Ты будешь моим

Губы Кая нашли его с той же ослепляющей яростью, с которой он всегда атаковал. Это не был вопрос, не просьба и даже не признание. Это был захват. Прикосновение его губ к губам Коула было горячим, влажным и безоговорочным требованием. Всё, что прозвучало до этого — «Таких не бросают» — превратилось в топливо, взорвавшее последние преграды в его сознании. Оставался только инстинкт, жажда, право. Коул замер на долю секунды, его спина, прямая и жесткая, уперлась в боковую стенку салона внедорожника. Потом раздался его голос, глухой и сдавленный, прямо против рта Кая: —Кай. Ты контужен и истекаешь кровью. Остановись. Но его руки не оттолкнули. Они уперлись в грудь Кая — не для того, чтобы отбросить, а чтобы удержать на дистанции, которая стремительно сокращалась. Кай проигнорировал и слова, и упор. Ему было плевать. Боль в боку была тупым далеким фоном, меркнущим по сравнению с жаром, разливающимся по жилам. Он всем телом навалился вперед, вжимая Коула в неподатливую обшивку сиденья и дверь. Скрип кожаного сиденья, запах антисептика, меди и их общего пота — всё смешалось в одно. — Похуй, — выдохнул Кай прямо в его губы, снова ловя их своими, уже более грубо, уже теряя терпение. Его рука, та, что не была перевязана, вцепилась в прядь черных волос Коула, оттягивая его голову назад, чтобы получить лучший доступ. — Ты хотел этого. Ты признал это. Так перестань врать. Он чувствовал, как под своей ладонью на груди Коула напряглись и задрожали мышцы. Чувствовал, как учащенно забилось сердце. Это не было равнодушием. Это была та же самая буря, просто запертая под толстым слоем льда. — Идиот, — прошипел Коул, и в его голосе прорвалась настоящая злость, замешанная на чем-то еще. Он рванулся, пытаясь перехватить инициативу, развернуть Кая и прижать его спиной к сиденью. Но раны и адреналин делали Кая неосторожным, а не слабым. Он не поддался, а, наоборот, использовал импульс, сбив их обоих в неловкую, тесную свалку на узком пространстве заднего сиденья. Колени ударились о передние кресла, пустая аптечка с грохотом упала на пол. Они оказались лицом к лицу, дыхание сплеталось воедино, грубое и прерывистое. Кай оказался сверху, его бедра зажали бедро Коула. В полумраке его глаза горели лихорадочным огнем. —Видишь? — он проехался большим пальцем по нижней губе Коула, смазывая капельку крови, то ли от его разбитой губы, то ли от своей. — Ты не хочешь, чтобы я остановился. Ты хочешь, чтобы я доказал. Коул резко выдохнул. Его взгляд метался по лицу Кая, по его перекошенному от смеси боли и желания рту, по блестящим глазам. И в этом взгляде не было уже ни усталости, ни попыток образумить. Была только тень той холодной, расчетливой ярости, что Кай видел в самом начале, но теперь в ней читалось что-то иное — вызов, принятый и возвращенный. — Докажи тогда, — хрипло бросил Коул, и его руки, наконец, сомкнулись на талии Кая. Не для ласки. Для фиксации. Для контроля. — Но если ты потеряешь сознание от потери крови, я прибью тебя к тренировочным манекенам на неделю. Это не было разрешением. Это было правилом. Новым правилом их старой игры. И Кай, с торжествующим, почти безумным смешком, наклонился снова, уже зная, что сопротивление будет не слабым, а встречным, таким же яростным и требовательным, как и его собственное. Грань между болью и наслаждением, между борьбой и обладанием, стерлась окончательно в тесном, душном пространстве машины, пахнущей кровью и исполнением давнего, мучительного желания. Кай не заставил себя ждать. Он не стал целовать его в губы снова — нет, это было бы слишком равно, слишком по правилам. Ему нужно было господство. Немедленное, ощутимое. Его губы, горячие и влажные, соскользнули с его рта, оставив жгучую дорожку по резко очерченной линии челюсти, вниз, к тому месту, где под кожей напряженной шеи отдавалась пульсация. Он приник к ней, сначала просто чувствуя биение жизни под тонкой, соленой кожей, а затем впился зубами. Не больно, но властно, с тем самым голодом, который клокотал в нем месяцами, с того момента, как он попал сюда. Под его губами тело Коула вздрогнуло, но не отшатнулось. Наоборот, руки на его талии сжались так, что кости затрещали. — Прекрати это животное... — начал Коул, но голос его, обычно стальной, был сдавлен и хрипл. — ...поведение. — Он закончил уже шепотом, когда Кай облизал место укуса, а затем снова приник, уже кусая и присасываясь выше, к основанию уха. Каю было плевать на слова. Он слышал музыку — сбивчивое, учащенное дыхание Коула, которое тот тщетно пытался выровнять. Он чувствовал под своими губами и языком мелкую дрожь в мышцах шеи, которую невозможно было контролировать. Коул терпел, делая вид, что это неизбежное, отвратительное неудобство. Но он не отталкивал. Не бросал его на пол машины. Он просто сидел, зажатый между Каем и дверью, и... позволял. — Что, Земля? — Кай прошептал прямо в его ухо, голос хриплый от желания и торжества. Его рука, та самая, что вцепилась в волосы, ослабила хватку, превратившись в почти ласковое поглаживание, контрастирующее с грубостью его поцелуев. — Молчишь? Или просто... наслаждаешься? Он почувствовал, как под ним напряглось все тело Коула. Последовал резкий, сердитый выдох. — Наслаждаюсь тем, как ты ведешь себя как тупой щенок, — процедил Коул, но конец фразы смазался, когда Кай вновь укусил его за шею, на этот раз чуть сильнее, оставляя отметину. — Блять... Кай! Это уже не было протестом. Это было признанием. Признанием того, что это происходит. Что Коул это чувствует. Кай оторвался, откинувшись ровно настолько, чтобы увидеть его лицо в полусвете, проникающем через грязное стекло. Лицо Коула было напряжено, брови сведены в привычной сердитой складке, губы сжаты. Но его глаза... Его глаза были темными, огромными, и в них плясали отблески автомобильной лампочки и что-то еще — смущенная, раздраженная, но неистребимая искра азарта. И он не смотрел в сторону. Он смотрел прямо на Кая. На губах Кая расползлась медленная, наглая, знающая усмешка. Он провел большим пальцем по той самой отметине на шее Коула, уже начинающей темнеть. —Ага, щенок, — он фыркнул, его дыхание все еще было прерывистым. — А ты... мой сердитый, терпеливый хозяин, который только ворчит, но не отталкивает. Так ведь? Коул замер. И в этой неподвижности не было уже ни попытки сопротивления, ни даже внутреннего колебания. Было лишь молчаливое, почти обреченное принятие. Тот же взгляд, что он бросал на невыполнимую задачу, на пропасть, которую нужно преодолеть. Только теперь этой пропастью был сам Кай. А Кай? Он видел. Видел, как тает лед в этих темных глазах, как исчезает последняя преграда. И этого было достаточно. С торжествующим, глухим рычанием он снова набросился на него. Не для провокации. Для обладания. Его губы вновь нашли шею Коула, но теперь уже без выверенной агрессии, а с чистым, ненасытным голодом. Он кусал, присасывался, оставляя темные, влажные отметины на смуглой коже, смазывая их языком, чувствуя под губами судорожный вздох. Его руки, уже не просто державшие, а лапавшие, лезли под толстовку, под футболку, нащупывая жесткие мышцы живота, шрамы, горячую кожу. — Молчи... молчи уже... — бормотал Кай, пригвожденный к его шее, его дыхание обжигало. — Я... все эти месяцы... с самой первой нашей драки... мечтал вот так. Дотронуться. Распробовать. Чувствовать, как ты трепещешь. Чувствовать, как ты не выдерживаешь. Коул резко выдохнул, его голова откинулась назад, ударившись о стекло с глухим стуком. Он не отстранялся. Его собственные руки, сначала все еще сжатые в кулаки по бокам, медленно, будто против их воли, поднялись и вцепились в рукав Кая. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе, яростнее, в унисон этим грубым ласкам. — Заткнись... идиот, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, но в его голосе не было прежней силы. Это было механическое ворчание, привычная маска, за которой уже не осталось ничего, кроме того же всепоглощающего огня. — Ты... ты всё испачкаешь своей сраной кровью. Каю было плевать на это. Ему было плевать на всё: на боль в боку, на тесноту салона, на то, что они в любой момент могли быть обнаружены. Мир сузился до этого клочка пространства, до тела под ним, до звуков, которые он вырывал из Коула. — Похуй, — снова хрипел он, сдирая с Коула толстовку, запуская руки под футболку, прижимаясь к нему всем весом, чувствуя ответное давление. — Похуй на всё. Я тебя... я тебя все эти месяцы хотел. Вынуть из тебя весь этот... этот холод. Заставить чувствовать. Заставить хотеть меня так же. Сейчас. Они оба замерли, глядя друг другу в глаза, тяжело дыша. В воздухе висело невысказанное, последнее признание. Коул первый отвел взгляд, резко кивнув, больше похоже на судорожный вздох. Его сопротивление, даже показное, было сломлено. — Тогда... сделай это уже, — прошипел он, и в этих словах не было вызова. Была сдача. Полная и безоговорочная. И Кай, вновь ныряя руками в открывшееся пространство, уже не бормотал, а почти рычал прямо в его губы, прежде чем снова их захватить: —Выебу. Выебу так, как ты и представить не мог, каменный ублюдок. Заставлю помнить. Каждый день. Каждый бой. Это... моё. Его руки, дрожащие от нетерпения и адреналина, впились в край футболки Коула. Ткань, грубая и пропотевшая, поддалась с сопротивлением. Кай просунул ладони под нее, и мир сузился до пространства между его кожей и кожей Коула. Первым его встретил живот — не мягкий, а твердый, как спрессованная глина, испещренный шероховатостями старых шрамов. Кай провел по ним кончиками пальцев, ощущая каждый бугорок, каждую линию, как карту сражений, в которых он не участвовал. Его большие пальцы уперлись в твердые гребни мышц по бокам, и он почувствовал, как под этой пластиной плоти все внутренности Коула сжались от резкого вдоха. Он не стал медлить. Его ладони поползли вверх, скользя по вспотевшей, обжигающе горячей коже. Каждый сантиметр был открытием. Кай нашел нижние дуги грудных мышц, тяжелые и выпуклые, и с торжествующим стоном вдавил в них пальцы, ощущая, как податливая плоть обволакивает его костяшки. Он помнил эту силу, эту мощь, которая ломала ему кости на спарринге. И теперь он сжимал ее, мял, заявлял права. Его пальцы нашли соски. Маленькие, твердые от напряжения и холода, или, может, от чего-то еще. Кай замер на мгновение, ощущая, как они будто пульсируют под его касаниями, а потом провел по ним подушечками больших пальцев — круговое, давящее движение, лишенное нежности, полное исследования и присвоения. Под его пальцами тело Коула дернулось, и из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук, непохожий ни на ворчание, ни на стон — что-то среднее, сырое и непроизвольное. — Здесь, да? Хах, — прошептал Кай против его шеи, его дыхание было горячим и влажным. — Твои слабые места? Ты весь... как натянутая струна. Его ладони продолжили путь вверх, к ключицам, прочертившим резкие линии под кожей. Он ощупал их, как арки входа в крепость, которую наконец штурмует. Потом одна рука соскользнула вниз, обратно, чтобы схватить Коула за ребра, вжаться в межреберные промежутки, почувствовать, как под этой броней из мышц бьется учащенное, глухое сердце. Другая рука осталась на груди, большой палец продолжал водить по соску, уже не давя, а скорее водя по нему круги — настойчиво, почти гипнотически, наблюдая, как под кожей на его шее пульсирует жила. Он наслаждался каждым вздрагиванием, каждым непроизвольным сокращением мышц. Это было лучше, чем он представлял. Не просто абстрактное «тело», а конкретная, живая плоть Коула — теплая, соленая от пота, отмеченная битвами, невероятно сильная и в то же время невероятно отзывчивая на его прикосновения. — Моё, — хрипло проговорил он, не в силах сдержаться, впиваясь зубами в место соединения шеи и плеча, прямо над ключицей, в то время как его руки продолжали свое властное исследование. — Всё это... наконец-то моё. И ты это знаешь. Его ладони сползли к животу снова, но теперь уже не для исследования, а для утверждения. Он прижал всю руку к напряженным мышцам пресса, чувствуя, как они вздымаются и опадают под его ладонью в такт тяжелому, сбившемуся дыханию Коула. Это было не просто прикосновение. Это была печать. Кай почувствовал под ладонью, лежащей на животе Коула, глубокий, судорожный вдох. Тело под ним, до этого момента отдававшееся исследованию с молчаливым напряжением, вдруг рванулось — не чтобы отбросить, а чтобы развернуться, перехватить контроль. Это был сильный, резкий порыв, заставший Кая врасплох, и на секунду их позиции смешались, локти и колени ударились о сиденья и дверь с глухим стуком. — Хватит, — прозвучал над самым ухом Кая голос Коула — низкий, сдавленный, но с попыткой прежней командирской интонации. Его руки уперлись в грудь Кая, создавая тщетную преграду. — Совсем ебнулся... здесь, в машине... Прекрати эту... возню. Но «возня» уже давно перестала быть ею. И Кай это знал. Он знал по тому, как пальцы Коула, упершиеся в него, не отталкивали, а впивались в ткань костюма, будто ища опоры. По тому, как его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу Кая. — Не ври, — хрипло прошептал Кай, не пытаясь бороться за позицию, а просто навалившись всем весом вперед. И в этом движении он намеренно, не оставляя пространства для сомнений, вжался своей эрекцией, твердой и требовательной, прямо в промежуток между напряженными бедрами Коула, сквозь слои ткани. Эффект был мгновенным. Тело под ним вздрогнуло, будто от удара током. Из груди Коула вырвалось что-то среднее между удушливым кашлем и сдавленным стоном — короткий, непроизвольный, сладкий звук, который он тут же попытался заглушить, резко закусив губу. — Видишь? — Кай прошептал, двигая бедрами, уже не просто демонстрируя, а начиная медленное, давящее трение. Грубая ткань их штанов шуршала, скрипела, но под ней было жарко, и каждая нервная точка в теле Кая кричала о близости цели. — Ты не хочешь, чтобы я прекратил. Ты хочешь... чтобы я продолжил. Хочешь, чтобы я взял то, что так долго просил. Коул резко откинул голову, глаза его были закрыты, веки подрагивали. Его руки на груди Кая дрожали. —Ты... идиот... — выдавил он, но слова потеряли всякую убедительность, разбиваясь о следующий медленный, намеренный толчок бедрами Кая. На сей раз ответом стал другой звук — глубокий, грудной стон, вырвавшийся будто помимо его воли. Он был тихим, приглушенным, но от этого только более откровенным. Кай видел, как по скуле Коула пробежала судорога, как его горло сглотнуло. Сопротивление было карточным домиком, и они оба это понимали. Ворчание было лишь ритуалом, последней попыткой сохранить лицо перед неминуемым. — Буду, — Кай прижался лбом к его виску, его голос был низким и густым от желания. — Буду идиотом. Твоим идиотом. А ты... ты будешь принимать это. И стонать. И хотеть еще. Потому что это то, чего ты ждал все эти месяцы. Так же, как и я. Его рука снова скользнула между ними, уже не для ласк, а с конкретной, не терпящей промедления целью — расстегнуть пряжку на штанах Коула. И на этот раз рука, которая могла бы его остановить, просто упала, бессильно шлепнувшись по кожаному сиденью. Единственным протестом было хриплое, сдавленное: —Кай... бля... Но это уже не было остановкой. Это было признание поражения. И признание того, что поражение это — сладкое, долгожданное и неизбежное. Кай прижался губами к самому уху Коула. Его шепот был не любовным, а похабным, грязным, как удар ниже пояса. — Ну что, крепкий орешек? — прошипел он, каждый слог сопровождая медленным, давящим движением бедер, растирая свою жесткую эрекцию о напряженные мышцы бедра Коула сквозь джинсы. — Вся твоя дисциплина... весь этот холодный контроль... и на что они сейчас? На то, чтобы просто лежать и принимать? Коул резко выдохнул, его тело изогнулось, пытаясь отстраниться, но Кай всем весом придавил его к сиденью. —Пошел ты, — вырвалось у Коула сквозь стиснутые зубы, но голос был лишен привычной металлической твердости. Он был хриплым, с надрывом. — О, я пойду, — Кай оскалился, его рука, цепкая и быстрая, впилась в пряжку ремня Коула. Металл щелкнул, расстегнувшись. — Но только после того, как выебу тебя так, что ты забудешь, как ходить. После того, как разорву эту твою... вышколенную выдержку в клочья. Он рванул молнию вниз. Резкий, рвущийся звук заполнил салон. Его пальцы впились в пояс джинсов и термобелья, стягивая их вниз по бедрам с грубой, не терпящей сопротивления силой. —Дергайся, — Кай скривил губы в усмешке, чувствуя, как под ним тело сковывается от ярости и чего-то еще. — Борись. Мне так даже интереснее. Люблю, когда ты злишься. Злой ты... податливый. Штаны сползли достаточно, обнажив бедра, и Кай, не отрываясь от его шеи порочными, кусающими поцелуями, пристроился между ними. Его собственные штаны были расстегнуты, и теперь он прижимался к Коулу уже кожей к коже, голым, горячим, невероятно твердым членом к внутренней поверхности его бедер. Грубое трение, жар, запах кожи, пота и напряженного желания. Коул аж подпрыгнул, из его горла вырвался сдавленный, яростный звук. —Ублюдок... грязный, одуревший... —Да, — перебил его Кай, двигаясь, начиная этот похабный, влажный толчок между его сведенных бедер. — Я ублюдок. А ты? Что ты сейчас, Коул? Холодный камень? Или уже что-то более..теплое и распущенное? Каждое слово было ударом. Каждое движение — оскорблением. Но в этом оскорблении была такая оголенная, взаимная правда, что она жгла сильнее любой нежности. Коул не отвечал. Он лишь резко повернул голову в сторону, уставившись в темное стекло, его челюсти были сжаты до хруста. Но его бедра... его бедра, хоть и оставались напряженными, не сомкнулись. Они позволили этому похабному трению продолжаться, и низкое, прерывистое рычание, вырывавшееся из его груди, уже не было чистым гневом. В нем читалась та же животная отдача, то же признание поражения в этой грязной, ненавидящей игре, которую они затеяли с самого начала. Каю этого было достаточно. Он наслаждался каждым стоном, вырванным силой, каждым содроганием, которое выдавало, что за стеной ненависти бушует точно такой же шторм. Он приблизил лицо к его уху, его следующий шепот был обжигающе откровенным: —Сейчас я войду в тебя. Без подготовки, без нежностей. Как ты и заслужил. И ты будешь ненавидеть каждую секунду. И будешь жаждать каждой следующей. Кончай врать себе, Коул. Ты этого хотел с той самой первой драки. Хотел, чтобы тебя сломали. Ну так получай. Каю было мало просто трений. Ему нужно было господство. Полное, безоговорочное, хоть и не ломающее. Его губы оторвались от шеи Коула, и он впился взглядом в его профиль, искаженный яростью и чем-то темным, что заставляло его глаза блестеть влажным, животным блеском в полутьме. — Что, молчишь? — Кай провел рукой по его боку, грубо сжимая ребра. — Или у тебя наконец-то мозги встали на место и ты понял, на чьем месте оказался? Коул резко дернулся, попытавшись вырваться, но Кай, предугадав, вдавил его еще сильнее в сиденье. —На месте шлюхи, — выдохнул Коул, его голос был хриплым, но каждое слово било точно в цель. — Которая лезет на член первому встречному ублюдку с горящими глазами. Кая это не задело — это взбесило и возбудило одновременно. Он грубо схватил Коула за подбородок, заставив того повернуть голову. —Первому встречному? — он фыркнул, его дыхание было горячим и быстрым. — Мы оба знаем, что это не так. Ты ждал именно меня. Ждал, когда я перестану играть в твои дурацкие правила и просто возьму то, что мне нужно. Ты мой, Коул. Мой трофей. Моя победа. Он отпустил его лицо и, используя всю свою силу и вес, рванул Коула за плечо и бедро, переворачивая его на живот. Внедорожник слегка качнулся. Тот попытался сопротивляться, локтем ударив Кая в грудь, прямо по ране. Белая вспышка боли пронзила Кая, но только подлила масла в огонь его ярости. — Агх, ты..падла, — прошипел Кай, хватая его за запястья и прижимая к спинке переднего сиденья. — Бейся. Чем грязнее, тем лучше. Мне нравится, когда ты показываешь когти, сучка. Коул выругался, длинной, витиеватой тирадой, в которой смешались оскорбления, упреки в непрофессионализме и откровенная пошлость, которую Кай от него не ожидал. —Ты кончишь, не дойдя и до половины, — выдавил Коул, его лицо было прижато к кожаному сиденью. — Весь свой пыл спустишь, как последний пацан, только потрешься... — Заткнись! — Кай рванул его штаны и белье вниз еще сильнее, обнажая ягодицы. Вид смуглой, сильной, совершенно беззащитной теперь перед ним плоти заставил его задохнуться от желания. Он пригвоздил Коула своим телом, одной рукой продолжая держать его запястья, а другой свободно скользя по обнаженной коже, грубо хватая, лапая, оставляя красные отметины. — Я покажу тебе, кто тут пацан. Я зайду так глубоко, что ты будешь чувствовать меня в горле. Будешь орать так, что стекла лопнут. Он плюнул себе в ладонь, грубо смазал свой член, не давая Коулу и секунды на подготовку, на осознание. —И ты будешь благодарить меня за каждый толчок, — Кай наклонился, впиваясь зубами в мышцу между шеей и плечом Коула, тут же нежно зализывая рану, в то время как его свободная рука вцепилась в его бедро, раздвигая их. — Будешь. Потому что это все, чего ты стоишь сейчас. И все, чего ты желаешь. Последние слова повисли в воздухе, заряженные похабной уверенностью. Кай ждал взрыва, новой порции яда, борьбы. Но ответ был иным. Тело под ним, до этого момента напоминавшее сжатую пружину, вдруг частично обмякло. Не сдалось — просто в напряженных мышцах спины и плеч что-то дрогнуло, уступило. Коул резко выдохнул, и этот выдох был не рычанием, а скорее хриплым, усталым звуком. Он не пытался больше вырвать запястья. Его сопротивление сменилось другим — более холодным, более вербальным. — Убери от меня руки, — его голос, приглушенный кожей сиденья, прозвучал неестественно ровно, почти спокойно, и от этого — в тысячу раз опаснее. — И перестань меня так держать. — А как? — Кай ехидно провел свободной рукой по его позвоночнику, чувствуя, как под кожей пробегает мелкая дрожь. — Как тебя держать, принц? — Не как сучку, — Коул резко повернул голову, насколько это позволяло положение, и его взгляд, полный ярости и оскорбленного достоинства, на секунду встретился с взглядом Кая. В нем не было страха. Было презрение к обстоятельствам. — Ты что, совсем ебанулся? Или у тебя кроме этого в голове ничего нет? Он явно не был против происходящего — его тело, его прерывистое дыхание выдавали его с головой. Но его гордость, его вечное стремление к контролю даже в этом отчаянном положении требовало хоть какого-то паритета. Он возмущался не фактом, а формой. Позой. Унижением положения «на четвереньках». Кай это понял. И это его взбесило и возбудило еще сильнее. Эта непокорность, даже в безвыходной ситуации, была тем, что сводило его с ума с самого начала. —Нет, — коротко бросил Кай, его голос стал низким и густым, как смола. — В голове только это. Только ты. В такой позе. Как сучка. Моя сучка. И прежде чем Коул успел выдать новый, ядовитый аргумент, Кай, не отрывая от него взгляда, рванул бедрами вперед. Не было медленного входа, не было попытки дать привыкнуть. Было одно резкое, безжалостное, заполняющее движение. Грубый, рвущий толчок, преодолевающий сопротивление, входящий глубоко и утверждающе. Воздух вырвался из легких Коула со звуком, похожим на удар под дых — коротким, выдохнутым, лишенным всего, кроме чистого, шокирующего ощущения. Его тело дико вздрогнуло, выгнулось дугой, все мышцы разом напряглись до предела, пальцы вцепились в кожу сиденья. Возмущение, слова, ярость — все было начисто смыто этим одним, всепоглощающим чувством вторжения. Из его горла вырвался не крик, а заглушенный, хриплый стон, больше похожий на рык зверя, попавшего в капкан. Кай замер на секунду, вжатый в него до предела, чувствуя, как горячая, тугая плоть обжимает его, пульсирует вокруг. Он видел, как закатились глаза Коула, как его рот беззвучно открылся. Это был момент абсолютной власти. Момент, когда вся гордыня, все стены были сломаны одним грубым движением. — Вот так, — прошептал Кай, его собственный голос дрожал от напряжения и торжества. — Вот так, Земля. Теперь ты мой. Совсем. Кай замер, погруженный в него до предела. Это было сокрушительное, оглушающее чувство — горячая, тугая глубина, яростно сопротивляющаяся и в то же время невероятно податливая. Он чувствовал каждое микроскопическое движение, каждую пульсацию внутри Коула, который весь напрягся, как тетива лука, и казалось, вот-вот лопнет. Именно в этот миг абсолютного захвата что-то в Кае переключилось. Грубая ярость не ушла, но к ней примешалось нечто иное — осознанное, почти жадное наслаждение. Он не просто совершал акт обладания. Он ощущал его. Всей кожей, всеми нервами. С подавленным стоном он начал двигаться. Не сразу резко, а сначала медленно, почти болезненно вытягиваясь почти до конца, чувствуя, как внутренние стенки цепко не отпускают его, а затем — таким же медленным, неумолимым движением — входя обратно, на всю глубину. Он растягивал его, заполнял, раздвигал своим толщиной, и от этого захватывало дух. Его руки, до этого грубо державшие и фиксирующие, изменили хватку. Одна все еще крепко впилась в бедро Коула, но другая обхватила его за торс, ладонь растянулась на вспотевшем животе, чувствуя, как мышцы там судорожно вздрагивают с каждым его толчком. Это не была нежность. Это было утверждение владения на другом уровне — не только как объекта, но как… процесса. Как чего-то, чем можно управлять, что можно чувствовать, чем можно насыщаться. Он пригнулся к самому уху Коула, и его шепот теперь был не просто похабным. Он был страстным, подробным, откровенно пошлым, выжимающим стыд и возбуждение из каждого звука. — Чувствуешь? — Кай прошептал, входя в него особенно глубоко и замирая, позволяя тому прочувствовать всю полноту. — Чувствуешь, как я тебя открываю? Растягиваю на себе. Ты… ты невероятно тесен. Горячо. И ты принимаешь меня. Всю длину. До самого конца. Он двинулся снова, наращивая ритм, уже не такой резкий, но более мощный, раскачивающий все тело Коула вперед и назад. Каждый толчок сопровождался тихим, влажным звуком и сдавленным выдохом из груди под ним. — Я мечтал об этом, — продолжал Кай, его губы скользили по мокрой коже плеча, между укусами. — Мечтал знать, как ты будешь хватать меня изнутри. Как будешь сжиматься. Ты даже внутри… сильный. Но я сильнее. Я проникаю глубже, чем кто либо еще, чем любой твой мужик до меня. Заполняю тебя собой. Его рука на животе Коула скользнула ниже, к основанию своего члена, туда, где их тела соединялись, чтобы почувствовать растянутую, влажную границу. —Вот здесь… — он прошептал, вдавливаясь в него особенно жестко, заставляя Коула аж подпрыгнуть и издать глухой, перехваченный звук. — Здесь я тебя растягиваю по-настоящему. Делаю под себя. Чтобы помнил форму. Он наслаждался каждой реакцией: тем, как спина Коула выгибалась, когда он входил глубоко, как сжимались его ягодицы при выходе, как прерывалось дыхание в такт толчкам. Это была не просто победа. Это было таинство, вывернутое наизнанку, грязное и прекрасное в своей откровенности. И Кай, охваченный этой новой, всепоглощающей волной чувств, продолжал свой размеренный, глубокий натиск, шепча похабности, которые были уже не оскорблениями, а гимном этой грубой, выстраданной близости. Кай входил в него снова и снова, этот глубокий, растягивающий ритм, и каждое движение выбивало из Коула всё больше контроля. Сначала это были лишь прерывистые выдохи, хрипы, зажатые в кулаке звуки. Но чем дальше, тем меньше он мог сдерживать реакцию своего тела на эту грубую, всезаполняющую атаку. Его пальцы, вцепившиеся в сиденье, побелели. Мышцы спины и плеч напряглись до дрожи. И наконец, после особенно глубокого толчка, который, казалось, достиг самого нутра, из его сдавленной груди вырвался не рык, а сдавленный, почти жалобный звук. Не стон даже, а скорее короткий, хриплый выкрик, тут же оборвавшийся, будто Коул сам испугался его. — Кай… — его голос, прижатый к сиденью, прозвучал хрипло, с непривычной надтреснутостью. — Тих… тише. Медлен… нее… Слова были выдавлены сквозь стиснутые зубы, больше похожи на стон, чем на просьбу. Он пытался держаться, пытался сохранить остатки своего достоинства, но тело предавало его, откликаясь на каждое движение чистым, нефильтрованным ощущением, граничащим с болью. Каю этот срыв, эта крошечная уступка, показалась слаще любой полноценной капитуляции. Он не остановился. Наоборот, он замедлил ритм, сделав его еще более выверенным, еще более глубоким, растягивая каждый толчок, чтобы Коул прочувствовал его полностью. — Что, Земля? — Кай наклонился, его губы почти касались красного, горячего уха Коула. Его голос был густым от наслаждения и едкой усмешки. — Больно? Неудобно? Слишком много для тебя? Он вошел снова, медленно, неумолимо, и почувствовал, как все внутренности Коула судорожно сжались, пытаясь приспособиться, и безуспешно. — Другие… — Кай продолжил, его рука на бедре Коула сжалась, оставляя белые отпечатки пальцев. — Другие, наверное, с тобой церемонились, да? Боялись сломать. Боялись зайти слишком далеко. Он вытащил почти полностью и снова вошел, уже резче, подчеркивая свою мысль. —А я нет. Я не боюсь. Я хочу зайти так далеко, как только могу. Хочу оставить в тебе след, который ничем не сотрешь. Чтобы ты всегда помнил, кто был первым, кто осмелился взять тебя по-настоящему. Грубо. Без правил. Он снова установил тот же медленный, но невероятно глубокий ритм, наслаждаясь каждым содроганием, каждым подавленным звуком, который ему удавалось выжать. —Проси медленнее, — Кай прошептал, облизывая соленую кожу его шеи. — А я буду входить все глубже. Потому что твоя боль… твои просьбы… они только доказывают, что я делаю все правильно. Что я достигаю в тебе того, до чего другие даже боялись дотронуться. Вскоре что-то начало меняться. Напряженные, почти сведенные судорогой мышцы Коула под Каем постепенно начали сдавать. Не от слабости, а от… адаптации. Отчаянное сопротивление внутренних стенок сменилось на вынужденное, а затем и на какое-то почти непроизвольное принятие. Сухие, болезненные толчки стали обретать влажность, плавность. И хриплые выдохи боли в сиденье начали перемежаться с другими звуками — более низкими, грудными, вырывавшимися помимо воли. Кай это почувствовал первым. Он почувствовал, как обжимающая его тугая глубина стала не просто податливее, а отзывчивее. Как будто тело Коула, перестав бороться с неизбежным, начало нехотя, по-своему, отвечать на его ритм. Нежные, скрытые сокращения, едва уловимая пульсация вокруг него на оттяжке. И что-то щелкнуло внутри самого Кая. Грубая, торжествующая ярость, питавшая его все это время, стала отступать, уступая место чему-то более плотному, более всепоглощающему. Его движения не стали слабее — они стали целенаправленнее. Он искал теперь не просто глубины, а той точки, от которой срывался тот самый, заглушенный стон. Того угла, при котором спина под ним выгибалась не от боли, а от чего-то иного. Его хватка на бедре Коула смягчилась. Рука, лежавшая на животе, перестала просто давить, а начала двигаться вместе с ритмом их тел, ощущая, как под ладонью все внутренности вздымаются и опадают. Он пригнулся еще ниже, и его шепот в раскаленное ухо Коула изменился. В нем не стало едкой насмешки. Осталась лишь хриплая, срывающаяся страсть. — Вот так… — выдохнул Кай, входя в него долгим, выверенным движением, чувствуя, как в ответ все внутри Коула сжимается волной. — Вот так, Коул… Чувствуешь? Ты… ты принимаешь меня. Всего. И это… черт, это невероятно. Он поцеловал влажную кожу между лопатками — не кусая, а просто прижавшись губами, вдыхая его запах, смесь пота, металла и чего-то темного, чисто мужского. —Ты крепче, чем я думал, — прошептал Кай, его голос дрожал. — Глубже. Горячее. Он ускорил ритм, но теперь это было не яростное насаждение, а мощное, раскачивающее единство. Каждый толчок находил отклик — в сдавленном рычании Коула, в том, как его пальцы теперь не впивались в сиденье, а скользили по нему, в том, как его бедра, все еще напряженные, начали едва заметно отзываться на каждое движение Кая, подставляясь, отступая, следуя. Они тонули в этом. В гуле крови в ушах, в тяжелом, сплетенном дыхании, в звуке кожи о кожу, который стал влажным, звучным, почти ритмичным. Весь мир сжался до тесного, душного пространства салона. Крупный внедорожник, стоявший в темноте заброшенной лесной тропы, начал покачиваться на своих подвесках в такт их движению — едва заметно, но ощутимо. Стекла, уже запотевшие от их дыхания, покрылись густым, молочным туманом, полностью отрезав их от внешнего мира. Они были в аквариуме собственной страсти, в коконе из пара и стонов. Каю уже не нужно было говорить похабности. Ему нужно было просто дышать в такт, вторить тем звукам, что вырывались из Коула, и чувствовать, как внутри него все переворачивается, нарастает, стремится к какой-то невидимой, ослепительной черте. Его рука скользнула под Коула, обхватывая его, находя его твердую, горячую плоть, сжатую между животом и сиденьем, и синхронизируя свои движения с его собственными. — Вместе… — успел хрипло прошептать Кай, и это было уже не командой, не издевкой, а мольбой, признанием, констатацией факта. Они качались в этом запотевшем мире, двигаясь навстречу кульминации, которая уже перестала быть просто физической разрядкой, а стала логичным, неизбежным финалом долгой, мучительной, яростной дороги, приведшей их в эту точку — в точку абсолютной, безмолвной, потной и прекрасной синхронности. Его рука, скользившая под телом Коула, сжимала его в такт каждому мощному толчку, ладонь работала грубо, быстро, без изысков, но невероятно точно, чувствуя, как под ее натиском член Коула пульсирует, становится еще тверже, обливается влагой. Кай знал, что сейчас. Он чувствовал это по тому, как все внутри Коула вдруг дико, судорожно сжалось вокруг него, обжимая его стальными тисками. По тому, как его собственное бедро стало мокрым и горячим от мощных, выталкивающих толчков, которыми тело Коула выплескивало свою кульминацию под грубыми движениями его руки. Звук, который при этом издал Коул, был сдавленным, хриплым криком, в котором смешались боль, освобождение и какое-то темное, бездонное наслаждение. Этот звук, это ощущение выжатого из него оргазма стали последней каплей для Кая. Его сознание померкло в ослепительной белой вспышке. С последним, глубоким, вбивающим движением он вжался в Коула до предела, в самую глубину, и его собственное тело выплеснулось внутрь него. Это было не просто семяизвержение. Это был мощный, пульсирующий выброс, волна за волной, заполняющая горячую, сжатую судорогой оргазма глубину. Он кончал внутрь, яростно, животно, не оставляя выбора, не думая о последствиях, только о моменте. Он пометил его. Наполнил его собой до отказа, под завязку, чувствуя, как его собственная влага вытекает обратно, смешиваясь с потом, но основная часть оставалась внутри, в самой глубине, как печать, как клеймо, как окончательное, биологическое утверждение своего права. Он рухнул на него всем весом, прижавшись мокрой грудью к его вспотевшей спине, его лицо уткнулось в шею Коула. Дыхание их было одним сплошным, хриплым ревом. Воздух в салоне стал густым, спертым, наполненным запахом секса, пота и разряженного после бури напряжения. Внедорожник перестал покачиваться, замер. Стекла были покрыты таким густым конденсатом, что мир снаружи перестал существовать. Время застыло. Единственным звуком в запотевшем салоне была смесь тяжёлого дыхания, стука сердца в ушах и приглушённого гула крови. Кай лежал на Коуле всем весом, чувствуя, как их мокрые от пота спины и грудь слиплись. Они всё ещё были соединены, и Кай даже не пытался двигаться, наслаждаясь этим последним, интимным моментом полного владения, чувствуя, как его собственное семя медленно вытекает из Коула, смачивая его бедра и кожаную обивку сиденья. Коул под ним был неподвижен, его лицо всё так же было прижато к сиденью, дыхание вырывалось прерывисто, с хрипотцой. Его руки, вцепившиеся было в обивку, теперь лежали расслабленно, пальцы слегка подрагивали. Постепенно сознание начало возвращаться к Каю, а вместе с ним — привычная, едкая игривость. Он повернул голову, его губы почти коснулись уха Коула, засыпанного тёмными, мокрыми от пота волосами. — Ну что, каменный говнюк? — прошептал он, его голос был хриплым, но в нём уже звучали знакомые нотки дерзости. — Жив ещё? Или я тебя там… совсем разбил? Он почувствовал, как под ним напряглись мышцы спины — слабый, почти рефлекторный протест. Коул промычал что-то невнятное в сиденье, больше похожее на ругательство, чем на слово. Кай усмехнулся и медленно, очень медленно начал выходить из него. Движение было влажным, интимным, и он растянул его, наслаждаясь каждой микроскопической деталькой: как внутренние мышцы Коула неохотно отпускают его, как всё внутри него обмякло и стало невероятно горячим и податливым после только что пережитого. — Осторожно… — он прошеппал, делая вид, что заботится, но его тон был откровенно похабным. — Вытекаешь. Я, кажется, перестарался. Наполнил тебя… под завязку. Он наконец отсоединился полностью, и раздался тихий, влажный звук. Кай откинулся назад, и смотрел на результат. Его собственные бедра и низ живота были перепачканы, но его внимание привлекло другое. Он провёл двумя пальцами по покрасневшим ягодицам Коула, собирая капли своей же спермы, смешанной с естественной смазкой. — Смотри, — он протянул липкие пальцы перед самым лицом Коула, заставляя того непроизвольно моргнуть. — Доказательство. Моё. Внутри тебя. Никуда уже от меня не денешься. Коул, наконец, нашёл в себе силы поднять голову. Его лицо было залито потом, волосы прилипли ко лбу, а в глазах стояла странная смесь опустошения, ярости и глубокого, физического удовлетворения. Он попытался что-то сказать, но только откашлялся. —У… убери свою пакость, — выдавил он хрипло, но без прежней силы. — Моя пакость теперь часть тебя, — невозмутимо ответил Кай, всё так же играючи вытирая пальцы о бок Коула. Потом он снова пригнулся, его голос стал тише, интимнее. — И знаешь что? Выглядишь… чертовски развратно. Он шлёпнул его по бедру — не больно, а скорее привычно, по-хозяйски — и отполз на своё сиденье, чувствуя, как каждая мышца в его теле ноет от недавнего напряжения. Он смотрел, как Коул, всё ещё не в силах сразу встать, медленно, с явным усилием опускается на бок, прижимаясь спиной к двери, закрывая глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось, но в тишине салона оно всё ещё звучало громко и откровенно. Между ними висело тяжёлое, насыщенное молчание, уже лишённое вражды, но ещё не обретшее новых форм. Они лежали в развале, среди запахов секса и пота, в запотевшей машине, как два сбитых лётчика после жёсткой посадки. И всё, что произошло, было настолько огромным, что слова казались сейчас бесполезными и смешными.