны, чтобы пыль с полок сдувать? Джей фыркнул, прикрыв рот. Зейн вздохнул. А Коул лишь усмехнулся уголком рта. Усмешка была холодной, без единой капли юмора, похожая скорее на оскал. - На завтрашней тренировке я надеру твою тощую жопу так, что ты неделю сидеть не сможешь. - Попробуй, ублюдок. Ву, лишь кивнул. «Огонь познаёт твёрдость Земли». Кай тогда не понял этого предупреждения. *** Утро началось быстро и суматошно. Парни толпились на тренировочной площадке, пока Мастер Ву занимался медитацией, специально решив дать своим ученикам время выпустить пар и узнать друг друга поближе. Они вышли на площадку. Кай, не дожидаясь ничьей команды, с диким рёвом бросился в атаку. Он был силён – годы у молота давали о себе знать. Его первый удар, широкий замах, предназначенный чтобы раскроить череп, нёсся в голову Коула, с которым у него, судя по всему, были уже личные счёты. И тут что-то пошло не так. Коул даже не уклонился. Он просто поднял предплечье и подставил его под удар. Воздух выдохнул со свистом. Удар пришёлся в камень. В буквальном смысле. Кай вскрикнул от боли – ему показалось, что он ударил кулаком в стену. Кости запястья заныли адским огнём. — Первый урок, – голос Коула был ровным, будто он комментировал погоду. – Голова нужна не только для драк. Хотя такому идиоту как ты, она не нужна вовсе. — Иди на хуй! – прохрипел Кай, тряся раскалённой рукой. Он сделал рывок, пытаясь схватить Коула в захват. Это была вторая ошибка. Коул не отошёл. Он сделал шаг навстречу. Его корпус, мощный и устойчивый, встретил Кая как скала. Раздался глухой звук, и Кай отлетел, словно мячик, шлёпнувшись на пол спиной. Воздух с силой вырвался из его лёгких. — Второй урок, – продолжал Коул, стоя над ним. – Ярость слепа. А слепого всегда выносят вперед ногами. Сзади раздался сдавленный хохот. Джей, не выдержав, давился от смеха. Зейн смотрел с жалостью, что было ещё унизительнее. Кая переполнила ярость. Унижение жгло сильнее, чем боль в рёбрах. С рыком он вскочил и пошёл в новую атаку – уже без стиля, без мысли, только с желанием разбить это каменное лицо. Он пропустил удар. Точный, жёсткий, в солнечное сплетение. Мир на секунду померк. Кай согнулся пополам, захватывая ртом воздух, которого не было. Прежде чем он успел рухнуть, последовал второй удар – короткий и жёсткий апперкот, который отбросил его голову назад. Он грохнулся на пол, на спину. В ушах звенело. Сквозь этот звон он слышал, как Джей, уже не сдерживаясь, ржёт в голос, выкрикивая что-то вроде: «Смотри-ка, шишка на ровном месте!» Кай попытался подняться на локти. Коул стоял над ним, не запыхавшись. Его тень накрыла Кая целиком. — Третий урок, – сказал он тихо, так, чтобы слышали только они двое. – Пока ты не научишься держать свой пыл и язык в жопе, ты – угроза для всех, кто будет стоять за твоей спиной. И до тех пор, пока ты не научишься, ты будешь огребать пиздюлей по полной, понял? Он не стал протягивать руку. Он просто развернулся и ушёл с площадки, даже не обернувшись. Кай лежал, чувствуя, как по его лицу размазываются грязь и капли крови с разбитой губы. Каждый мускул горел огнём поражения. Он слышал смех Джея и сдержанные слова Зейна. Он видел спину Коула. И впервые за долгое время он почувствовал не злость, а нечто иное – леденящий, унизительный стыд. Старый Ву наблюдал за всем этим с балкона с невозмутимым лицом. Он получил именно то, что хотел – гордый, дикий огонь был не просто потушен, а жёстко, беспощадно затоптан в грязь. Теперь предстояло посмотреть, что вырастет из этого пепла. Ночной монастырь был погружен в тишину, нарушаемую лишь ровным дыханием спящих Зейна и Джея. Кай лежал на спине на своём спальном мате, глядя в потолок. Каждый мускул в его теле ныл и горел. Физическая боль была привычной – ушибы и ожоги были частью работы в кузнице. Но та боль, что пылала внутри него сейчас, была другого рода. Унизительной. Сжигающей. Он снова и снова прокручивал в голове тот бой. Каждый провальный удар, каждый пинок, каждое падение. И этот смех Джея. Этот взгляд Зейна – не злой, а жалеющий. Это было хуже любой насмешки. Но больше всего его сознание возвращалось к нему. К Коулу. «Упрямый баран. Самодовольный кусок дерьма. Чёртов каменный ублюдок», – ядовитые мысли кружились в его голове, как раскалённые искры. Он ненавидел его. Ненавидел эту невозмутимую уверенность, эту медвежью силу, с которой он так легко, почти лениво, отправил его в нокаут. Ненавидел его низкий, спокойный голос, который резал слух после его собственного истеричного рыка. Он сжал кулаки, чувствуя, как по телу снова пробегает волна жара. Но на этот раз это был не только жар ярости. Вот что было самым постыдным, самым непонятным. Сквозь всю эту ненависть пробивалось что-то ещё. Навязчивое, назойливое любопытство. Магнетизм. Он невольно вспомнил, как двигался Коул. Не с суетливой быстротой Джея и не с отстранённой грацией Зейна. Его движения были экономными, мощными, лишёнными всякой суеты. Каждый мускул работал с абсолютной отдачей. Он был… эффективен. И в этой эффективности была какая-то дикая, животная красота. Кай представил его снова – эти тёмные, сосредоточенные глаза, широкие плечи, напряжение в корпусе перед ударом. И к своему ужасу и замешательству, он почувствовал, как по его спине пробегает странная дрожь. Не от страха. От возбуждения. Его тело, всё ещё помнящее каждый контакт – удар о каменное предплечье, толчок в грудь, – отозвалось на эти воспоминания не болью, а странным, тёплым напряжением. Оно будто скучало по той силе, которая его так унизила. В его памяти всплыло лицо Коула, склонившееся над ним в финале боя, и он почувствовал, как кровь приливает к лицу и куда-то ниже, вызывая неприличную, смущающую реакцию. «Что со мной, чёрт возьми?» – с отвращением подумал он, переворачиваясь на бок и сжимая бёдра, пытаясь подавить это нежеланное тепло. Он ненавидел Коула. Он должен был его ненавидеть. Этот человек был воплощением всего, что сейчас презирал Кай – холодный расчёт, подавляющая сила, презрение к его горячности. Но его разум, затуманенный этим новым, тревожным возбуждением, упрямо твердил другое. Он хотел снова оказаться на той площадке. Хотел снова ощутить эту сокрушительную силу. Не чтобы победить её. А чтобы… снова прочувствовать. Понять. И, возможно, заставить того каменного истукана посмотреть на него – не как на помеху, а как на что-то стоящее его внимания. Эта мысль была такой же опасной, как и нежеланное возбуждение, сжимавшее его низ живота. Ненависть была простой и чистой. А это… это было хаотично, непонятно и заводило до дрожи в коленях. И от этого становилось ещё страшнее. Ярость была знакомым пламенем. Он разжигал его в себе снова и снова, подливая масла в огонь воспоминаний о собственном унижении. Но сейчас пламя начало менять свою форму, становиться более призрачным, более личным. Лёжа в темноте, Кай закрыл глаза, и его разум, искалеченный обидой и жаждой мести, начал выстраивать другую реальность. Он представлял себе не просто победу. Он представлял себе полное и безоговорочное доминирование. Он видел это так ясно, будто это было пророчество. Он станет сильнее. Натренируется до такой степени, что его собственный огонь будет не яростным вихрем, а сконцентрированным, раскалённым до бела клинком. И в решающей схватке, когда этот самодовольный каменный ублюдок Коул снова попытается надавить своей тупой силой, он… он его сломает. В его воображении картина заиграла новыми, пьянящими красками. Он не просто побеждал Коула. Он ломал его. Вот он, могучий Коул, на коленях, дышащий с хрипом. Его каменная броня треснула, обнажив уязвимую плоть. Не сила Земли, а простая человеческая слабость. Его руки скручены за спину в болезненном замке, который Кай отточит в тысячах тренировок. Он пытается вырваться, но Кай сильнее. Неотвратимее. «Проси», — слышит он свой собственный, новый, холодный голос. — «Проси, чтобы я отпустил». И самое главное, самая сладкая часть этой фантазии — это не молчаливое подчинение, а признание поражения. Он заставляет Коула заговорить. Заставляет его хриплым, сдавленным от боли голосом вымолвить эти слова: «Хватит... Отпусти... Прошу». Мысль об этом — о том, чтобы свести этого гордого, неуязвимого гиганта до мольбы, до состояния, когда он будет полностью в его власти — ударила в Кая с такой физической силой, что у него перехватило дыхание. Внезапно он осознал, что его брюки стали тесны. По телу разлилась горячая волна, совершенно отличная от жара гнева. Это было резкое, навязчивое, постыдное возбуждение. Кровь прилила к лицу, заставив щёки гореть, и одновременно наполнила его нижнюю часть, вызвав непроизвольную, предательскую эрекцию. Он почувствовал, как его член напрягся, упруго упираясь в ткань белья, настойчиво напоминая о себе. «Чёрт», — панически подумал он, зажмурившись ещё сильнее. Он резко перевернулся на живот, прижимаясь к тонкому матрасу, пытаясь скрыть, подавить эту очевидную реакцию. Сердце колотилось где-то в горле. Он прислушался к дыханию других — ровному и спокойному. Джей похрапывал. Зейн не шевелился. Стыд и возбуждение смешались в нём в ядовитый коктейль. Он ненавидел Коула за то, что тот довёл его до этого. Ненавидел себя за эту извращённую реакцию. Но его разум, словно одержимый, снова и снова возвращался к этой картине: Коул, побеждённый, покорённый, умоляющий. И с каждым разом волна возбуждения накатывала с новой силой, заставляя его бедра непроизвольно дёргаться, вжимаясь в мат. Он лежал, стараясь дышать тихо и ровно, сгорая от внутреннего огня, который было уже не объяснить одной лишь ненавистью. Это было нечто иное. Нечто опасное. И от этой опасности становилось ещё жарче. Стыд пылал на его щеках, но под ним клубилось нечто более тёмное и властное — желание, которое он больше не мог игнорировать. Напряжение внизу живота стало невыносимым, пульсирующим, требовательным. Каждый раз, когда он вжимался в матрас, чтобы скрыть свою твердь, по его телу пробегала волна постыдного удовольствия. Дыхание Джея и Зейна было ровным и далёким, словно доносящимся из другого измерения. Они спали. Они ничего не увидят. Эта мысль, эгоистичная и освобождающая, стала последним разрешением. Сердце колотилось как сумасшедшее, готовое вырваться из груди. Кай, стараясь не издавать ни звука, медленно, почти мучительно, провёл ладонью по животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под его прикосновением. Он боялся сделать это. Боялся признать даже перед самим собой, что именно его заводит. Но его тело уже всё решило за него. Его пальцы дрожали, когда он расстегнул пряжку ремня, а затем и пуговицу на штанах. Ткань, наконец, перестала давить, и он с облегчением и новым приступом стыда ощутил прохладный воздух на горячей коже. Он засунул руку внутрь, и его пальцы сомкнулись вокруг своего напряжённого члена. Горячего, твёрдого, пульсирующего в такт бешеному ритму сердца. Он закрыл глаза, и образы, которые он так яростно пытался изгнать, хлынули с новой, невероятной силой. Только теперь они были чёткими, тактильными, пропитанными властью. Он представлял уже не просто победу в бою. Он представлял власть. Полную, тотальную. Вот он, Коул. Не просто на коленях, а прижатый лицом к полу. Его могучие руки, те самые, что так легко парировали удары, скручены за спиной не просто замком, а верёвкой, которую Кай затягивает своими собственными, теперь сильными и ловкими руками. Он слышит его тяжёлое, прерывистое дыхание. Видит, как напрягаются мышцы спины в тщетной попытке вырваться. «Двигайся ещё, и я затяну туже», — говорит его собственный голос в фантазии, низкий и уверенный, лишённый прежней истерики. И Коул... замирает. Его упрямая воля сломлена. Он больше не смотрит на Кая с презрением. В его глазах — ярость, да, но под ней — вымученное, постыдное признание силы. Признание превосходства Кая. Эта мысль — о том, что этот каменный истукан, этот «сукин сын», как мысленно называл его Кай, вынужден подчиниться ему, — ударила в мозг как удар молнии. Его рука на члене дёрнулась резче, движение стало быстрее, увереннее. Он представлял, как его свободная рука скользит по напряжённой спине Коула, чувствуя под пальцами прожилки мышц, дрожь подавленной ярости. Он наклоняется ближе, его губы почти касаются уха того, кто когда-то унизил его. «Кто теперь ничего не стоит?» — шепчет он, и его дыхание горячо обжигает кожу. В его фантазии Коул не отвечает. Он лишь издаёт сдавленный, хриплый звук, и этот звук, звук полного поражения, был для Кая слаще любой музыки. Его тело напряглось в дуге. Движения руки стали резкими, почти отчаянными. Дыхание превратилось в серию коротких, горячих выдохов, которые он пытался заглушить, прижимаясь лицом к подушке. Мир сузился до темноты его век, до властного образа покорённого врага у его ног и до нарастающего, неотвратимого пожара внизу живота. Волна накатила внезапно, смывая всё — и стыд, и ярость, и саму мысль. Его тело затряслось в немом крике, пальцы впились в одеяло, а по внутренней стороне бедер растекалась липкая, тёплая влага — физическое доказательство его извращённой, постыдной победы в мире фантазий. Он лежал, тяжело дыша, приходил в себя. Реальность медленно возвращалась: холодный воздух, запах пота и семени, тихое храпение Джея. И всепоглощающее, гнетущее чувство опустошения. Он вытер руку о простыню, с отвращением застегнул штаны. Он победил Коула в своём воображении. Но почему тогда он чувствовал себя ещё более побеждённым, ещё более привязанным к нему этой грязной, тайной нитью?