Ты будешь моим

Прошла неделя. Тишина в монастыре была уже другой. Не той, что полна невысказанных оскорблений и злости, а напряжённой, рабочей. Кай не стал святым в одночасье. Его «блядская натура», как он сам мысленно её называл, то и дело рвалась наружу. Старая привычка отвечать колкостью на любое замечание, раздражаться, когда что-то шло не по его плану, — всё это никуда не делось. Но теперь, прежде чем открыть рот, он на секунду задумывался. В его голове звучал тот самый низкий шепот: «Добивайся делом». И он сжимал зубы. Он дрался на тренировках с пугающей самоотдачей, но не с той слепой яростью, а с холодной концентрацией. Он учился у Зейна медитировать по пять минут вместо того, чтобы вскакивать через тридцать секунд. Он перестал огрызаться на Джея по каждому поводу. Это было тяжело. Невыносимо тяжело. Иногда он ловил себя на том, что уже готов выпалить что-то едкое Коулу, который проходил мимо с тем же каменным лицом, и ему приходилось буквально отворачиваться и стискивать челюсти. И Коул видел это. Видел его борьбу. Но облегчения не давал. Однажды, когда Кай на спарринге с Джеем в сердцах рявкнул: «Да что ж ты как дерьмо в проруби мечешься!» — Коул, наблюдавший за ними с края площадки, громко, на весь зал, фыркнул. Не просто так, а с явной, ядовитой насмешкой. — О, смотрите-ка, — прокомментировал он спокойно, — наш огнеплюй учится контролировать пламя. Только фитилёк у него всё ещё искрит. Чихнёшь — и рванёт. Кая передёрнуло от злости, но он лишь резко кивнул Джею и вернулся в стойку, заставив себя сконцентрироваться на технике, а не на желании швырнуть в Коула сюрикен. Другой раз, когда Кай, убирая оружие в арсенал, с грохотом уронил связку сюрикенов, Коул, проходя мимо, бросил не глядя: —Осторожнее с игрушками. Взрослые дяди так не играются. Или во время ужина, когда Кай слишком резко потянулся за хлебом и чуть не опрокинул кувшин с водой, Коул лишь поднял бровь и произнёс своё любимое: —Нервяк, Кай? Или просто координация похерилась? Иди вздрочни, успокойся, пар выпусти. Это были не грубые оскорбления. Это были точные, ехидные уколы, которые попадали прямо в цель, напоминая Каю о его недостатках, о той пропасти, которая, по словам Коула, всё ещё лежала между ними. Каждый такой комментарий был как пощёчина, но пощёчина, которая не разжигала старую ярость, а заставляла сжимать кулаки и работать ещё усерднее. Это была новая, изощрённая форма пытки — наблюдать, как тот, кого он хочет, постоянно напоминает ему о его несостоятельности. Но парадоксальным образом, это же и подстёгивало его вперёд. Потому что в глубине души он понимал: если он когда-нибудь действительно добьётся этого делом, то первое, что он сделает, — заставит Коула взять свои ехидные слова обратно. Самолично. И запихает их ему поглубже в глотку. Глубокий вечер опустился на монастырь, словно чёрный бархатный полог. Дневная жара спала, сменившись прохладой, пахнущей сосной и влажной землёй. Кай вышел из своей комнаты после часа мучительной, вымученной медитации. Голова гудела от попыток загнать в узду хаос мыслей — о сестре, о провале, о собственной ярости, что всё ещё тлела под тонким слоем самоконтроля, как угли под пеплом. Он вышел во внутренний двор, намереваясь просто подышать воздухом, но ноги сами понесли его к открытой тренировочной площадке. Она была пустынна и освещена скупо — пара старых фонарей с матовыми стёклами бросала на каменные плиты и деревянные манекены неровные, колеблющиеся круги света. Тишину нарушал лишь далёкий крик ночной птицы и шелест листьев где-то в саду. Именно там, на самом краю освещённого круга, он увидел его. Коул. Он стоял спиной ко входу, и в первый миг Кай даже не понял, что видит. Это была не привычная статичная груда мощи, а нечто... текучее. Он делал растяжку. Простые, но невероятно глубокие движения, демонстрирующие не столько гибкость, сколько абсолютный контроль над каждой мышцей. На Коуле были только простые чёрные тренировочные штаны, плотно облегающие бедра и ягодицы. Его торс, всегда скрытый под слоями ткани, был обнажён. В мерцающем свете фонарей его кожа отливала тёплым, матовым золотом, а каждая деталь мускулатуры была подчёркнута игрой света и тени. Широкие дельты плавно переходили в мощные, рельефные трапеции. Лопатки, как крылья сложенной птицы, двигались под кожей, когда он, стоя с расставленными ногами, медленно наклонялся вперёд, касаясь ладонями пола далеко впереди себя. Позвоночник вытягивался в идеально ровную линию, и Кай мог разглядеть каждый отдельный позвонок, каждую прожилку мышц, идущих вдоль него. Но больше всего Кая заворожило движение. Плавное, осознанное, почти гипнотическое. Это не была спортивная гимнастика. Это было что-то древнее, медитативное. Когда Коул перешёл в глубокий боковой выпад, его бедро — мощное, как ствол дерева, — напряглось, а ягодичная мышца с той стороны чётко очертилась под тканью, демонстрируя упругую, совершенную форму. Мышцы пресса, обычно скрытые, сейчас были видны как плотный, рельефный корсет, с каждым вдохом и выдохом чуть играя под кожей. И наушники. Большие, чёрные, закрывающие уши. Они полностью отрезали его от внешнего мира. Его глаза были полуприкрыты, лицо расслаблено, лишено обычной строгости или раздражения. Он что-то слушал. Что-то с тяжёлым, размеренным битом, судя по тому, как его движения синхронизировались с невидимым ритмом. Он покачивал головой, почти незаметно, и это маленькое, человеческое движение в нём, всегда таком монолитном, было поразительно. Кай застыл у каменной арки входа, словно пригвождённый к месту. Всё его существо сфокусировалось на этой картине. Он забыл дышать. Он сделал бесшумный шаг вперёд, а потом ещё один, пока не оказался в глубокой тени высокой колонны, в трёх-четырёх метрах позади Коула. Идеальная точка обзора. Он смотрел. Глазел, как вор, как вуайерист, и чувствовал, как по его щекам разливается стыдливый жар. Но он не мог оторваться. Это было похоже на наблюдение за редким, опасным зверем в момент полного покоя. Он видел, как капли пота, рождённые не адреналином драки, а глубокой внутренней работой, медленно скатывались по желобку позвоночника. Одна из них задержалась в ямочке на пояснице, сверкнула в свете фонаря и исчезла под тканью штанов. Он видел, как играют мышцы на его боках, когда он тянется в другую сторону. Видел, как напрягаются икры, твёрдые, как резной камень. Это была красота чистой, необузданной силы, обретшей форму и контроль. Она не имела ничего общего с тем, что обычно считается привлекательным. Это была притягательность стихии. Земли, которая может быть неподвижной скалой, а может — медленным, неумолимым ледником. И его собственное тело, предательское и чуткое, откликнулось. Тепло разлилось по его жилам, сосредотачиваясь внизу живота, вызывая знакомое, нежеланное напряжение. Он стиснул зубы, впился ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить эту реакцию. Но это не помогало. Он стоял в тени, невидимый, и его пожирало странное, противоречивое чувство. Глубокая, почти зоологическая ненависть к этому совершенству, которое было так недосягаемо. И одновременно — неутолимая, жгучая жажда. Не просто обладать. А достичь. Стать настолько же сильным, настолько же контролируемым, чтобы иметь право стоять не в тени, а в том же круге света. Чтобы Коул не просто терпел его присутствие, а увидел его. По-настоящему. И пока он стоял, заворожённый, в ночной тишине, нарушаемой лишь далёкой музыкой из наушников Коула и стуком собственного сердца, это желание кристаллизовалось в твёрдую, холодную решимость. Он добьётся этого. Не для того, чтобы заслужить его одобрение. А чтобы, достигнув, сломать его. Сломать этой самой силой, которую он сейчас так жадно впитывал глазами. Кай застыл в тени, его дыхание было поверхностным и тихим. Он стал свидетелем того, как Коул перешёл от растяжки к более плавным, почти танцевальным движениям, явно следуя ритму в своих наушниках. Каждое скольжение стопы по камню, каждый поворот корпуса был наполнен грацией, которую Кай никогда бы не заподозрил в этом массивном человеке. Это было гипнотизирующе. Именно тогда луч света от одного из фонарей упал на тренировочное оружие, сложенное у стены неподалёку от Кая. Среди деревянных мечей и шестов лежал короткий тренировочный клинок с полированной, хоть и потёртой, металлической поверхностью. Он был тусклым, но в этом свете работал как кривое зеркало. Коул, закончив одно движение и готовясь к следующему, на секунду замер. Его взгляд, обычно направленный внутрь себя, скользнул по стене, по манекенам, по куче оружия... и поймал отражение. Нечёткое, искажённое, но вполне узнаваемое. Фигуру в тени колонны. Стоящую неподвижно. Смотрящую. На его губах, обычно собранных в нейтральную линию, дрогнула тень. Не удивления. А медленной, понимающей ухмылки. Он не обернулся. Не дал понять, что заметил. Но что-то в его позе изменилось. Расслабленная медитативность сменилась едва уловимой, нарочитой демонстративностью. Следующая поза, в которую он перешёл, была ещё более глубоким выпадом. Но теперь он развернулся так, что его профиль, мощный и чёткий, оказался почти полностью обращён в сторону тени, где стоял Кай. Он задержался в этой позе, медленно проводя рукой по напряжённому бедру, от колена вверх, к тазу. Движение было частью растяжки, но выполненным с такой медленной, почти сладострастной осознанностью, что оно теряло всякую невинность. Потом он выпрямился и потянулся вверх, поднимая руки над головой и переплетая пальцы. Вся его фигура вытянулась, подчеркнув ширину плеч и узость талии. Он выгнулся назад, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы грудные мышцы и пресс напряглись под кожей, а горло обнажилось в длинной, сильной линии. Он замер так на несколько секунд, его глаза были прикрыты, но ухмылка на губах стала чуть шире. Он знал. Знал, что его видят. И, похоже, получал от этого какое-то извращённое удовольствие. Затем он медленно, с преувеличенной плавностью, опустил руки и перешёл в наклон вперёд, но на этот раз развернувшись почти спиной к Каю. Он наклонился глубоко, положив ладони на пол, а потом начал медленно, позвонок за позвонком, выпрямляться. Это было самое неприличное. Каждый мускул на его спине играл в этом медленном подъёме, ягодицы и бёдра напрягались, принимая на себя вес. Когда он полностью выпрямился, он даже слегка прогнул спину, откинув плечи назад, в немой, вызывающей демонстрации своей физической мощи и... доступности. Всё это время он ни разу не взглянул прямо в тень. Он играл с отражением. Дразнил его, как кошка — мышку, которой позволила подумать, что она невидима. Каждый его жест, каждая задержка в позе словно говорили: «Смотри. Смотри, как ты этого хочешь. И смотри, как это недосягаемо для тебя. Пока ты прячешься в темноте». Кай стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в кожу. Его возбуждение, смешанное с яростью от этого немого издевательства, было почти невыносимым. Он был разоблачён. И в то же время его привлекли ещё сильнее, на самую опасную кромку. Он знал, что должен уйти. Но его ноги не слушались. Он был прикован к месту этим спектаклем, этой жестокой, прекрасной игрой, в которой он был лишь зрителем, но зрителем, чьё присутствие было не только замечено, но и использовано против него. Это уже не просто растяжка. Это провокация, исполненная с леденящей кровь осознанностью. После того медленного, демонстративного выпрямления, Коул замирает в стойке, почти как на подиуме, слегка повернув голову, чтобы краем глаза поймать искажённое отражение в металле. Ухмылка на его губах становится определённой, острой. Затем он переходит к следующему упражнению. Он опускается в глубокий присед, спиной к Каю, но разворачивает корпус так, что его мощная грудная клетка и напряжённый пресс оказываются в профиль к тени. Он кладёт одну руку на пол для равновесия, а другой… другой медленно, с преувеличенной неспешностью, проводит по внутренней стороне своего же бедра, от колена вверх, почти к самому паху. Движение задерживается там, пальцы слегка вжимаются в мышцу через ткань штанов, прежде чем рука убирается. Кай чувствует, как по его телу пробегает электрический разряд — смесь шока, дикого возбуждения и взрывной ярости. Его терпение, и так висевшее на волоске, лопается. — Ты вообще понимаешь, какую хуйню вытворяешь, идиот? — его голос вырывается из темноты, грубый и сорванный, нарушая тишину площадки. — Или у тебя, кроме как выставлять свою жопень на показ, других талантов нет? Коул не вздрагивает. Наоборот, его движения становятся ещё медленнее. Он с тем же спокойствием заканчивает присед и поднимается. Только тогда он подносит руки к голове и снимает наушники. Резкий, отрывистый бит какой-то агрессивной музыки на секунду вырывается наружу, прежде чем он нажимает на паузу. Он поворачивается к тени лицом. Его лицо освещено теперь сбоку, и на нём играет та самая, знакомая Каю, ядовитая, самодовольная усмешка. — А ты чего хотел, Кай? — его голос звучит удивительно спокойно, даже с оттенком фальшивого любопытства. — Пришёл в мое время, на моё место, спрятался в тень и пялишься, как школьник в раздевалке. Не нравится шоу? Так никто тебя силой не заставлял смотреть. Он делает шаг вперёд, выходя из круга света на нейтральную территорию, но его взгляд приковывает Кая к месту. — Я занимался. Ты подглядывал. Кто из нас тут ведёт себя как бесстыжий пиздюк? — Он пожимает плечами, широкий, непринуждённый жест, который ещё раз подчёркивает ширину его плеч. — Я просто... не стал делать вид, что не замечаю воришку под окном. Даже дал ему лучшее место в зале. Он бросает наушники на сложенное рядом полотенце и скрещивает руки на груди, его поза — воплощение вызывающего спокойствия. — Так в чём проблема? Расстроился, что я не начал стыдливо прикрываться? Или, наоборот, расстроился, что я не продолжил? Кай вышел из тени, его лицо, искажённое злостью, теперь было освещено тусклым светом. Унижение от того, что его подловили, и ярость от этой наглой игры пылали в нём. — Проблема в том, что ты себя ведёшь как дешёвая шлюха на панели, Коул, — выпалил он, делая шаг навстречу. — «Смотрите, какой я гибкий, какой я сильный, подойдите поближе». Ты что, думаешь, мне нужны эти твои ужимки? Мне нужно было просто проветриться, а тут ты, как навязчивая картинка! Коул лишь рассмеялся, коротко и беззлобно. —Ой, прости, что своим существованием помешал твоей вечерней прогулке в полной темноте, в самом углу двора, прямо за моей спиной. Совпадение, не иначе. И да, называть кого-то шлюхой, когда сам только что пять минут слюни пускал на того же человека — это сильно. Очень сильно, Кай. Прямо хочется аплодировать твоей логике. — Я не слюни пускал! — рявкнул Кай, чувствуя, как горит лицо. — Я... оценивал технику! Учился у великого мастера позёрства! — Учился? — Коул поднял бровь. — Ну что ж, тогда покажи, чему научился. Встань рядом, повтори. Или только глазами учиться умеешь? Хотя, впрочем, ты меня ничем другим и не удивил. Этот вызов, брошенный так спокойно, задел Кая за живое. Вместо того чтобы отступить или наброситься с кулаками, его разум, отравленный желанием доказать что-то, выдал другую идею. — Хорошо, — прошипел он. — Давай по-честному. Не языками, а так, как умеем. Спарринг. Прямо здесь. Только ты и я. Посмотрим, кто и чему научился. На лице Коула промелькнуло лёгкое удивление, быстро сменившееся той же холодной усмешкой. Он медленно оглядел площадку, потом снова посмотрел на Кая. — Спарринг? — он протянул слово. — С тобой? Опять? — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло воспоминание. — Напомнить, чем закончился наш последний «спарринг» наедине? Ты ведь, кажется, не до конца запомнил. У тебя рука, вроде, уже зажила. Хочешь вторую сломать? Или на этот раз ногу? Его слова были остры, как лезвие, но в них не было отказа. Было предупреждение и... любопытство. Вызов был брошен и принят, пусть и с ядовитым напутствием. — Может, на этот раз всё будет по-другому, — бросил Кай, сбрасывая с плеч лёгкую куртку. — Или ты боишься, что я стал сильнее тебя? Коул фыркнул, но тоже начал разминать шею и плечи, его взгляд стал сосредоточенным, боевым. —Боюсь? Нет. Просто готовлюсь к уборке. После того как я уложу тебя здесь, придётся отмывать плиты от твоей крови. Опять. Согласен. Давай, огонёк. Покажи, чему ты там «научился», пока подглядывал. Воздух на площадке сгустился, наполнившись предгрозовым напряжением. Они встали друг напротив друга на расстоянии нескольких шагов, отбросив всё лишнее. Коул, без майки, его тело всё ещё блестело от пота после растяжки, выглядел как монолит, готовый к удару. Кай, в простой футболке, собран и заряжен, как пружина. Не было свистка, не было команды. Они просто начали. Почти одновременно. Первым двинулся Кай, помнящий уроки прошлого, но не сломленный ими. Он не бросился вперёд, как раньше, а сделал быстрый, разведывательный финт ногой, пытаясь вывести Коула из равновесия. Коул лишь слегка перенёс вес, парировал лёгким движением предплечья, и его контратака была коротким, жёстким прямым ударом в корпус, который Кай едва успел смягчить, отпрыгнув назад. — О, смотри-ка, учишься, — бросил Коул, не прекращая движения, заставляя Кая отступать по кругу. — Уже не лезешь рогами вперёд. Прогресс. Жаль, что скорость у тебя всё ещё как у старой кобылы. — Зато удар, в отличие от твоего, не похож на движение землеройки, — огрызнулся Кай, уворачиваясь от очередного рубящего удара и отвечая быстрым, хлёстким ударом в бедро. Он попал, но это было как стукнуть по дубу. — Землеройка? — Коул фыркнул, пропуская удар почти нарочно, чтобы поймать руку Кая в захват. Ему почти удалось, но Кай вывернулся с новой, неожиданной ловкостью. — Я выстраиваю фундамент, Кай. А ты мечешься, как искра, — которая вот-вот погаснет. Он пошёл вперёд, надавливая своей массой, заставляя Кая отступать к стене. Его удары были не такими яростными, как в той ночной драке, но более техничными, точными. Каждый блок Кая отзывался болью в костяшках. — Искра может и пожар устроить, каменный говнюк! — выкрикнул Кай, видя, что его зажимают. Он резко нырнул вниз, сделав подсечку, которая заставила Коула пошатнуться, и тут же выстрелил апперкотом. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Коул крякнул, отступив на шаг, и в его глазах на секунду мелькнуло нечто вроде уважения, смешанного с новой злостью. —Неплохо, — выдохнул он, уже восстанавливая дыхание. — Для щенка. Жаль, ты всё равно тратишь всю силу на один удар, а потом стоишь, как вкопанный. Он контратаковал серией: удар в голову (блок), удар в корпус (частично принят на руку), и третий, низкий, в ногу, который заставил Кая споткнуться. Кай едва удержался на ногах, его дыхание стало хриплым. — Может, хватит болтать и покажешь, на что способен сам, кроме как давить весом? — прохрипел Кай, отскакивая и стараясь не дать ему снова подойти вплотную. — Вес — это тоже техника, огонёк, — парировал Коул, медленно сужая круг. — И дисциплина. А у тебя с этим, как я вижу, всё ещё туго. Как и с умением держать язык за зубами. Они кружили друг вокруг друга, обмениваясь ударами, блоками и едкими репликами. Это был спарринг, но в нём не было и тени учебной цели. Каждый искал слабое место другого. Кай — в скорости и неожиданности, Коул — в силе и выдержке. И пока что ни один не мог добиться решающего преимущества, но оба уже чувствовали нарастающую усталость и знакомое, опасное возбуждение от этой борьбы. Они уже несколько минут кружили друг вокруг друга, как два истощённых, но злобных хищника. Удары стали тяжелее, дыхание — громче, а колкости — резче. Коул методично гасил вспышки скорости Кая своей непробиваемой защитой и ответными, точечными ударами, которые отнимали силы. Кай же, хоть и уставал, не сдавался, находя новые, более дерзкие способы задеть — то ударом ниже пояса (не физически, а в плане насмешки), то язвительным комментарием. — Что, сучка, уже запыхался? — выдохнул Кай, уворачиваясь от очередного прямого. — Не выдерживаешь темпа, старичок? Может, передохнём, пока у тебя пульс не зашкалил? Именно в этот момент, после этой очередной, уже сотой по счёту дерзости, что-то в Коуле щёлкнуло. Усталость от этого вечного цикла, от этой наглой, неугомонной пасти, которая, казалось, никогда не замолкнет, пересилила его выдержку. Он не стал бить кулаком. Не стал проводить бросок. Он просто, с убийственной простотой и скоростью, которой Кай не ожидал, резко выбросил вперёд раскрытую ладонь. Раздался оглушительно громкий, сухой звук — ШЛЁП! Это не было больно в привычном смысле. Это было унизительно. Хлёсткий, резкий удар ладонью прямо по щеке, от которого голова Кая дёрнулась в сторону, а всё тело, потеряв равновесие, грузно плюхнулось на задницу на холодные каменные плиты. Звон в ушах, жгучее, постыдное тепло на щеке, шок. Каю потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что произошло. Он сидел на полу, одной рукой опираясь о плиты, другой прижимаясь к пылающей щеке. Его глаза, широкие от непонимания и нарастающей ярости, уставились на Коула. — Какого... какого ХУЯ?! — его голос сорвался на дикий, хриплый рёв, в котором смешались боль, унижение и бешенство. — Ты что, совсем охренел, сука?! Это что за пиздец?! Пощёчина?! ТЫ МНЕ ПОЩЁЧИНУ ДАЛ?! Коул стоял над ним, его грудь тяжело вздымалась. На его лице не было ни злорадства, ни сожаления. Было лишь холодное, уставшее раздражение и лёгкое облегчение. —Заткнул твой рот, наконец-то, — произнёс он ровно, вытирая ладонь о бедро. — Иногда старые методы работают лучше. Ты уж прости. Шок и ярость в глазах Кая сменились холодной, рассчитанной злобой. Унижение от пощёчины жгло его щёку, но оно же прочистило разум, отсекло всё лишнее. Он видел, как Коул, с той же уставшей, презрительной ухмылкой, разворачивается, чтобы уйти. Словно дело сделано — наглеца поставили на место, можно идти. — Вот и сиди, красное чучело, — пробормотал Коул себе под нос, но достаточно громко, чтобы Кай услышал. — В следующий раз подумаешь, прежде чем языком молоть. Именно в этот момент, когда Коул сделал первый шаг прочь, его спина была повёрнута, а внимание расслаблено, Кай действовал. Он не вскочил. Он рванулся вперёд из сидячегоПрошла неделя. Тишина в монастыре была уже другой. Не той, что полна невысказанных оскорблений и злости, а напряжённой, рабочей. Кай не стал святым в одночасье. Его «блядская натура», как он сам мысленно её называл, то и дело рвалась наружу. Старая привычка отвечать колкостью на любое замечание, раздражаться, когда что-то шло не по его плану, — всё это никуда не делось. Но теперь, прежде чем открыть рот, он на секунду задумывался. В его голове звучал тот самый низкий шепот: «Добивайся делом». И он сжимал зубы. Он дрался на тренировках с пугающей самоотдачей, но не с той слепой яростью, а с холодной концентрацией. Он учился у Зейна медитировать по пять минут вместо того, чтобы вскакивать через тридцать секунд. Он перестал огрызаться на Джея по каждому поводу. Это было тяжело. Невыносимо тяжело. Иногда он ловил себя на том, что уже готов выпалить что-то едкое Коулу, который проходил мимо с тем же каменным лицом, и ему приходилось буквально отворачиваться и стискивать челюсти. И Коул видел это. Видел его борьбу. Но облегчения не давал. Однажды, когда Кай на спарринге с Джеем в сердцах рявкнул: «Да что ж ты как дерьмо в проруби мечешься!» — Коул, наблюдавший за ними с края площадки, громко, на весь зал, фыркнул. Не просто так, а с явной, ядовитой насмешкой. — О, смотрите-ка, — прокомментировал он спокойно, — наш огнеплюй учится контролировать пламя. Только фитилёк у него всё ещё искрит. Чихнёшь — и рванёт. Кая передёрнуло от злости, но он лишь резко кивнул Джею и вернулся в стойку, заставив себя сконцентрироваться на технике, а не на желании швырнуть в Коула сюрикен. Другой раз, когда Кай, убирая оружие в арсенал, с грохотом уронил связку сюрикенов, Коул, проходя мимо, бросил не глядя: —Осторожнее с игрушками. Взрослые дяди так не играются. Или во время ужина, когда Кай слишком резко потянулся за хлебом и чуть не опрокинул кувшин с водой, Коул лишь поднял бровь и произнёс своё любимое: —Нервяк, Кай? Или просто координация похерилась? Иди вздрочни, успокойся, пар выпусти. Это были не грубые оскорбления. Это были точные, ехидные уколы, которые попадали прямо в цель, напоминая Каю о его недостатках, о той пропасти, которая, по словам Коула, всё ещё лежала между ними. Каждый такой комментарий был как пощёчина, но пощёчина, которая не разжигала старую ярость, а заставляла сжимать кулаки и работать ещё усерднее. Это была новая, изощрённая форма пытки — наблюдать, как тот, кого он хочет, постоянно напоминает ему о его несостоятельности. Но парадоксальным образом, это же и подстёгивало его вперёд. Потому что в глубине души он понимал: если он когда-нибудь действительно добьётся этого делом, то первое, что он сделает, — заставит Коула взять свои ехидные слова обратно. Самолично. И запихает их ему поглубже в глотку. Глубокий вечер опустился на монастырь, словно чёрный бархатный полог. Дневная жара спала, сменившись прохладой, пахнущей сосной и влажной землёй. Кай вышел из своей комнаты после часа мучительной, вымученной медитации. Голова гудела от попыток загнать в узду хаос мыслей — о сестре, о провале, о собственной ярости, что всё ещё тлела под тонким слоем самоконтроля, как угли под пеплом. Он вышел во внутренний двор, намереваясь просто подышать воздухом, но ноги сами понесли его к открытой тренировочной площадке. Она была пустынна и освещена скупо — пара старых фонарей с матовыми стёклами бросала на каменные плиты и деревянные манекены неровные, колеблющиеся круги света. Тишину нарушал лишь далёкий крик ночной птицы и шелест листьев где-то в саду. Именно там, на самом краю освещённого круга, он увидел его. Коул. Он стоял спиной ко входу, и в первый миг Кай даже не понял, что видит. Это была не привычная статичная груда мощи, а нечто... текучее. Он делал растяжку. Простые, но невероятно глубокие движения, демонстрирующие не столько гибкость, сколько абсолютный контроль над каждой мышцей. На Коуле были только простые чёрные тренировочные штаны, плотно облегающие бедра и ягодицы. Его торс, всегда скрытый под слоями ткани, был обнажён. В мерцающем свете фонарей его кожа отливала тёплым, матовым золотом, а каждая деталь мускулатуры была подчёркнута игрой света и тени. Широкие дельты плавно переходили в мощные, рельефные трапеции. Лопатки, как крылья сложенной птицы, двигались под кожей, когда он, стоя с расставленными ногами, медленно наклонялся вперёд, касаясь ладонями пола далеко впереди себя. Позвоночник вытягивался в идеально ровную линию, и Кай мог разглядеть каждый отдельный позвонок, каждую прожилку мышц, идущих вдоль него. Но больше всего Кая заворожило движение. Плавное, осознанное, почти гипнотическое. Это не была спортивная гимнастика. Это было что-то древнее, медитативное. Когда Коул перешёл в глубокий боковой выпад, его бедро — мощное, как ствол дерева, — напряглось, а ягодичная мышца с той стороны чётко очертилась под тканью, демонстрируя упругую, совершенную форму. Мышцы пресса, обычно скрытые, сейчас были видны как плотный, рельефный корсет, с каждым вдохом и выдохом чуть играя под кожей. И наушники. Большие, чёрные, закрывающие уши. Они полностью отрезали его от внешнего мира. Его глаза были полуприкрыты, лицо расслаблено, лишено обычной строгости или раздражения. Он что-то слушал. Что-то с тяжёлым, размеренным битом, судя по тому, как его движения синхронизировались с невидимым ритмом. Он покачивал головой, почти незаметно, и это маленькое, человеческое движение в нём, всегда таком монолитном, было поразительно. Кай застыл у каменной арки входа, словно пригвождённый к месту. Всё его существо сфокусировалось на этой картине. Он забыл дышать. Он сделал бесшумный шаг вперёд, а потом ещё один, пока не оказался в глубокой тени высокой колонны, в трёх-четырёх метрах позади Коула. Идеальная точка обзора. Он смотрел. Глазел, как вор, как вуайерист, и чувствовал, как по его щекам разливается стыдливый жар. Но он не мог оторваться. Это было похоже на наблюдение за редким, опасным зверем в момент полного покоя. Он видел, как капли пота, рождённые не адреналином драки, а глубокой внутренней работой, медленно скатывались по желобку позвоночника. Одна из них задержалась в ямочке на пояснице, сверкнула в свете фонаря и исчезла под тканью штанов. Он видел, как играют мышцы на его боках, когда он тянется в другую сторону. Видел, как напрягаются икры, твёрдые, как резной камень. Это была красота чистой, необузданной силы, обретшей форму и контроль. Она не имела ничего общего с тем, что обычно считается привлекательным. Это была притягательность стихии. Земли, которая может быть неподвижной скалой, а может — медленным, неумолимым ледником. И его собственное тело, предательское и чуткое, откликнулось. Тепло разлилось по его жилам, сосредотачиваясь внизу живота, вызывая знакомое, нежеланное напряжение. Он стиснул зубы, впился ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить эту реакцию. Но это не помогало. Он стоял в тени, невидимый, и его пожирало странное, противоречивое чувство. Глубокая, почти зоологическая ненависть к этому совершенству, которое было так недосягаемо. И одновременно — неутолимая, жгучая жажда. Не просто обладать. А достичь. Стать настолько же сильным, настолько же контролируемым, чтобы иметь право стоять не в тени, а в том же круге света. Чтобы Коул не просто терпел его присутствие, а увидел его. По-настоящему. И пока он стоял, заворожённый, в ночной тишине, нарушаемой лишь далёкой музыкой из наушников Коула и стуком собственного сердца, это желание кристаллизовалось в твёрдую, холодную решимость. Он добьётся этого. Не для того, чтобы заслужить его одобрение. А чтобы, достигнув, сломать его. Сломать этой самой силой, которую он сейчас так жадно впитывал глазами. Кай застыл в тени, его дыхание было поверхностным и тихим. Он стал свидетелем того, как Коул перешёл от растяжки к более плавным, почти танцевальным движениям, явно следуя ритму в своих наушниках. Каждое скольжение стопы по камню, каждый поворот корпуса был наполнен грацией, которую Кай никогда бы не заподозрил в этом массивном человеке. Это было гипнотизирующе. Именно тогда луч света от одного из фонарей упал на тренировочное оружие, сложенное у стены неподалёку от Кая. Среди деревянных мечей и шестов лежал короткий тренировочный клинок с полированной, хоть и потёртой, металлической поверхностью. Он был тусклым, но в этом свете работал как кривое зеркало. Коул, закончив одно движение и готовясь к следующему, на секунду замер. Его взгляд, обычно направленный внутрь себя, скользнул по стене, по манекенам, по куче оружия... и поймал отражение. Нечёткое, искажённое, но вполне узнаваемое. Фигуру в тени колонны. Стоящую неподвижно. Смотрящую. На его губах, обычно собранных в нейтральную линию, дрогнула тень. Не удивления. А медленной, понимающей ухмылки. Он не обернулся. Не дал понять, что заметил. Но что-то в его позе изменилось. Расслабленная медитативность сменилась едва уловимой, нарочитой демонстративностью. Следующая поза, в которую он перешёл, была ещё более глубоким выпадом. Но теперь он развернулся так, что его профиль, мощный и чёткий, оказался почти полностью обращён в сторону тени, где стоял Кай. Он задержался в этой позе, медленно проводя рукой по напряжённому бедру, от колена вверх, к тазу. Движение было частью растяжки, но выполненным с такой медленной, почти сладострастной осознанностью, что оно теряло всякую невинность. Потом он выпрямился и потянулся вверх, поднимая руки над головой и переплетая пальцы. Вся его фигура вытянулась, подчеркнув ширину плеч и узость талии. Он выгнулся назад, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы грудные мышцы и пресс напряглись под кожей, а горло обнажилось в длинной, сильной линии. Он замер так на несколько секунд, его глаза были прикрыты, но ухмылка на губах стала чуть шире. Он знал. Знал, что его видят. И, похоже, получал от этого какое-то извращённое удовольствие. Затем он медленно, с преувеличенной плавностью, опустил руки и перешёл в наклон вперёд, но на этот раз развернувшись почти спиной к Каю. Он наклонился глубоко, положив ладони на пол, а потом начал медленно, позвонок за позвонком, выпрямляться. Это было самое неприличное. Каждый мускул на его спине играл в этом медленном подъёме, ягодицы и бёдра напрягались, принимая на себя вес. Когда он полностью выпрямился, он даже слегка прогнул спину, откинув плечи назад, в немой, вызывающей демонстрации своей физической мощи и... доступности. Всё это время он ни разу не взглянул прямо в тень. Он играл с отражением. Дразнил его, как кошка — мышку, которой позволила подумать, что она невидима. Каждый его жест, каждая задержка в позе словно говорили: «Смотри. Смотри, как ты этого хочешь. И смотри, как это недосягаемо для тебя. Пока ты прячешься в темноте». Кай стоял, сжимая кулаки так, что ногти впивались в кожу. Его возбуждение, смешанное с яростью от этого немого издевательства, было почти невыносимым. Он был разоблачён. И в то же время его привлекли ещё сильнее, на самую опасную кромку. Он знал, что должен уйти. Но его ноги не слушались. Он был прикован к месту этим спектаклем, этой жестокой, прекрасной игрой, в которой он был лишь зрителем, но зрителем, чьё присутствие было не только замечено, но и использовано против него. Это уже не просто растяжка. Это провокация, исполненная с леденящей кровь осознанностью. После того медленного, демонстративного выпрямления, Коул замирает в стойке, почти как на подиуме, слегка повернув голову, чтобы краем глаза поймать искажённое отражение в металле. Ухмылка на его губах становится определённой, острой. Затем он переходит к следующему упражнению. Он опускается в глубокий присед, спиной к Каю, но разворачивает корпус так, что его мощная грудная клетка и напряжённый пресс оказываются в профиль к тени. Он кладёт одну руку на пол для равновесия, а другой… другой медленно, с преувеличенной неспешностью, проводит по внутренней стороне своего же бедра, от колена вверх, почти к самому паху. Движение задерживается там, пальцы слегка вжимаются в мышцу через ткань штанов, прежде чем рука убирается. Кай чувствует, как по его телу пробегает электрический разряд — смесь шока, дикого возбуждения и взрывной ярости. Его терпение, и так висевшее на волоске, лопается. — Ты вообще понимаешь, какую хуйню вытворяешь, идиот? — его голос вырывается из темноты, грубый и сорванный, нарушая тишину площадки. — Или у тебя, кроме как выставлять свою жопень на показ, других талантов нет? Коул не вздрагивает. Наоборот, его движения становятся ещё медленнее. Он с тем же спокойствием заканчивает присед и поднимается. Только тогда он подносит руки к голове и снимает наушники. Резкий, отрывистый бит какой-то агрессивной музыки на секунду вырывается наружу, прежде чем он нажимает на паузу. Он поворачивается к тени лицом. Его лицо освещено теперь сбоку, и на нём играет та самая, знакомая Каю, ядовитая, самодовольная усмешка. — А ты чего хотел, Кай? — его голос звучит удивительно спокойно, даже с оттенком фальшивого любопытства. — Пришёл в мое время, на моё место, спрятался в тень и пялишься, как школьник в раздевалке. Не нравится шоу? Так никто тебя силой не заставлял смотреть. Он делает шаг вперёд, выходя из круга света на нейтральную территорию, но его взгляд приковывает Кая к месту. — Я занимался. Ты подглядывал. Кто из нас тут ведёт себя как бесстыжий пиздюк? — Он пожимает плечами, широкий, непринуждённый жест, который ещё раз подчёркивает ширину его плеч. — Я просто... не стал делать вид, что не замечаю воришку под окном. Даже дал ему лучшее место в зале. Он бросает наушники на сложенное рядом полотенце и скрещивает руки на груди, его поза — воплощение вызывающего спокойствия. — Так в чём проблема? Расстроился, что я не начал стыдливо прикрываться? Или, наоборот, расстроился, что я не продолжил? Кай вышел из тени, его лицо, искажённое злостью, теперь было освещено тусклым светом. Унижение от того, что его подловили, и ярость от этой наглой игры пылали в нём. — Проблема в том, что ты себя ведёшь как дешёвая шлюха на панели, Коул, — выпалил он, делая шаг навстречу. — «Смотрите, какой я гибкий, какой я сильный, подойдите поближе». Ты что, думаешь, мне нужны эти твои ужимки? Мне нужно было просто проветриться, а тут ты, как навязчивая картинка! Коул лишь рассмеялся, коротко и беззлобно. —Ой, прости, что своим существованием помешал твоей вечерней прогулке в полной темноте, в самом углу двора, прямо за моей спиной. Совпадение, не иначе. И да, называть кого-то шлюхой, когда сам только что пять минут слюни пускал на того же человека — это сильно. Очень сильно, Кай. Прямо хочется аплодировать твоей логике. — Я не слюни пускал! — рявкнул Кай, чувствуя, как горит лицо. — Я... оценивал технику! Учился у великого мастера позёрства! — Учился? — Коул поднял бровь. — Ну что ж, тогда покажи, чему научился. Встань рядом, повтори. Или только глазами учиться умеешь? Хотя, впрочем, ты меня ничем другим и не удивил. Этот вызов, брошенный так спокойно, задел Кая за живое. Вместо того чтобы отступить или наброситься с кулаками, его разум, отравленный желанием доказать что-то, выдал другую идею. — Хорошо, — прошипел он. — Давай по-честному. Не языками, а так, как умеем. Спарринг. Прямо здесь. Только ты и я. Посмотрим, кто и чему научился. На лице Коула промелькнуло лёгкое удивление, быстро сменившееся той же холодной усмешкой. Он медленно оглядел площадку, потом снова посмотрел на Кая. — Спарринг? — он протянул слово. — С тобой? Опять? — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло воспоминание. — Напомнить, чем закончился наш последний «спарринг» наедине? Ты ведь, кажется, не до конца запомнил. У тебя рука, вроде, уже зажила. Хочешь вторую сломать? Или на этот раз ногу? Его слова были остры, как лезвие, но в них не было отказа. Было предупреждение и... любопытство. Вызов был брошен и принят, пусть и с ядовитым напутствием. — Может, на этот раз всё будет по-другому, — бросил Кай, сбрасывая с плеч лёгкую куртку. — Или ты боишься, что я стал сильнее тебя? Коул фыркнул, но тоже начал разминать шею и плечи, его взгляд стал сосредоточенным, боевым. —Боюсь? Нет. Просто готовлюсь к уборке. После того как я уложу тебя здесь, придётся отмывать плиты от твоей крови. Опять. Согласен. Давай, огонёк. Покажи, чему ты там «научился», пока подглядывал. Воздух на площадке сгустился, наполнившись предгрозовым напряжением. Они встали друг напротив друга на расстоянии нескольких шагов, отбросив всё лишнее. Коул, без майки, его тело всё ещё блестело от пота после растяжки, выглядел как монолит, готовый к удару. Кай, в простой футболке, собран и заряжен, как пружина. Не было свистка, не было команды. Они просто начали. Почти одновременно. Первым двинулся Кай, помнящий уроки прошлого, но не сломленный ими. Он не бросился вперёд, как раньше, а сделал быстрый, разведывательный финт ногой, пытаясь вывести Коула из равновесия. Коул лишь слегка перенёс вес, парировал лёгким движением предплечья, и его контратака была коротким, жёстким прямым ударом в корпус, который Кай едва успел смягчить, отпрыгнув назад. — О, смотри-ка, учишься, — бросил Коул, не прекращая движения, заставляя Кая отступать по кругу. — Уже не лезешь рогами вперёд. Прогресс. Жаль, что скорость у тебя всё ещё как у старой кобылы. — Зато удар, в отличие от твоего, не похож на движение землеройки, — огрызнулся Кай, уворачиваясь от очередного рубящего удара и отвечая быстрым, хлёстким ударом в бедро. Он попал, но это было как стукнуть по дубу. — Землеройка? — Коул фыркнул, пропуская удар почти нарочно, чтобы поймать руку Кая в захват. Ему почти удалось, но Кай вывернулся с новой, неожиданной ловкостью. — Я выстраиваю фундамент, Кай. А ты мечешься, как искра, — которая вот-вот погаснет. Он пошёл вперёд, надавливая своей массой, заставляя Кая отступать к стене. Его удары были не такими яростными, как в той ночной драке, но более техничными, точными. Каждый блок Кая отзывался болью в костяшках. — Искра может и пожар устроить, каменный говнюк! — выкрикнул Кай, видя, что его зажимают. Он резко нырнул вниз, сделав подсечку, которая заставила Коула пошатнуться, и тут же выстрелил апперкотом. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение. Коул крякнул, отступив на шаг, и в его глазах на секунду мелькнуло нечто вроде уважения, смешанного с новой злостью. —Неплохо, — выдохнул он, уже восстанавливая дыхание. — Для щенка. Жаль, ты всё равно тратишь всю силу на один удар, а потом стоишь, как вкопанный. Он контратаковал серией: удар в голову (блок), удар в корпус (частично принят на руку), и третий, низкий, в ногу, который заставил Кая споткнуться. Кай едва удержался на ногах, его дыхание стало хриплым. — Может, хватит болтать и покажешь, на что способен сам, кроме как давить весом? — прохрипел Кай, отскакивая и стараясь не дать ему снова подойти вплотную. — Вес — это тоже техника, огонёк, — парировал Коул, медленно сужая круг. — И дисциплина. А у тебя с этим, как я вижу, всё ещё туго. Как и с умением держать язык за зубами. Они кружили друг вокруг друга, обмениваясь ударами, блоками и едкими репликами. Это был спарринг, но в нём не было и тени учебной цели. Каждый искал слабое место другого. Кай — в скорости и неожиданности, Коул — в силе и выдержке. И пока что ни один не мог добиться решающего преимущества, но оба уже чувствовали нарастающую усталость и знакомое, опасное возбуждение от этой борьбы. Они уже несколько минут кружили друг вокруг друга, как два истощённых, но злобных хищника. Удары стали тяжелее, дыхание — громче, а колкости — резче. Коул методично гасил вспышки скорости Кая своей непробиваемой защитой и ответными, точечными ударами, которые отнимали силы. Кай же, хоть и уставал, не сдавался, находя новые, более дерзкие способы задеть — то ударом ниже пояса (не физически, а в плане насмешки), то язвительным комментарием. — Что, сучка, уже запыхался? — выдохнул Кай, уворачиваясь от очередного прямого. — Не выдерживаешь темпа, старичок? Может, передохнём, пока у тебя пульс не зашкалил? Именно в этот момент, после этой очередной, уже сотой по счёту дерзости, что-то в Коуле щёлкнуло. Усталость от этого вечного цикла, от этой наглой, неугомонной пасти, которая, казалось, никогда не замолкнет, пересилила его выдержку. Он не стал бить кулаком. Не стал проводить бросок. Он просто, с убийственной простотой и скоростью, которой Кай не ожидал, резко выбросил вперёд раскрытую ладонь. Раздался оглушительно громкий, сухой звук — ШЛЁП! Это не было больно в привычном смысле. Это было унизительно. Хлёсткий, резкий удар ладонью прямо по щеке, от которого голова Кая дёрнулась в сторону, а всё тело, потеряв равновесие, грузно плюхнулось на задницу на холодные каменные плиты. Звон в ушах, жгучее, постыдное тепло на щеке, шок. Каю потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что произошло. Он сидел на полу, одной рукой опираясь о плиты, другой прижимаясь к пылающей щеке. Его глаза, широкие от непонимания и нарастающей ярости, уставились на Коула. — Какого... какого ХУЯ?! — его голос сорвался на дикий, хриплый рёв, в котором смешались боль, унижение и бешенство. — Ты что, совсем охренел, сука?! Это что за пиздец?! Пощёчина?! ТЫ МНЕ ПОЩЁЧИНУ ДАЛ?! Коул стоял над ним, его грудь тяжело вздымалась. На его лице не было ни злорадства, ни сожаления. Было лишь холодное, уставшее раздражение и лёгкое облегчение. —Заткнул твой рот, наконец-то, — произнёс он ровно, вытирая ладонь о бедро. — Иногда старые методы работают лучше. Ты уж прости. Шок и ярость в глазах Кая сменились холодной, рассчитанной злобой. Унижение от пощёчины жгло его щёку, но оно же прочистило разум, отсекло всё лишнее. Он видел, как Коул, с той же уставшей, презрительной ухмылкой, разворачивается, чтобы уйти. Словно дело сделано — наглеца поставили на место, можно идти. — Вот и сиди, красное чучело, — пробормотал Коул себе под нос, но достаточно громко, чтобы Кай услышал. — В следующий раз подумаешь, прежде чем языком молоть. Именно в этот момент, когда Коул сделал первый шаг прочь, его спина была повёрнута, а внимание расслаблено, Кай действовал. Он не вскочил. Он рванулся вперёд из сидячего положения, как змея, и его рука с силой впилась в лодыжку Коула, цепляясь за ахиллово сухожилие. Коул, не ожидая атаки снизу, пошатнулся, пытаясь сохранить равновесие. — Что ты, бля... — он не успел договорить. Кай, не разжимая хватки, наклонился и вцепился зубами в ту же лодыжку, чуть выше щиколотки, прямо сквозь ткань штана. Это было не укус в драке. Это был укус животного. Злой, точный, с намерением причинить максимальную боль и унижение. — А-АЙ! ЁБАНЫЙ...! — из груди Коула вырвался не крик, а высокий, сдавленный, почти визгливый вопль чистой, неожиданной агонии. Его нога, на которую приходился весь вес, подкосилась от резкой, пронзающей боли. Он беспомощно замахал руками, пытаясь ухватиться за что-то, но вокруг был только воздух, и с глухим, тяжёлым стуком он рухнул на бок, рядом с Каем. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, свистящим дыханием Коула, который сжал свою укушенную ногу, и торжествующим, хриплым смешком Кая, который наконец разжал челюсти и отполз на безопасное расстояние, вытирая рот тыльной стороной руки. — Что, козел? — прошипел Кай, его глаза горели диким, нездоровым огнём. — Не понравилось? А я думал, ты любишь, когда кусают. Особенно... в интимных местах. Коул лежал, сжимая лодыжку, по его лицу разлилась гримаса боли и чистейшего, немого бешенства. Его план — унизить и уйти — обернулся против него самым грязным, самым неожиданным образом. Игра снова перешла в новую, ещё более мутную и опасную фазу. Тишина длилась лишь мгновение — ровно столько, сколько потребовалось Коулу, чтобы шок от боли переплавился в слепую, катящую волну ярости. Боль в лодыжке была острой и унизительной, но она лишь подлила масла в огонь. Его лицо, искажённое гримасой, стало почти нечеловеческим. — ТЫ... КОНЧЕНЫЙ... ПСИХ! — его рёв оглушил ночную тишину. Он не стал подниматься. Он просто рванулся вперёд из положения лёжа, как разъярённый медведь, и всей своей массой обрушился на Кая, который только что отполз. Они снова сцепились на холодном камне, но теперь это уже не было спаррингом. Это был чистый, неконтролируемый мордобой. Коул, забыв о всякой технике, врезал Каю кулаком в бок, потом в лицо, стараясь пригвоздить его к полу. Кай, захлёбываясь матом и собственной кровью, отвечал тем же — бил локтями, коленями, царапался, пытался дотянуться до глаз. — Я тебе... я тебе все рёбра... переломаю, ублюдок! — хрипел Коул, пытаясь схватить его за горло. — Попробуй, сука! Сам сдохнешь первым! — выплёвывал Кай, кусая его за предплечье, заставляя того отпустить хватку. Они катались по пыльной площадке, сбивая тренировочное оружие, их тела покрывались ссадинами от грубого камня. Мат лился рекой, грязный, злой, вырывающийся из самой глубины ненависти и отчаяния. — Отъебись от меня, тварь! — Коул ударил его головой в лицо, и у Кая хрустнул нос. — Сам отъебись, каменное чмо! — Кай пнул его коленом в пах, и Коул застонал, ослабев на секунду. Они не дрались. Они вымещали. Вымещали всё — месяцы напряжения, неудачные миссии, похабные шутки, унизительные пощёчины, животные укусы, невысказанное влечение, которое теперь выливалось в эту самую примитивную форму насилия. Они были два комка ярости, сплетённые воедино в тёмном дворе, и казалось, ничто не сможет их остановить, пока один из них не останется бездыханным на камнях. В этой слепой, грязной схватке не было места технике, только грубая сила и животное желание причинить боль. После очередного переката, когда Кай попытался впиться ему в бок, Коул, используя свой вес и остатки дисциплины, рванулся вперёд. Его колено резко впилось Каю в живот, заставив того выдохнуть весь воздух, а могучие руки, с силой, не оставляющей сомнений, схватили запястья Кая и прижали их к холодному камню по бокам от его головы. Оказавшись сверху, Коул всей своей массой обрушился на него, придавив бёдрами, не давая пошевелиться. Они оба тяжело, хрипло дышали, их лица были в ссадинах, в крови, в пыли. Из носа Кая текла алая струйка, а на скуле Коула красовался свежий, глубокий след от зубов. — ХВАТИТ! — рёв Коула прозвучал прямо над лицом Кая, оглушая его. Это был не просто крик. Это был приказ, вырвавшийся из самой глубины его измученной яростью души. — Блядь, Кай, ХВАТИТ! Кончай этот цирк! Он не отпускал его рук, сжимая их так, что кости хрустели. Его грудь, покрытая потом и царапинами, тяжело вздымалась, почти касаясь груди Кая. Их взгляды, полные ненависти, боли и того самого невыносимого напряжения, скрестились в сантиметрах друг от друга. Воздух между ними был густым от запаха крови, пота и выдыхаемой ярости. Коул сидел на нём, побеждая своей массой и силой, но в его глазах не было триумфа. Было истощение. Отвращение. И что-то ещё, что Кай не мог распознать — может, отчаяние от этой бесконечной, саморазрушительной петли, в которую они попали. Они лежали так, пригвождённые друг к другу в немой, тяжёлой тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. Битва, казалось, закончилась. Но война, та самая, что шла между ними с самого начала, просто затаила дыхание, ожидая нового поворота. Время в этой точке схватки потеряло всякий смысл. Оно не текло, а густело, как холодная патока, обволакивая их сплетённые тела. Дыхание постепенно переходило с диких, хриплых выдохов на более глубокие, но всё ещё тяжёлые вздохи. Ярость в глазах Коула не угасла, но в ней появились трещины — усталость, физическое истощение и глухое, накапливавшееся месяцами раздражение. Он всё ещё впивался пальцами в запястья Кая, прижимая их к шершавому камню так, что под кожей белели круги. Его собственная ладонь была ссажена о зубы Кая. — Конченый... ебучий... псих, — слова выходили из него отрывисто, пропитанные не столько злобой, сколько каким-то безнадёжным непониманием. — Укусить. Блядь. В ногу. Как бродячая собака. У тебя в голове вообще что-то есть, кроме примитивной жажды всё сломать? Любое правило, любой порядок, любую... — он запнулся, не находя слова, — ...нормальность? Кай молчал. Он просто лежал, глядя вверх. Боль пульсировала в разбитом носу, в рёбрах, в запястьях. Но его сознание, вечно беспокойное, как муха в банке, уже начало отвлекаться от чисто физических ощущений. Оно начало регистрировать детали с почти клинической точностью. Поза. Она была... неслучайной. Коул не просто обездвижил его. Он сидел на нём. Верхом. Его мощные, как столбы, бёдра обрушились всем своим весом прямо на таз Кая, пригвоздив его к земле. Тазовые кости Коула давили на лобковую кость Кая с такой силой, что было почти больно. Но не только. Движение. Коул не был статуей. Его грудь тяжело вздымалась, и с каждым вдохом его корпус слегка подавался вперёд. Каждый выдох заставлял его спину выпрямляться. И эти микродвижения передавались вниз. Его бёдра, плотно облегаемые мокрыми от пота и пыли штанами, совершали крошечные, непроизвольные смещения. Они не терлись в привычном, страстном смысле. Они ёрзали. Из-за дискомфорта, из-за поиска точки опоры, из-за простой физиологии. Но каждое такое движение, каждое смещение тяжёлой мышечной массы передавалось через тонкую ткань тренировочных штанов Кая прямо ему в пах. — ...И зачем? А? — голос Коула стал тише, но не мягче. — Что ты выиграл? Кроме того, что я теперь буду месяц хромать, а мы оба будем отмываться от крови и объясняться с Ву? Чего ты хочешь, Кай? Доказать, что ты дикий? Мы это уже знаем. Но Кай почти не слышал. Его мозг был занят обработкой новых данных. Давление. Тепло, исходящее от внутренней поверхности бёдер Коула, даже сквозь ткань. Мускусный, солёный запах пота, смешанный с пылью и железным привкусом крови, который теперь казался не отталкивающим, а... первобытным. И самое главное — предательская реакция его собственного тела. После шквала адреналина, после всплеска ярости, кровь, повинуясь какому-то древнему, извращённому инстинкту, начала медленно, но неотвратимо приливать. Под грузом, под этим раздражающим, неумолимым трением в его паху начало пробуждаться знакомое, постыдное напряжение. Оно было тупым, подавленным весом, но от этого — ещё более навязчивым. Его молчание и этот странный, отсутствующий взгляд, устремлённый куда-то в пространство между ними, наконец заставили Коула умолкнуть. Тот тоже замер. Его собственное дыхание на секунду затаилось. Его взгляд, до этого буравивший Кая упрёком, стал изучающим. Он скользнул по его лицу, по неподвижным чертам, пытаясь прочесть в них новую угрозу, новый взрыв. И в этот момент, возможно, он почувствовал это. Не физическое изменение ещё, но сдвиг в атмосфере. Электричество в воздухе сменило полярность. Острая, режущая ненависть начала мутировать во что-то более густое, более тяжёлое и в тысячу раз более опасное. Они застыли. Два избитых, запыхавшихся тела, сплетённые в немой, неловкой близости, где граница между желанием убить и желанием обладать растворилась без остатка. Тишина вокруг них гудела, наполненная невысказанным вопросом: «И что теперь?» Тишина между ними стала звенящей, пронизанной только тяжёлым дыханием и гулким стуком сердец. Коул изучал лицо Кая, искал в нём признаки новой атаки, но видел только странную, напряжённую сосредоточенность. Взгляд Кая был прикован не к его глазам, а куда-то ниже, к точке их соприкосновения, и в нём читалось нечто большее, чем боль или злость. И тогда до Коула дошло. Не сразу. Сначала он просто почувствовал лёгкое, едва уловимое изменение под собой. Не движение Кая, чтобы вырваться, а... другое. Более плотное. Более упругое давление там, где раньше была просто подавленная плоть. Его собственное тело, сидящее прямо на паху Кая, было идеальным датчиком. И в тот миг, когда он это осознал, на его разбитых, запёкшихся кровью губах медленно, как ядовитый цветок, распустилась знакомая, острая усмешка. — О-хо-хо, — прошипел он, и в его голосе снова появилась та ехидная, убийственная нота, что так бесила Кая. — Что это у нас тут? Неужели? Он не отстранился. Наоборот. Он слегка, почти демонстративно, сместил свой вес, позволив своим ягодицам, всё ещё сидящим на Кае, совершить медленное, отчётливое движение вперёд-назад. Грубое, неуклюжее трение через несколько слоёв ткани. Оно не было приятным. Оно было вызывающим. Унизительным. Прямой проверкой. — После всего этого... после драк, укусов, мата... у тебя всё ещё встаёт на меня, да? — Коул наклонился чуть ближе, его дыхание горячим облаком коснулось лица Кая. — Серьёзно? Я тебя избиваю, а у тебя член деревянный? Конченый извращуга. Кай, до этого момента лежавший почти в ступоре, вздрогнул, как от удара током. Его глаза, полные смятения, метнулись к лицу Коула. По его щекам разлился густой, позорный румянец, а из груди вырвалось низкое, злое рычание, больше похожее на звук раненого зверя. — Заткни свою пасть... — прохрипел он, пытаясь дёрнуться, но Коул лишь сильнее придавил его, усилив давление в самом чувствительном месте. — Это не... это не из-за тебя, ублюдок! — А из-за кого же? — Коул ехидно приподнял бровь, снова совершив тот же мелкий, раздражающий движок бёдрами. — Из-за погоды? Из-за красивого вида на камни? Признайся, огонёк. Твоё тело куда честнее твоего языка. Оно прямо кричит, чего хочет. Даже когда получает пиздюлей. Каю хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось вырваться и врезать Коулу так, чтобы тот забыл, как его зовут. Но он был прикован. И его собственное предательское тело лишь сильнее напрягалось, реагируя на этот грубый контакт и на эти слова, от которых кровь стыда и возбуждения гудела в его ушах. Он мог только лежать и рычать сквозь стиснутые зубы, ненавидя и Коула, и себя, и эту невыносимую, порочную связь, что сильнее любого каната держала их вместе. Воздух стал густым, как сироп, и обжигающе горячим, несмотря на ночную прохладу. Коул, подпитываемый властью от этого открытия и странным, тёмным азартом, не унимался. Его усмешка не сходила с лица, но в глазах появился новый, опасный блеск. — Ну что, «не из-за меня»? — он нарочито медленно, с преувеличенным размахом, перекатил бёдрами, создавая откровенное, давящее трение прямо по твёрдому контуру под собой. — А это что тогда? Палку для тренировок в штаны засунул для удобства? — Он снова сделал «прыжок» — короткое, резкое движение вверх-вниз, всей своей массой, заставляя Кая аж подпрыгнуть под ним и издать сдавленный стон, в котором ярость смешалась с чем-то ещё. — Ой, прости, не удобно? Или как раз очень даже? — Коул, я тебя убью... — слова Кая были полны злобы, но голос дрожал, сбиваясь на хрип. — Слезь с меня, сука... — Ага, щас, — фыркнул Коул, но его движения, хотя и оставались дразнящими, стали чуть более... прицельными. Он уже не просто ёрзал. Он будто изучал реакцию, находя особенно чувствительные точки. — Убьёшь. Конечно. С таким-то «оружием». Может, хочешь им пригрозить? Попробуй. Кай зажмурился, его челюсти были сжаты до хруста. Но его тело, предательское и отзывчивое, уже выдавало его. Несмотря на злость и унижение, каждый толчок, каждое движение бёдер Коула вызывало волну запретного, всепоглощающего удовольствия, которое пробивалось сквозь боль и гнев. Его дыхание стало прерывистым, а низкие, хриплые ворчания, которые он издавал, постепенно теряли чисто злую окраску, приобретая оттенок чего-то более животного, более беззащитного. И Коул это видел. Чувствовал. Его собственная ехидная ухмылка начала медленно таять. Шутки иссякли. Вместо них на его лице появилось сосредоточенное, почти недоумённое выражение. Его движения тоже изменились. Они стали медленнее. Не такими резкими и издевательскими. Более... ритмичными. Более интенциональными. Как будто он уже не просто дразнил, а втягивался в какой-то странный, немой эксперимент. Он перестал говорить. Просто смотрел на лицо Кая, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя под собой каждый спазм, каждое напряжение мышц. Его собственное дыхание тоже участилось. Исчезла и позёрская расслабленность в его позе. Теперь он сидел на Кае, откинувшись назад чуть больше, опираясь руками на его бёдра позади себя, отпустив руки Кая, и его бёдра двигались уже с другой целью — не чтобы унизить, а чтобы... проверить. Прочувствовать. И, возможно, получить какую-то свою, тёмную долю от этого извращённого контакта. Тишина растянулась, нарушаемая только их сбившимся дыханием и скрипом ткани о ткань. Ритмичное, почти машинальное движение бёдер Коула продолжалось, но теперь в нём не было насмешки. Была какая-то мрачная, сосредоточенная настойчивость. Кай лежал под ним, его глаза были закрыты, лицо искажено борьбой между злостью и нарастающим, постыдным наслаждением, прикрытое лишь освободившимися руками. Он ворчал что-то невнятное, ругался сквозь зубы, но его протесты теряли силу, растворяясь в каждом толчке. — ...чёрт... блядь... прекрати... — выдыхал он, но его бёдра, предательски, отвечали лёгким, едва уловимым встречным движением. И тогда, после долгой паузы, когда напряжение достигло такой точки, что казалось, воздух вот-вот вспыхнет, Коул заговорил. Но его голос был уже не ехидным. Он был низким, глухим, каким-то неожиданно томным, почти усталым, но при этом пронизывающе серьёзным. — Кай, — просто назвал он его по имени, без всяких «огоньков» или «щенков». Движения его бёдер почти замерли, оставив лишь давящий, тёплый вес. — Скажи честно. Если бы я сейчас... прямо здесь, не вставая... предложил тебе... это. Сделать всё по-настоящему. Ты бы... согласился? Вопрос повис в ночном воздухе, грубый, неприкрытый и смертельно опасный. Кай резко открыл глаза, убрав руки от лица. Его взгляд, полный смятения, метнулся к лицу Коула. Он искал там насмешку, подвох, новую форму издевательства. Но не нашёл. В глазах Коула была только та же усталая серьёзность и... выжидание. Как будто ответ на этот вопрос был важен. Очень важен. Весь жар, все ругательства, вся его огненная натура разом улетучились. По его лицу, и без того покрасневшему от усилий, разлилась новая, густая волна стыдливого румянца. Он покраснел до самых корней волос. Его губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось. Он просто смотрел на Коула, застигнутый врасплох этой внезапной, обнажённой прямотой. Он не знал, что ответить. «Нет» было бы ложью, которая висела между ними физическим, пульсирующим фактом. «Да»... «Да» было капитуляцией. Признанием поражения. Признанием того, что он хочет этого больше, чем мести, больше, чем победы, больше, чем чего бы то ни было. Его молчание, этот явный, пылающий румянец и беспомощный взгляд были ответом красноречивее любых слов. Коул медленно выдохнул. На его лице не появилось ни улыбки, ни злорадства. Было лишь лёгкое, почти незаметное кивание, как будто он и так всё знал. Просто хотел услышать... точнее, увидеть подтверждение. И он его получил. Он снова пришёл в движение, но теперь это было не дразнящее ёрзание. Коул наклонился ниже, его лицо оказалось совсем близко, а движение бёдер приобрело новый, более целеустремлённый, более интимный характер. Он больше не спрашивал. Он действовал, исходя из полученного молчаливого ответа. Собственное молчание Кая обожгло его сильнее любой насмешки. Всё его тело кричало «да», пока разум цеплялся за остатки гордости и ярости. — Что ты задумал, а?.. Чего ты хочешь... Что ты собираешься делать, чёрт тебя дери... Это не было сопротивлением. Это была капитуляция, завёрнутая в брань. Признание собственной слабости и полной потери контроля. Коул не ответил. Он просто наблюдал. Его взгляд скользнул по согнутым в локтях рукам Кая, по напряжённым пальцам. Он видел, как грудная клетка Кая под ним судорожно вздымается. Он чувствовал. Чувствовал под собой, сквозь слои ткани, ту самую «палку», которая уже не была просто намёком. Она была отчётливой, твёрдой, горячей линией, упирающейся прямо в промежность между его ягодицами. Каждый раз, когда он смещал вес, совершая эти медленные, уже почти осознанно-соблазняющие движения, он чувствовал, как тот член напрягается ещё сильнее, пульсируя в такт учащённому сердцебиению Кая. Он не спешил. Он продолжал двигаться, уже не просто дразня, а как бы изучая форму, размер, реакцию. Его собственное тело, сначала вовлечённое в эту игру из злости и любопытства, теперь начинало откликаться по-другому. В его паху тоже пробуждалось знакомое, тяжёлое тепло, смешиваясь с адреналином и странным, острым триумфом. Он наклонился чуть ниже, его губы почти коснулись прикрытых ладонью ушей Кая. —Я ничего не задумал, — прошептал он, и его голос был густым, почти хриплым. — Я просто делаю. А ты... — он снова совершил тот же давящий, круговой движок бёдрами, заставив Кая под ним аж дёрнуться, — ...ты просто принимаешь. Как и всегда хотел. И он продолжил. Молча. Только тяжёлое дыхание, скрип ткани и безмолвный, пылающий диалог их тел говорили о том, что происходит на самом деле. Кай за своим щитом из ладоней, Коул — открыто, сверху, диктуя правила этой новой, опасной игры, в которую они оба, казалось, погружались всё глубже. Молчание, разрываемое только дыханием и скрипом ткани, стало невыносимым для Кая. Быть пассивным, просто лежать и принимать, даже когда каждая клетка его тела требовала действия — это было хуже любого поражения. Его ярость, его желание, его отчаяние сплелись в один тугой, горячий узел, и он не мог больше его сдерживать. С громким, хриплым выдохом, больше похожим на рык, он оторвал руки от лица. Его глаза, полные мрачной решимости и животной страсти, встретились с взглядом Коула. И прежде чем тот успел что-то сказать или сделать, Кай вцепился руками в его бёдра. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть. Его пальцы впились в мощные мышцы, чувствуя, как они играют под кожей с каждым движением. И затем он начал двигаться сам. Резко, грубо, отчаянно. Его бёдра рванулись навстречу движению Коула, создавая жёсткий, откровенный ритм трения. Это уже не было просто давлением или дразнящими толчками. Это было прямое, грубое животному сексу. Через несколько слоёв ткани, но с такой силой и яростью, что сомнений в намерении не оставалось. Кай буквально трахал его, упираясь своим напряжённым, пульсирующим членом прямо в промежность Коула, в унисон с его собственными движениями. Коул на секунду застыл сверху, его глаза расширились от чистого, немого удивления. Он не ожидал такой отчаянной, агрессивной капитуляции. Он ожидал протестов, ругани, может, ещё одной попытки вырваться. Но не этого. Не этого яростного, требовательного ответа. Но шок длился лишь мгновение. Затем в его глазах вспыхнуло что-то новое — не удивление, не насмешка, а тёмное, признательное удовольствие. Его губы приоткрылись в беззвучном выдохе. И он подыграл. Его собственные движения, до этого задававшие тон, стали более податливыми. Он позволил Каю взять на себя часть инициативы, следуя за его ритмом, подстраивая угол своих бёдер так, чтобы контакт был плотнее, острее. Его руки, до этого опиравшиеся на камни, скользнули вниз, чтобы схватить Кая за плечи, не сдерживая, а направляя, усиливая каждый толчок. Больше не было доминирования одного над другим. Теперь это был танец. Грязный, яростный, лишённый нежности, но невероятно синхронный. Два тела, избитые и злые, нашли странную, извращённую гармонию в этом взаимном, грубом удовлетворении. Они молча смотрели друг на друга, дыхание спуталось воедино, и в воздухе висело только одно знание: они зашли слишком далеко, чтобы остановиться. Всё остальное — монастырь, ночь, боль от ран, прошлые обиды — растворилось, испарилось в пламени этого примитивного, всепоглощающего контакта. Разум отключился, остались только тела, движимые слепой, животной потребностью. Граница между «как будто» и «на самом деле» исчезла. Ритм стал не просто имитацией — он стал сутью происходящего. Трение через ткань уже не было просто трением. Оно было всем. Каждый толчок бёдер Кая, каждый ответный встречный движок Коула был наполнен такой сырой, нефильтрованной интенсивностью, что отличить это от настоящего секса было уже невозможно. И тут Кай, которого распирало от этой яростной близости, не выдержал. С рычанием, полным невысказанной страсти, он резко сел, используя свою силу, чтобы поднять торс с земли. Коул, застигнутый врасплох, на мгновение потерял равновесие, но Кай не дал ему упасть. Он прижал его к себе, обхватив одной рукой за спину, а другой вцепившись в его волосы. И затем он впился губами и зубами в его шею. Не целовал. Кусал. Помечая, заявляя права в этом диком, безсловесном ритуале. Его губы скользили по солёной коже к плечу, оставляя красные, влажные следы, и снова впивались. В его движениях не было нежности, только дикое, неконтролируемое желание поглотить, присвоить. И Коул... Коул ответил. Его руки обвили Кая в ответ, сильные пальцы впились в его спину, рвали ткань майки. Он не отталкивал его. Он прижимал ближе. Его собственные бёдра, теперь сидящие на бёдрах Кая, возобновили движение с новой, отчаянной силой. Он двигался на нём, на его одетом, но отчётливо твёрдом и горячем члене, чувствуя, как тот каждый раз упирается ему прямо между ягодиц, в самое уязвимое, интимное место. От этого — от этого конкретного, целенаправленного давления — у Коула сам собой вырывался тихий, сдавленный стон. Не от боли. От чего-то иного. От шока, от неприкрытого удовольствия, от потери всякого контроля. Этот звук, вырвавшийся из его обычно такого сдержанного горла, был для Кая сильнее любого признания. Они сидели посреди тёмного двора, сплетённые воедино, как одно существо — два тела, покрытые потом, кровью и пылью, двигающиеся в неприличном, яростном ритме. Никто из них не думал о последствиях, о том, что будет завтра. Был только этот момент. Эта жгучая, запретная реальность, в которой они наконец-то перестали бороться против друг друга и начали бороться за что-то — за этот взрыв, за эту разрядку, за эту немую, полную ненависти и похоти близость. Они погрузились в этот момент с головой, как в омут, не оставляя себе ни малейшего шанса на отступление или осмысление. Разум был выжжен дотла, остались только инстинкты, вырвавшиеся наружу после месяцев подавления. Кая захлестнула волна первобытной, неконтролируемой страсти. Его движения стали не просто толчками — они стали властными, глубокими замахами бёдер. Каждый раз, когда он вжимал Коула в себя, а затем с силой отводил назад, создавалось ощущение, будто он действительно входит в него. Грубая ткань его штанов с силой терлась о промежность Коула, а твёрдый, пульсирующий член упирался в самое узкое место между его ягодицами с такой настойчивостью, что казалось, вот-вот продавит все барьеры. — Коул... — его имя сорвалось с губ Кая хриплым, разбитым шёпотом, больше похожим на молитву или проклятие. Коул в ответ лишь сильнее впился в него. Его объятия стали железными, пальцы впились Каю в плечи и спину так, что должны были оставить синяки. Он откинул голову назад, обнажив горло, и его дыхание превратилось в серию коротких, прерывистых выдохов. Но самое главное — звуки. Тихие, сдавленные, но от этого ещё более откровенные стоны, которые вырывались из его груди каждый раз, когда Кай особенно сильно вжимал его в себя. Эти стоны были не от боли. Они были от чего-то гораздо более сложного. От невыносимого, почти болезненного возбуждения, которое рождалось именно там, в точке контакта. Он чувствовал каждый толчок, каждый жёсткий изгиб члена Кая через ткань, который с каждым движением будто целился куда-то глубже, прямо внутрь. Одежда была и проклятием, и благословением — она не давала перейти последнюю черту, но это же мучительное, томительное ожидание, это ощущение «почти» сводило с ума. — Да... вот так... — прошипел Коул, его голос был чужим, хриплым от наслаждения, и он сам, кажется, удивился этим словам. Его собственные бёдра, сидящие на Кае, начали двигаться в противофазе — навстречу, впитывая каждый толчок, каждый раз как бы «принимая» его глубже. Он потерял всякий стыд, всякую осторожность. Его тело требовало большего, и он отдавался этому требованию полностью. Бездна, в которую они падали, оказалась ещё глубже. Простого трения, даже такого яростного, стало недостаточно. Кай, почти с рыком, наклонился и поймал губы Коула в поцелуй. Это был не поцелуй. Это было продолжение той же битвы — губы, зубы, язык, сражающиеся за господство, но теперь уже во имя одной цели. Вкус крови, пота и чего-то невыразимо своего смешался у них во рту. И между поцелуями, в горячих, прерывистых перерывах для глотка воздуха, лились слова. Грязные, похабные, лишённые всякого прикрытия. — ...чувствуешь, как я тебя сейчас трахаю... — выдыхал Кай прямо в его губы, его бёдра работали с неослабевающей силой. — Заткнись, блять..нгх..и не останавливайся.. — стонал Коул в ответ, его пальцы впивались в спину Кая, прижимая его ещё ближе. — Хочешь, чтобы я вошёл по-настоящему? — Кай прошептал это ему прямо в ухо, и его голос был полон обещания и угрозы одновременно, пока его член с силой упирался в запретное место. — Скажи... Но Коул не сказал. Он лишь застонал в ответ, заглушив вопрос новым, ещё более жадным поцелуем. Слова растворились в действии. Они потеряли голову окончательно. Мир сузился до точки контакта, до жара их тел, до дикого, нарастающего напряжения, которое собиралось где-то в самой глубине их существ. И этот момент настал. Внезапно тело Кая затряслось в мощной, немой судороге. Он впился в Коул с такой силой, что тому перехватило дыхание. Его движения стали хаотичными, отчаянными, и он издал долгий, сдавленный, хриплый звук, зарывшись лицом в шею Коула. Вслед за ним вздрогнуло и тело Коула — волна ответного, почти рефлекторного напряжения прокатилась по нему, вырывая из его горла тихий, обрывающийся стон. И затем... всё замерло. Напряжение спало, сменившись тяжёлой, оглушающей пустотой. Они остались сидеть, обнявшись, их груди тяжело вздымались, выбивая из лёгких остатки воздуха. Кай почти обвис на Коуле, его лоб уткнулся в его плечо. Коул продолжал держать его, его руки всё ещё были сцеплены на его спине, но теперь без прежней силы, больше для опоры. Никто не говорил. Тишина, нарушаемая только их хриплым, сопящим дыханием, казалась оглушительной после шума их страсти. Они сидели так, прижавшись друг к другу, в луже собственного пота, крови и чего-то ещё, что теперь навсегда останется между ними. Прошло несколько долгих минут, в течение которых они просто сидели, восстанавливая дыхание, пока мир медленно собирался вокруг них обратно из осколков. В этой тишине, после бури, возникла странная, хрупкая близость. Воздух всё ещё дрожал от эха их страсти, но постепенно уступал место тишине, нарушаемой лишь прерывистым, синхронным дыханием. Кай сидел, почти обмякший, его лоб прижат к влажному, солёному от пота плечу Коула. Всё его существо было опустошено — физически и эмоционально. Он чувствовал, как мощное сердце Коула бьётся у него под щекой, и этот ритм был единственной устойчивой точкой в катящемся мире. Именно тогда Коул, ещё не пришедший в себя до конца, движимый смутным, инстинктивным позывом, сделал нечто неожиданное. Его голова, тяжёлая и лишённая обычной собранности, слегка повернулась. Его щека, в царапинах и синяках, мягко, почти нежно, прижалась к виску Кая. Он сделал лёгкое, едва уловимое движение — потерся о него, как уставшее животное может потереться о сородича, ища утешения в тепле и близости после испытания. Его дыхание выдохнулось тёплым облаком на шею Кая. В этом жесте не было расчёта, не было злобы или насмешки. Была лишь простая, животная потребность в контакте, признание той бездны, в которую они только что прыгнули вместе. И этот жест, эта мимолётная, хрупкая нежность, стала для Кая катализатором. Он замер на секунду, всем телом ощущая это прикосновение. А потом внутри него что-то щёлкнуло — с резкостью захлопывающейся ловушки. Всё, что было заглушено адреналином и похотью, хлынуло обратно с утроенной силой. Стыд. Жгучий, всепоглощающий, за то, что он позволил этому случиться. Ярость. На Коула, который видел его в этот момент слабости. На себя самого. Паническое замешательство. Что теперь? Что это значит? И поверх всего — старая, костная ненависть, которая никуда не делась, а лишь ненадолго была затоплена более примитивными инстинктами. Его тело напряглось, как тетива. Он резко, почти отчаянно, дёрнул плечом вверх и в сторону, сбрасывая с себя эту невыносимую тяжесть — и физическую, и эмоциональную. Коул вздрогнул, его голова откатилась назад. Он сидел, ошеломлённый, его рука, ещё секунду назад лежавшая на спине Кая в расслабленном объятии, теперь беспомощно повисла в воздухе. На его лице, где только что читалась усталая отрешённость, появилось чистое, детское недоумение. Его глаза, широко раскрытые, уставились на Кая, будто он видел его впервые. Каю было не до его взгляда. Он поднялся на ноги одним резким, некрасивым движением, как marionette на тугой нитке. Его ноги дрожали, но он заставил их держать вес. Он потянул вверх сползшие, мокрые от пота и чего-то ещё штаны, его пальцы fumbled со шнурками. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, ощущая на коже смесь своей крови, слюны Коула и собственного стыда, и не посмотрел, что осталось на руке. Он не сказал ни слова. Не бросил последний взгляд. Он просто развернулся и пошёл. Его шаги по каменным плитам сначала были неровными, спотыкающимися, но с каждым метром становились твёрже, быстрее, жёстче. Он шёл, не видя ничего перед собой, его спина была выпрямлена в тугую, непробиваемую струну, будто он нёс на плечах невидимый, но невероятно тяжёлый груз — груз того, что только что произошло, и того, что теперь неизбежно последует. Коул остался сидеть на месте. Он не двинулся с места, чтобы остановить его или что-то крикнуть. Он просто сидел, пригвождённый к холодному камню, и смотрел, как силуэт Кая растворяется в тёмном провале арки. Шум шагов затих, и тишина, наконец, воцарилась полная, давящая. Время текло, но Коул не спешил вставать. Он сидел на холодных плитах, чувствуя, как остаточное тепло от их безумия медленно рассеивается в ночном воздухе. Сначала на его лице действительно читалось ошеломлённое недоумение, даже лёгкая тень той самой обиды, которую он не хотел признавать. Но постепенно, по мере того как его разум прояснялся, а тело успокаивалось, выражение начало меняться. Он провёл ладонью по лицу, стирая пот, и его губы дрогнули. Не в гримасе боли или досады. В ухмылке. Медленной, понимающей, почти... одобрительной. «Ну что ж, огонёк», — подумал он, глядя в темноту, куда скрылся Кай. — «Наконец-то». Весь этот побег, эта резкая, почти паническая отстранённость после такой близости... Коул видел в этом не трусость и не пренебрежение. Он видел в этом нечто иное. Первую, неуклюжую попытку Кая взять под контроль ситуацию, которую он же сам и создал своей яростью и желанием. Он не сломался и не расплакался. Он не стал лепетать извинения или, что хуже, пытаться «поговорить по душам». Он... ушёл. Забрал свою долю и ушёл, оставив Коула с ощущением, будто его использовали и выкинули. И в этом была своя, извращённая правота. Своя сила. Коул понял. Кай, сам того не осознавая, только что сыграл по его же правилам. Правилам игры, где сила, действие и контроль ценятся выше слов и сантиментов. Он «взял» то, что хотел (в той мере, в какой это было возможно), и не стал заигрывать с последствиями. Он повёл себя... почти как взрослый. Неуклюже, грубо, но намеренно. «Хочешь, чтобы я за тобой побегал? — мысленно обратился Коул к пустому проёму арки. — Хочешь теперь, чтобы это был я, кто будет метаться в нерешительности? Интересный ход. Дерзкий». Конечно, Коул не собирался «бегать». Это было ниже его достоинства. Но в его отношении к Каю что-то сдвинулось. Трещина. Небольшая, но заметная. Раньше он видел в нём только шумную, опасную помеху, щенка с комплексами. Теперь же... теперь он увидел в нём противника, который способен на неожиданные, пусть и грязные, манёвры. Противника, который начинает понимать, что в их странной войне сила — не только в кулаках. Он уважал это. Уважал чуть больше, чем пять минут назад. С лёгким, почти неуловимым кивком самому себе, Коул наконец поднялся. Его тело ныло, одежда была липкой и грязной. Он потянулся, чувствуя, как мышцы отзываются болью на сегодняшние злоключения. Он не чувствовал себя использованным или брошенным. Он чувствовал... заинтересованность. Как шахматист, который только что получил неожиданный, дерзкий ход от соперника, которого считал слабым. Игра, очевидно, была далека от завершения. Но правила только что усложнились. И Коул, с той же холодной, аналитической частью своего ума, с которой он подходил ко всему, был готов играть дальше. Просто теперь он знал, что его оппонент — не такой уж и простак.