Ты будешь моим

Тишина после признания Коула была зыбкой и нестабильной, как тонкий лёд на весеннем озере. Кай всё ещё переваривал его слова, чувствуя, как привычная схема «вызов-ярость-конфликт» даёт сбой. Но когда он посмотрел на Коула внимательнее, то увидел не сломленного человека, а... собранного. Да, он признался в чём-то постыдном, но его плечи, опустившиеся на секунду, снова расправились. Его взгляд, только что полный муки, снова стал тяжёлым, аналитическим, словно он изучал не Кая, а последствия своего собственного откровения. — Почему? — повторил Кай, но уже без былой агрессии, скорее с недоумением. — Если тебе это так... зашло, почему ты тогда врезал мне так, что я до сих пор звёзды помню? Коул медленно перевёл взгляд на него. В его глазах не было ни капитуляции, ни приглашения. Была усталая осторожность. —Потому что есть грань, — сказал он ровно, почти отстранённо. — Между... интересом и потерей себя. Ты пересёк её. Я позволил зайти слишком далеко, и мне пришлось остановить это. Пусть и так жёстко. Он скрестил руки на груди, и это был уже не защитный, а оборонительный жест. Он снова возводил стену, но теперь Кай знал, что за ней скрывается. —Ты прав. В том, что я... не остался равнодушным. Но это не даёт тебе права думать, что ты меня сломал. Или что я «не против». Я — против. Против потери контроля. Против того, чтобы кто-то решал за меня, что мне делать или чего хотеть. Каю снова захотелось его ткнуть, разозлить, сорвать эту новую, хладнокровную маску. Но он сдержался. Вместо этого он сделал шаг вперёд, входя в его личное пространство, но не касаясь его. —А что ты хочешь, Коул? — спросил он, и в его голосе снова зазвучал вызов, но уже другого рода. — Если не того, что было в пещере, то чего? Чтобы я просто отстал и мы делали вид, что ничего не было? Коул не отступил. Он выдержал его взгляд. —Я хочу, чтобы ты понял разницу между силой и вседозволенностью. Ты силён, Кай. В своём роде. И... настойчив. Но ты используешь это как рычаг. Ты не спрашиваешь. Ты берёшь. И поэтому ты всегда будешь получать в ответ либо разбитую морду, либо... это. — Он кивнул в сторону двери, подразумевая их пойманную миссию. — Хаос и провал. Он говорил спокойно, почти как наставник, но Кай слышал подтекст. «Ты не справился. Ты не заслужил того, к чему рвешься». И Кай понял. Работа не закончена. Он выманил его из крепости, заставил показать слабое место, но не взял штурмом. Коул всё ещё стоял на своих позициях, просто теперь эти позиции были честнее. Он не отрицал притяжения. Он отрицал право Кая распоряжаться им как вздумается, давая понять, что он не ляжет под Кая по первому зову. — Так что же, по-твоему, надо делать? — Кай склонил голову набок, и в его глазах вспыхнул знакомый, хищный огонёк. — Спросить разрешения? Вежливо постучаться: «Можно я тебя теперь, с твоего позволения, трахну?». Коул вздохнул, и в этом вздохе звучало раздражение, но уже без прежней слепой ярости. —Видишь? Ты снова скатываешься в похабство, потому что не способен на нормальный разговор. Ты либо орёшь, либо шутишь, как восьмиклассник. Среднего не дано. Пока ты такой — ничего между нами не изменится. Только больше драк и больше провалов. Он отодвинулся от двери, давая понять, что он настроен закончить разговор. Но прежде чем открыть дверь, он бросил последний взгляд на Кая. —Ты получил ответ, который искал. Я не каменный, как тебе кажется. Но я и не твой. Не сейчас. Может быть, никогда. Решай, что тебе с этой информацией делать. Коул сделал шаг к двери, его рука уже легла на холодную металлическую ручку. Но он не повернул её. Он замер, его спина, обращённая к Каю, была напряжённой, будто он нёс невидимую тяжесть. — Так что, просто уйдёшь? — голос Кая прозвучал у него за спиной, уже без прежнего крика, но с той же едкой, цепкой насмешкой. — Выпустил пар, признался в своих грязных маленьких тайнах и на цыпочках — к дверям? Какой же ты предсказуемый, Коул. Коул медленно обернулся. Его лицо было серьёзным, но в глубине глаз тлел не гнев, а усталое раздражение. —Что ты ещё хочешь, Кай? Я сказал всё, что мог. — Всё? — Кай фыркнул, прислонившись к пыльному столу. — Ты сказал, что думаешь об этом. Круто. А о чём именно ты думаешь, когда остаёшься один в своей спальне? — Он нарочно сделал паузу, наслаждаясь тем, как скулы Коула напряглись. — О том, как я тебя прижимал? Или о том, что было бы, если бы я тебя тогда не остановил? Если бы скелеты не пришли? — Прекрати, — сказал Коул, но это было скорее автоматически, без настоящей силы. — А что такого? — Кай развёл руки, изображая невинность. — Мы же выясняем отношения, как ты и хотел. Так давай выясним до конца. Ты думаешь о моих руках у себя на груди? — Он сделал лёгкий, неприличный жест. — Или ниже? Может, представляешь, как было бы, если бы я тогда залез тебе в штаны? Как бы ты отреагировал? Коул отвернулся, но не к двери, а к пыльному окну, будто ища в ночном небе ответа. Его молчание было красноречивее любых слов. — Я представляю, — продолжил Кай, уже тише, но с той же ядовитой интимностью. — Я представляю, как бы ты стонал. Сперва от злости, наверное. А потом... — он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе, — ...потом, возможно, по-другому. Когда бы понял, что сопротивляться бесполезно. И что тебе это, чёрт побери, нравится. — Ты ничего не понимаешь, — сквозь зубы проговорил Коул, всё ещё глядя в окно. — Это не про... «нравится» или «не нравится». — А про что? — Кай оттолкнулся от стола и сделал пару шагов в его сторону. — Про ответственность? Про контроль? Ладно. Допустим. Но в тот момент, в пещере, контроль был у меня. И часть тебя... самая постыдная часть... скулила от этого не «нет», а «да». Признай это хоть самому себе. Коул наконец повернулся к нему. На его лице не было ни смущения, ни ярости. Было усталое, почти клиническое любопытство. —И что это даёт тебе, Кай? Эта власть надо мной в твоей голове? Что ты с ней делаешь по ночам, когда все спят? Вопрос был выстрелом в упор. Кай почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Он не ожидал контратаки в такой форме. —Что? — он буркнул, пытаясь сохранить маску. — Ты слышал, — Коул не отводил взгляда. — Ты так помешан на том, что происходит у меня в голове. А что происходит в твоей? Ты же не просто ради сестры всё это затеял. Это давно стало личным. Настолько личным, что ты, наверное, сам не понимаешь, где заканчивается ненависть и начинается что-то ещё. Что ты делаешь со своими фантазиями обо мне, Кай? Кай застыл. Его собственное оружие — грязный, интимный намёк — было развёрнуто против него. И оно било точно в цель. Он не мог отрицать. Не после той ночи под сакурой, не после бесчисленных мыслей и постыдного возбуждения в темноте. Они стояли в полумраке, и разговор, начавшийся с выяснения отношений, скатился в самую гущу той трясины, что их связывала. Они говорили уже не о миссии, не о драке, а о том, что творилось в их головах и телах. О взаимном, болезненном, запретном влечении, которое они оба признали, но не знали, что с ним делать. И тишина, которая повисла после вопроса Коула, была полна невысказанного напряжения, гораздо более опасного, чем любая ссора. Коул видел, как вопрос попал в цель. Видел, как алая волна залила щёки и шею Кая, как тот слегка отступил, словно от физического удара. И в этот момент что-то щёлкнуло в самом Коуле. Если он уже сорвал с себя покровы, то почему бы не сделать то же самое с ним? Не дать ему почувствовать ту же жгучую неловкость? Он сделал шаг вперёд, уже не отстраняясь, а нависая. Его голос стал тише, но каждое слово было отточенным, как клинок. — Ты такой смелый, когда дело доходит до того, чтобы лезть ко мне с грязными намёками, — начал он, и в его интонации не было ни ярости, ни насмешки. Была холодная, аналитическая резкость. — Но стоит тебе самому оказаться под прицелом, и ты краснеешь, как девчонка. Интересно. — Заткнись, — пробормотал Кай, но в его голосе не было привычной силы. Была защитная реакция. — Заткнуться? Почему? — Коул наклонил голову. — Мы же «выясняем отношения». Так давай. Ты так любишь фантазировать, что я «скулю» под тобой. А сам? Что ты делаешь в своей койке, представляя эту картинку? — Он выдержал паузу, глядя, как Кай сжимает кулаки. — Дрочишь? Да? Медленно, тихо, чтобы Зейн и Джей не услышали, представляя, как я тебе подчиняюсь? — Коул, я тебя предупреждаю... — голос Кая сорвался на хрип. — О, ты меня предупреждаешь? — бровь Коула поползла вверх. — Чем? Тем, что снова набросишься на меня? Или тем, что побежишь жаловаться Ву, что я словами тебя задеваю? После всего, что ты говорил мне? После того, как ты терся своим членом об мой зад в той пещере? Кай аж подпрыгнул, будто его хлестнули. Румянец на его лице стал пунцовым. Он пытался найти что-то сказать, но слова застревали в горле. И самое ужасное — под этим шквалом стыда и унижения, в самом низу его живота, начало разгораться знакомое, постыдное тепло. Его тело, предательское и извращённое, откликалось на эту грубую откровенность, на этот прямой, лишённый прикрас разговор. Коул видел это. Видел замешательство и ту самую реакцию, которую, возможно, подсознательно искал. Он продолжал, его голос стал ещё тише, ещё интимнее, отчего каждое слово обжигало сильнее. — Ты хочешь власти? Вот она. Я стою перед тобой и говорю то, что ты так боишься услышать о себе. Что ты такой же. Что ты мастурбируешь, думая о том, как бы трахнуть того, кого якобы ненавидишь. Это ведь правда, да? И это тебя заводит. Сейчас заводит. Чувствуешь, как кровь приливает? Не только к лицу. Кай стоял, не в силах пошевелиться. Он был полностью обезоружен. Все его грязные шутки, все наскоки оказались детским лепетом по сравнению с этой ледяной, хирургической прямотой. Он хотел, чтобы Коул вышел из себя. А тот взял и спокойно, методично разобрал его по косточкам, вывернув наружу всё самое постыдное. — Молчишь, — констатировал Коул. — Потому что нечего сказать. Потому что я прав. И тебе это нравится. Тебе нравится, когда я говорю с тобой так. Без прикрас. Без твоих дурацких шуток. Говорю, как есть. Потому что это — единственная честная вещь, что была между нами с самого начала. Это желание. Грязное, опасное и взаимное. Он замолчал, давая своим словам висеть в тяжёлом, наэлектризованном воздухе. Кай дышал часто и поверхностно, его взгляд был прикован к Коулу, полный смеси ненависти, стыда и того самого, признанного вслух возбуждения. Власть снова переменила руки. Но на этот раз она была не о физическом доминировании. Она была о правде. И оба они теперь стояли по разные стороны этой правды, совершенно нагие перед друг другом, без единой возможности сделать вид, что ничего не происходит. Воздух был наэлектризован до предела, и каждый нерв в теле Кая кричал, реагируя на близость Коула, на его прямой, разоблачающий взгляд. Они стояли так близко, что Кай чувствовал исходящее от него тепло, видит как расширяются зрачки Коула в полумраке. Гнев не испарился — он клокотал где-то на дне, подпитываемый унижением. Но поверх него, обжигая и парализуя, плыло другое чувство — то самое признанное, обоюдное возбуждение. Оно висело в воздухе, густое и осязаемое, как запах грозы перед ливнем. Кай не выдержал. Ему нужно было что-то сказать, что-то сделать, чтобы разрядить эту невыносимую атмосферу. Его голос, когда он наконец заговорил, был неуверенным шёпотом, сорвавшимся с пересохших губ. — И... что теперь? — прошептал он, не в силах отвести взгляд. — Что ты собираешься делать? Со... всей этой правдой? Он не успел договорить. Коул двинулся неожиданно, с той же яростной, сокрушительной скоростью, с какой бил в бою. Но это был не удар. Он просто наклонился и прижал свои губы к его. Поцелуй не был нежным. Не был робким. Он был яростным, резким, почти болезненным. Это был акт агрессии, захвата, вымещения всей накопленной злобы, замешанной на этом невыносимом влечении. Его рука впилась в затылок Кая, прижимая его к себе, не оставляя шанса отстраниться. Это был поцелуй-битва, поцелуй-наказание, поцелуй-признание, слитые воедино. Кай на секунду застыл в шоке, его тело напряглось. А потом... потом он ответил. С той же дикой, отчаянной силой. Его руки вцепились в майку Коула, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ещё ближе, пригвоздить к себе. Их зубы стукнулись, губы были разбиты ещё до начала, но это не имело значения. Важен был только этот жгучий контакт, этот взрыв, наконец-то нашедший выход. Они стояли, сцепившись в этом жестоком, безмолвном поцелуе посреди пыльной комнаты, и всё — вражда, злость, миссии, Ву, скелеты — всё это разом утратило значение. Остались только они двое, и эта грубая, первобытная правда, которую они наконец-то перестали отрицать. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это была битва на новой, неизведанной территории, где губы и зубы были оружием, а дыхание — вырвавшимися наружу криками ярости. Коул вёл атаку, как штурмующий крепость — безжалостно, подавляюще. Его губы были жёсткими, его язык грубо вторгся в рот Кая, не прося разрешения, а беря его. Рука в его волосах не ласкала, а контролировала, наклоняя его голову под нужным углом, диктуя правила. В этом было отголоском той самой пещеры — желание сломить, подчинить, доказать, что даже в этом он сильнее. Но Кай не собирался сдаваться. Его ответ был таким же яростным. Он вцепился в волосы Коула у него на затылке, пытаясь оторвать его, перехватить инициативу. Их зубы стучали, губы, уже разбитые, раздавились ещё сильнее, и солоноватый вкус крови смешался со вкусом пота и чего-то сугубо индивидуального, принадлежащего только ему. Он укусил ему губу — не нежно, а с силой, и услышал сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из груди Коула. Не стон боли, а звук яростного возбуждения. В ответ Коул схватил его за подбородок, заставив шире открыть рот, и углубил поцелуй, почти до рвотного спазма, доказывая свою выносливость, свою силу. Их тела прижались друг к другу в тесном пространстве. Грудью к груди, бёдрами к бёдрам. Кай чувствовал твёрдую мускулатуру Коула под своими ладонями, а через тонкую ткань штанов — его собственное болезненное возбуждение и ответное, не менее мощное, упирающееся в его бедро. Это был грязный, животный танец, лишённый всякой романтики, пропитанный злобой и неутолённой похотью. Они не целовались — они дрались ртами. Каждый толчок языка, каждый захват губ был попыткой подавить, проглотить, подчинить. Дыхание спуталось, превратившись в тяжёлые, хриплые выдохи прямо в лицо друг другу. В комнате стоял звук борьбы — приглушённые ворчания, шумящая ткань, стук тела о стену, когда Коул в очередной раз прижал Кая, пытаясь задавить его массой. Это была битва за главенство, где не было победителя и побеждённого, а была только яростная, взаимная капитуляция перед силой того влечения, которое они так долго отрицали. Они не целовались от нежности. Они делали это, потому что ненавидели. И потому что хотели. Одновременно. Дыхание вырвалось из их спутанных лёгких резким, влажным звуком, когда Коул оторвался первым. Тонкая нитка слюны, смешанной с кровью, повисла между их разбитыми губами, мерцая в лунном свете. Кай, опьянённый адреналином и яростью, уже открыл рот, чтобы выпалить очередную похабность, насмешку, что-то, чтобы вернуть себе иллюзию контроля. — Что, каменный ублюдок, облизнулся и х... — Завали ебало, — голос Коула прозвучал как удар хлыста — низкий, грубый, перебивающий его на полуслове. В нём не было вопросительной интонации. Это был приказ. — Твои дешёвые выкидоны мне осточертели. Или ты хочешь, чтобы я снова вставил тебе в рот что-то посерьёзнее своих слов? Его взгляд, тяжёлый и полный презрительной ярости, скользнул вниз, туда, где возбуждение Кая было невозможно скрыть. Ткань ги отчаянно выпирала, формируя отчётливый, напряжённый контур, упирающийся чуть ли не в живот Коула. На лице Коула не дрогнул ни один мускул. Но уголок его разбитой губы дёрнулся в едва уловимой, кривой усмешке. Это был не признак веселья. Это было подтверждение власти — власти видеть, знать и использовать. Не отводя взгляда от лица Кая, он медленно, с почти демонстративной неспешностью, начал опускаться. Его мощные плечи опустились, спина выпрямилась в чёткой, негнущейся линии. Колени, одетые в грубую ткань тренировочных штанов, с глухим, весомым стуком коснулись пыльного деревянного пола. Он оказался перед ним на коленях. Но в этой позе не было и тени подчинения. Это была поза хищника, принявшего решение перед решающим броском. Его взгляд, поднятый снизу вверх, был всё таким же яростным, выжидающим. Он уставился прямо на выпуклость под красной тканью, а потом медленно, очень медленно перевёл его на лицо Кая. Молчаливый, но невероятно красноречивый вызов висел в воздухе между ними. Кай стоял, парализованный. Сердце колотилось у него в горле, перекрывая дыхание. Все его слова, вся его наглая речь испарились, сожжённые этим унизительным, невероятно возбуждающим зрелищем. Сильнейший человек, которого он знал, которого он пытался сломать, теперь стоял перед ним на коленях, глядя на его эрекцию с таким видом, будто изучал слабое место противника перед атакой. И от этой мысли всё тело Кая пронзила смесь леденящего ужаса и самого пьянящего возбуждения в его жизни. Коул не спешил. Его дыхание выровнялось, но в глазах по-прежнему бушевала та же смесь злобы и холодной решимости. Он, не отрывая взгляда от лица Кая, медленно поднял руку к своей голове. Пальцы, сильные и ловкие, впились в тёмные, слегка взъерошенные волосы и стали собирать их в беспорядочный, но собранный хвост у затылка. Каждое движение было отточенным, почти ритуальным, будто он готовился не к интимному акту, а к очередному спаррингу. И всё это время его глаза, полные немого вызова, были прикованы к Каю. — Ну что, огонёк, — его голос прозвучал тихо, но с чёткой, рубящей интонацией. — Стоишь как истукан. Штаны. Снимай. Приказ был отдан так же, как он отдавал команды на тренировке. Без просьбы, без намёка на неуверенность. Просто констатация следующего шага. Кай фыркнул, пытаясь вернуть себе хоть крупицу своего привычного наглого лица. —А «пожалуйста, мой господин»? — язвительно бросил он, но его руки уже потянулись к завязкам на поясе. Он стянул штаны, скинув их на пол. Его член, освобождённый от ткани, напряжённо выпрямился, пульсируя в прохладном воздухе комнаты. Кай бросил взгляд вниз, а потом снова на Коула, стоящего перед ним на коленях. Старая, глупая бравада заставила его выпалить: — Ну что, как тебе такой размерчик? Нравится? Самое то для тебя? Коул не моргнул. Его губы растянулись в узкой, холодной усмешке. Он бросил беглый, оценивающий взгляд на его член, а потом снова посмотрел Каю прямо в глаза. — Видел и побольше, — коротко и язвительно бросил он. — У своих бывших ебырей. Так что не задирай нос, щенок. Твоё главное достоинство не здесь. Его слова, грубые и откровенные, обожгли Кая сильнее любого удара. Они не только остудили его гордыню, но и невероятно завели. Эта абсолютная, безразличная уверенность, это признание в прошлом опыте, о котором Кай даже не смел думать... Всё это сводило его с ума. Теперь они оба были обнажены в самом уязвимом смысле. Один — физически, стоя перед другим с торчащим членом. Другой — эмоционально, стоя на коленях и признаваясь в таком. И напряжение между ними достигло такого накала, что, казалось, вот-вот лопнет, унеся с собой последние остатки их сопротивления. Ещё пара колкостей висела в воздухе, последние искры перед взрывом. — «Бывало и побольше», — передразнил его Кай, пытаясь скрыть дрожь в голосе под слоем сарказма. — Значит, опытный. Ну что ж, покажи класс, бывалый. Или ты языком только болтать научился? Коул лишь усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. Он медленно провёл кончиком языка по своей разбитой нижней губе, не сводя с Кая глаз. — Опыта хватит, чтобы заткнуть твою пасть раз и навсегда, — проронил он тихо. — Только и умеешь, что пиздеть. Посмотрим, как ты будешь орать по-настоящему. — Буду орать от восторга, когда ты наконец... — Кай не успел договорить. Коул двинулся. Не спеша, но с убийственной точностью. Его рука обхватила основание члена Кая — крепко, властно, не оставляя сомнений в том, кто здесь задаёт тон. Его взгляд, полный вызова, скользнул снизу вверх по его телу, прежде чем он наклонился. И затем его губы, всё ещё припухшие от их яростного поцелуя, сомкнулись вокруг головки. Кай аж подпрыгнул на месте, издав резкий, сдавленный звук, больше похожий на удар под дых, чем на стон удовольствия. Это не было нежно. Это было... функционально. И от этого — невероятно интенсивно. Коул не стал медлить. Его рот был горячим, влажным и неумолимым. Он не ласкал, а работал — с той же методичной, целеустремлённой эффективностью, с какой делал всё остальное. Его язык скользнул по чувствительной уздечке, а затем принялся обрабатывать головку твёрдыми, уверенными движениями. Всё это время его взгляд был прикован к лицу Кая, наблюдая за каждой его реакцией, за каждым подёргиванием мышц. Кай закинул голову назад, упираясь затылком в стену. Его пальцы бессознательно впились в волосы Коула, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть глубже, яростнее. Слова, колкости, всё это разом улетучилось из его головы. Остался только этот шок, это всепоглощающее ощущение и вид самого Коула, этого неприступного идола, на коленях, с его членом во рту. — Сукин..сын... — сорвалось с губ Кая хриплым, прерывистым шёпотом, больше похожим на мольбу или проклятие. Но Коул не ответил. Он лишь усилил темп, его щёки втянулись, а низкий, влажный звук, доносящийся от него, заставил Кая содрогнуться от основания позвоночника до самых кончиков пальцев. Это был звук полной капитуляции и абсолютной власти, слитые воедино. И он, наконец, добился своего — Кай онемел. Все его слова, вся его дерзость были буквально вытянуты из него этим безжалостным, мастерским ртом. Звуки сводили Кая с ума сильнее, чем любое прикосновение. Низкое, влажное хлюпанье, прерывистое, хриплое дыхание Коула, смешанное с его собственными сдавленными выдохами. Каждый звук был отчётливым, непристойным и невероятно возбуждающим доказательством того, что происходит. Что он это делает. Коул. Кай стоял, прислонившись к стене, его тело было струной, натянутой до предела. Пальцы, всё ещё вплетённые в тёмные волосы Коула, то сжимались, то расслаблялись в такт его движениям. Он пытался думать о чём-то отстранённом, о чём угодно — о холодной кузнице, о Ву, о Ние, — лишь бы оттянуть неизбежное. Позорно кончить прямо ему в рот через пару минут? Нет, он не даст ему такого удовлетворения. Он будет держаться. Докажет свою выдержку. Но это было невыносимо сложно. Потому что Коул, кажется, сам вошёл в раж. Сначала его движения были методичными, почти механическими. Но постепенно в них появилась... ярость. Нет, не ярость. Страсть. Та же самая слепая, всепоглощающая интенсивность, что была в их поцелуе. Его губы сжимались туже, язык работал более изобретательно, найдя особенно чувствительное место, от которого у Кая потемнело в глазах. А потом... потом Коул пошёл дальше. Его руки вцепились в бёдра Кая, впиваясь пальцами в кожу, и он, сделав глубокий вдох, медленно, но неотвратимо задвинул его член себе в горло. До самого основания, утыкаясь носом тому в лобок. Кай издал звук, на который был не способен — нечеловеческий, хриплый вопль, в котором смешались шок, невыносимое удовольствие и дикий триумф. Он почувствовал, как горячее, тугое горло сжалось вокруг него, и его колени задрожали. Именно в этот момент, когда Кай был на грани, он увидел. Коул на мгновение зажмурился. Его длинные, тёмные ресницы легли на щёки, а на его обычно собранном, строгом лице промелькнула гримаса, в которой было не только сосредоточение, но и... наслаждение. Глубокая, постыдная вовлечённость. Как будто он не просто выполнял какую-то миссию или доказывал точку, а получал от этого своё, тёмное удовольствие. Это зрелище — Коул, на коленях, с закрытыми глазами, полностью поглощённый тем, что делает с его членом, — стало последней соломинкой. Контроль Кая начал трещать по швам. Волна оргазма, жгучая и неотвратимая, поднялась из самых глубин, угрожая смыть всё. Он пытался бороться, пытался предупредить, вытащить его за волосы, но его тело уже не слушалось. Оно было полностью во власти человека у его ног. Кай, пытаясь вернуть хотя бы видимость контроля, силой, прерывающейся на хрип, выдавил из себя: — Ну что... мастер-класс от мужчины с опытом.. — его голос дрожал, сбиваясь на каждом слове от нарастающих спазмов внизу живота. — У тебя... там... в горле... целый блядский тренировочный зал для... Он хотел добавить что-то похабное, грязное, свою обычную броню из слов. Но в этот момент Коул, почувствовав, как напрягается его тело, медленно, с влажным звуком, отпустил его член почти полностью, оставив во рту лишь головку. И поднял на него взгляд. Их глаза встретились. В глазах Коула не было ни злобы, ни насмешки. Была лишь абсолютная, леденящая концентрация. И понимание. Он видел. Видел, как дрожат веки Кая, как его грудь судорожно вздымается, как каждое его слово даётся с трудом. Он видел, что Кай на грани. И в этом взгляде был немой, сокрушительный вопрос: «Ну? Держишься? Или сдаёшься?» Этот взгляд, прямой, пронзительный, лишённый привычной отстранённости, стал для Кая ударом ниже пояса, куда более сильным, чем любой физический контакт. Весь его гонор, все его грязные шутки застряли в горле. Он не мог шутить, глядя в эти глаза. Не мог притворяться, что это просто физиология, игра или месть. Это было что-то иное. Что-то настолько интенсивное и личное, что не оставляло места для масок. Он стоял, глядя вниз на Коула, на его разбитые, влажные губы, на его серьёзное, сосредоточенное лицо, и чувствовал, как последние остатки его сопротивления тают, как воск на огне. Он пытался что-то сказать, но из его губ вырвался лишь сдавленный, бессмысленный звук. Коул не отвел взгляда. Он просто медленно, неотрывно глядя ему в глаза, снова взял его в рот, на этот раз пустив в ход всё своё умение — язык, губы, лёгкое, изматывающее давление горла. Он не просто делал это. Он добивал. Добивал последние укрепления его бравады, заставляя его сдаться не силой, а этой невыносимой, всепоглощающей честностью момента. И Кай понимал — он проигрывает. Не в том смысле, что кончит. А в том, что уже проиграл. Потерял контроль. Потерял власть. И самое страшное — ему было всё равно. Ему было нужно только одно — чтобы это не прекращалось. Коул чувствовал это всем своим существом — напряжение, которое стало почти осязаемым в воздухе, судорожное сжатие мышц живота Кая под его ладонями, тот прерывистый, хриплый звук, что вырывался у него из груди всё чаще. Он был на грани. На самой кромке. И именно в этот момент, когда Кай уже почти сдался, почти уронил голову и выпустил бы всё своё отчаяние и удовольствие, Коул действовал. Он медленно, с нарочитой неспешностью, вытянул его член из своего рта. Раздался громкий, влажный, неприличный звук. Головка Кая, блестящая от слюны, подрагивала на воздухе. Кай издал протяжный, полный муки и протеста стон, его бедра дёрнулись вперёд в тщетной попытке вернуть потерянный контакт. — А-арх... не... — было всё, что он смог выдавить. Коул усмехнулся. Это была не добрая улыбка. Это был оскал хищника, играющего с добычей. Его губы, покрасневшие и опухшие, растянулись. — Что, огонёк? Уже? — его голос был хриплым от напряжения, но полным ядовитой насмешки. — А я думал, ты покрепче. Что, пара минут — и готов? И как только девушки на тебя клюют? Он не дал Каю ответить. Его сильные, тёплые пальцы сомкнулись вокруг основания члена Кая, а вторая рука, влажная от слюны, обхватила головку. Он начал дрочить его. Не с той нежной лаской, которой можно было бы ожидать, а с той же грубой, целеустремлённой эффективностью. Его движения были быстрыми, ритмичными, но безжалостно прерывистыми. Как только он чувствовал, что Кай снова подбирается к краю, он замедлялся, ослаблял хватку, просто водил ладонью вверх-вниз почти без давления. — Коул, блядь... — Кай выругался, его руки впились в плечи Коула, ногти впиваясь в ткань майки. — Заебал... играться... — Играться? — Коул фыркнул, снова ускоряясь, заставляя Кая выгнуться дугой. — Это не игра. Это проверка на прочность. Ты же хотел доказать, что ты сильнее? Что можешь меня сломать? Ну так держись. Не опозорься. Он снова замедлился, почти до полной остановки, и Кай застонал от невыносимого, томительного ожидания. Каждая клетка его тела кричала о необходимости разрядки, но Коул держал его в ежовых рукавицах своей воли. — Знаешь, что самое смешное? — продолжал Коул, его пальцы скользили по чувствительному стволу, собирая капли смазки и размазывая их. — Ты сейчас полностью в моей власти. Ты ничего не можешь сделать. Только стоять и кряхтеть, как щенок. И тебе это нравится. Нравится до чёртиков. Вижу по твоим глазам. Грязная, гадкая тварь. Он был прав. И это было самым унизительным. Кай не мог отрицать. Он мог только стоять, дрожа от нарастающего, оттянутого наслаждения, слушая его слова и чувствуя, как его собственное тело предательски откликается на каждое прикосновение, на каждую колкость. Это была самая изощрённая пытка и самое сладкое мучение в его жизни. И он уже не знал, чего хочет больше — чтобы это прекратилось, или чтобы никогда не заканчивалось. Коул не сбавлял обороты. Его слова были такими же острыми, как и его пальцы. — Ну что, говнюк? Всё ещё держишься? Или уже готов расписаться в своей полной несостоятельности? — Заткнись... — прохрипел Кай сквозь стиснутые зубы, его тело было покрыто тонкой плёнкой пота, каждый мускул дрожал. — Просто... дай... — Дам, — парировал Коул, и в его голосе звучала холодная усмешка. — Когда решу, что ты это заслужил. А пока что ты заслуживаешь только то, что получаешь. Унижение. Потерю контроля. Полную зависимость от меня. Он ускорился на секунду, и Кай застонал, его ноги подкосились. Но Коул снова замедлился, доводя его до безумия. — Так кто тут теперь на коленях, а? — шептал он, его дыхание горячим облаком касалось влажной кожи. — Кто умоляет? Чья воля сломана? Это была последняя капля. Последняя, ядовитая правда, которая обрушила последние плотины. Кай не выдержал. Всё его тело вздрогнуло в мощной, неконтролируемой судороге. Из его горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый рёв, полный и ярости, и невыразимого облегчения. Он кончил. Бурно, обильно, с позором. Но Коул даже бровью не повёл. В самый последний миг, когда первые толчки сотрясли тело Кая, он резко отстранился, убрав свои руки. Белые, горячие струи брызнули не на него, а на пыльный деревянный пол у его колен, оставляя на старых досках жирные, блестящие пятна. Несколько капель забрызгали голенища его штанов, но основная масса осталась на полу — грязное, физическое свидетельство его полной победы и унизительного поражения Кая. Коул медленно поднялся с колен, его взгляд скользнул по бледному, запыхавшемуся лицу Кая, по его дрожащим ногам, и наконец — по результату его оргазма на полу. — Вот и всё, — произнёс он спокойно, вытирая тыльной стороной ладони свои губы. — Проверка на прочность не пройдена. Как и следовало ожидать. Он развернулся и направился к двери, оставив Кая одного посреди комнаты — опустошённого, униженного и всё ещё неспособного пошевелиться, с яростным пульсированием в висках и горьким, щемящим знанием того, что он только что проиграл битву, которую сам же и начал. Самую важную битву. *** Прошло два дня. Два дня тлеющего молчания в монастыре, нарушаемого лишь обычными звуками тренировок и наставлениями Ву. Но для Кая эти дни были наполнены внутренним смятением. Физическое унижение — кончить на пол, как щенок, под насмешливым взглядом Коула — жгло его изнутри позорным огнём. Каждый раз, проходя мимо той самой кладовой или просто видя Коула, он чувствовал, как по его щекам разливается жар. Но вместе со стыдом в нём жило и другое, более навязчивое воспоминание. Не сам финал, а то, что было до. Жаркий, влажный рот Коула. Его уверенные, сильные движения. То, как он смотрел на него снизу вверх, полностью поглощённый процессом. Звуки... боже, эти звуки. Его тело, предательское и благодарное, откликалось на эти мысли мгновенной, постыдной реакцией, заставляя его краснеть и отворачиваться в самый неподходящий момент. И эта смесь стыда и возбуждения порождала в нём новую, опасную надежду. Он сделал это. Он, Коул, хоть и немного, но прогнулся. Добровольно. Получил от этого удовольствие. Эта мысль крутилась в голове Кая, как навязчивая мелодия. Может, не всё потеряно? Может, Коул, удовлетворив своё любопытство (или что там это было), ослабил свою оборону? Может, теперь он уязвим? Кай решил проверить почву. Не прямо, конечно. Он не был настолько глуп. Но надавить — да. Кай подкараулил его после ужина, когда кухня опустела, и только звук льющейся воды нарушал тишину. Коул стоял у глубокой каменной раковины, его спина была обращена к двери, мышцы плеч плавно двигались под мокрой от брызг майкой. Кай прислонился к косяку, скрестив руки, стараясь выглядеть развязно, но внутри всё было сжато в один тугой, нервный узел. — Ну что, мистер "Самая глубокая глотка", — голос его прозвучал немного громче, чем нужно, эхом отозвавшись в пустом помещении. — Отмываешь посуду или... остатки вкуса со своих губ? Должен сказать, для первого раза ты довольно быстро освоился. Щётка в руке Коула замерла на секунду. Вода продолжала литься, журча по краям миски. Он не обернулся. —Бред несёшь. Иди спать. — О, ну конечно, — Кай ухмыльнулся, делая пару неспешных шагов вглубь кухни. Запах моющего средства и влажного камня ударил ему в нос. — У тебя, наверное, столько опыта, что один раз — вообще не считается. Хотя... — он нарочно сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — судя по тем звукам, которые ты там издавал... Глубоким таким, хлюпающим... — Кай причмокнул губами, пародируя неприличный звук, — ...тебе вполне зашло. Может, даже понравилось больше, чем ты ожидал? Может, теперь ты только об этом и думаешь, когда я рядом? Видишь меня и сразу вспоминаешь, как я побывал у тебя во рту? На этот раз Коул повернулся. Медленно, опасно. Он выключил воду. Тишина стала оглушительной. Капли падали с его пальцев на каменный пол с отчётливыми, размеренными звуками: кап... кап... кап... На его лице не было ни тени смущения. Вместо этого по его губам поползла медленная, широкая, до ушей, ухмылка. Она не добрая. Она острая, как щепка, и полная такого ядовитого сарказма, что у Кая ёкнуло под ложечкой. — О, малыш, — выдохнул Коул, и его голос был низким, почти ласковым, но от этого лишь более опасным. — Ты серьёзно так думаешь? Что после одного раза, после этой жалкой пятиминутки, я теперь буду ходить за тобой, как сучка в течке, и ждать, когда ты снова милостиво позволишь мне свой хер в рот взять? Мечтаешь об этом? Кай почувствовал, как уверенность, с которой он вошёл, начала таять, как лёд на раскалённой плите. Он ожидал взрыва, отплевывания, грубого отрицания. Но не этой... снисходительной насмешки. — Я... — он попытался парировать, но голос предательски дрогнул. — Давай-ка проясним, раз уж ты такой сообразительный, — Коул отложил миску, и она с глухим стуком встала на сушилку. Он вытер руки о полотенце, но не спеша, как будто вытирал с них что-то липкое и неприятное. Потом сделал шаг вперёд. Его тень накрыла Кая, заставив того инстинктивно отступить на шаг назад, к стене. — Ты думал, что раз я согласился на твою больную, детскую игру один раз, то теперь ты мой хозяин? Что я перед тобой на колени встану посреди коридора и буду умолять: «Кай, пожалуйста, дай ещё, я такой плохой мальчик»? — Он фыркнул, и этот звук был полон такого презрения, что Каю стало физически жарко. — Детский сад, Кай. Настоящий, блять, детский сад. Он подошёл ещё ближе, сократив дистанцию до минимума. Кай чувствовал исходящее от него тепло и запах — мыло, чистый хлопок и что-то неуловимо мужское, знакомое по той комнате. — Мне было интересно, — продолжил Коул, его голос стал тише, интимнее, будто он делился большим секретом, но каждое слово било, как молот. — Интересно, насколько ты на самом деле полон дерьма и пустых амбиций. Хотел посмотреть, на что ты способен, когда тебя лишают твоего главного оружия — твоего грязного языка. И знаешь что? — Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось уха Кая. — Ты меня разочаровал. Ты кончил за пять минут, как необстрелянный пацан, который впервые увидел голую сиську, и теперь раздуваешь из этого целую эпопею в своей голове. Думаешь, это какая-то победа? Коул отстранился, его ухмылка стала ещё кривее, ещё беспощаднее. —Это не победа, Кай. Это жалость. Мне стало тебя жалко. Вот и вся причина, почему я это сделал. Из жалости к твоим кричащим, нереализованным фантазиям. Кая будто ошпарили кипятком, а потом окунули в ледяную прорубь. Все его тайные надежды, все те мысли, что согревали его последние две ночи, разом обратились в прах. Они казались такими жалкими, такими наивными перед этой холодной, жестокой правдой. — Так что можешь выбросить из головы свои влажные мечты о том, как я буду раздвигать перед тобой ноги и просить трахнуть меня поглубже, — закончил Коул, его голос снова стал обычным, бытовым, будто он комментировал погоду. — Их нихуя не будет. Ты для меня — неудачный эксперимент, который закончился. И точка. Понял? Коул сделал вид, что разворачивается, но вместо того чтобы уйти, он просто сделал круг по кухне, его взгляд скользил по пустым полкам и каменным стенам, будто оценивая обстановку, прежде чем вынести окончательный вердикт. Он остановился у противоположного конца массивного деревянного стола, положил ладони на его поверхность и снова посмотрел на Кая. Его поза была расслабленной, но в ней читалась непоколебимая уверенность. — Знаешь, в чём твоя проблема, Кай? — начал он, и в его голосе снова зазвучала та же аналитическая, почти скучающая интонация. — Ты мыслишь категориями своей кузницы. Думаешь, раз выковал пару удачных клинков и Ву тебя подобрал, то теперь ты — горячая штучка, на которую все должны вешаться. Кай попытался что-то выпалить, но Коул просто поднял руку, жестко требуя тишины. — Я давал, — продолжил он отчётливо, подчёркивая каждое слово, — мужикам. Не мальчишкам, которые рычат от своего первого стояка. А мужикам. Которые были сильнее тебя не только в кулаках. Умнее. Целеустремлённее. Которые знали, чего хотят, и умели это брать, не устраивая цирк с конскими яйцами. И знаешь что? Рядом с ними ты — никто. Просто шумный, назойливый щенок, который думает, что лай — это аргумент. Он оттолкнулся от стола и снова медленно пошёл в его сторону, но теперь не с угрозой, а с холодным, презрительным любопытством, будто рассматривал редкий, но уродливый экземпляр насекомого. — Ты думаешь, я не понимаю твои намёки? Твои потуги на доминирование? — Он усмехнулся, коротко и резко. — Я понимаю. Просто они настолько примитивны и прозрачны, что даже смешно. Ты хочешь, чтобы я «лег под тебя»? Так вот, слушай внимательно. Коул остановился прямо перед ним, в упор глядя в его горящие от бессильной злости глаза. — Я не лягу под тебя. Ни за что. И уж тем более не пока ты ведёшь себя как тупой, самовлюблённый пиздюк, который вместо того чтобы учиться и становиться лучше, тратит всю энергию на то, чтобы доказать, какой он крутой, пуская слюни на того, кто оказался сильнее. Под дулом пистолета не лягу. Под угрозой пыток не лягу. Потому что ты этого не заслуживаешь. Ты не заслуживаешь даже мимолётного внимания, не то что такого уровня близости. Он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро Кая, словно кислотой выжигая последние остатки его иллюзий. — Ты хочешь меня? — Коул медленно провёл ладонью по своему торсу, от плеча к поясу, демонстративно, вызывающе. — Мечтай. Это всё, на что ты можешь рассчитывать. Потому что чтобы дотянуться до такого уровня, тебе нужно сначала дорасти из гадкого, истеричного утёнка во что-то, напоминающее взрослого человека. А судя по всему, что ты демонстрируешь, — он бросил последний, уничтожающий взгляд на его сжатые кулаки и багровое лицо, — до этого тебе, как до звёзд, пешком с палкой. Коул закончил свою тираду, и казалось, что на этом всё. Унижение было доведено до логического конца. Но затем он остановился. Замер на секунду, словно что-то обдумывая. Он подошёл к Каю, который стоял, пригвождённый к месту яростью и стыдом, и остановился так близко, что их груди почти касались. Кай почувствовал его дыхание на своей коже. Коул наклонился, его губы оказались в сантиметре от его уха. Голос, когда он заговорил, был не громким и не язвительным. Он был низким, почти интимным шепотом, полным какой-то странной, смертельной серьёзности. — Но если... если ты действительно этого хочешь так сильно, что это сводит тебя с ума... — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло Каю ухо, заставив того вздрогнуть, — ...если ты хочешь не просто дрочить на меня в темноте, а чтобы я действительно подпустил тебя ближе... то запомни одно. Он выдержал паузу, заставляя Кая затаить дыхание. — Добивайся этого не своим крикливым гонором. Не этими дешёвыми, грязными намёками. А делом. Стань тем, на кого я хотя бы мог бы посмотреть без отвращения. Стань сильнее. Умнее. Контролируй себя. Стань ниндзя, а не истеричным ребёнком с мечом. Вот тогда... — он снова сделал крошечную паузу, и в ней висела целая вселенная возможностей, — ...тогда, может быть, мы снова поговорим. А пока что... Коул медленно отстранился. Его глаза ещё раз скользнули по лицу Кая, застывшему в смеси шока, злости и какого-то нового, незнакомого трепета. И в этом взгляде уже не было ни презрения, ни насмешки. Было лишь холодное, испытующее ожидание. — ...пока что ты для меня — просто шум. Очень громкий и очень раздражающий шум. Только после этого, полностью опустошив Кая морально, Коул наконец развернулся и, не оборачиваясь, вышел из кухни. Он оставил за собой не просто тишину, а вакуум, в котором трепыхались лишь обрывки самооценки Кая и жгучее, унизительное понимание того, насколько низко он на самом деле упал в глазах этого человека. И насколько невероятно далеко ему теперь предстояло подниматься, если он вообще на это способен. Но теперь в тишине висели не только стыд и поражение. Висели слова. «Добивайся этого делом». Они звучали в его ушах громче любого крика, жгли сильнее любого оскорбления. Это была не дверь, захлопнутая перед носом. Это был вызов. Самый сложный и самый честный вызов в его жизни.