Ты будешь моим

Воздух в салоне был густым и спёртым, как после пожара, только пахло не гарью, а потом, кожей и чем-то густым, животным, что висело между ними тяжёлым, невысказанным признанием. Конденсат на стёклах скрывал мир, превращая внедорожник в капсулу, в которой только что закончилась война. Кай первым пошевелился. Он медленно, с глухим стоном, отвалился от Коула, чувствуя, как каждая мышца, каждый синяк и порез на его теле заявляют о себе разом. Его живот и бёдра были липкими. Он скривился, но внутри бушевало странное, оглушающее спокойствие. Он сделал это. Взял. Победил. Коул не двигался. Он лежал на боку, спиной к Каю, лицом к запотевшему стеклу. Его дыхание было ещё неровным, но уже не таким срывающимся. Кай видел, как напряжены его плечи, как втянулся живот. Коул не спал. Он просто отказывался признавать реальность, в которой оказался. — Эй, козлина, — Кай хрипло кашлянул, голос скрипел, как ржавая дверь. — Не прикидывайся трупом. Надо выбираться. Коул молчал, игнорируя его. Кай выдохнул, плюхнулся на сиденье и, скрипя зубами от боли, стал кое-как натягивать штаны. Движение далось тяжело. Рана в боку, хоть и зашитая, напомнила о себе кинжальным уколом. "Чёрт...", — прошептал он про себя. Внезапно с водительского места раздался резкий, почти яростный рык мотора. Коул, так и не сказав ни слова, перебрался вперед, завел внедорожник и тронулся с места так резко, что Кая швырнуло на дверь. Он ехал молча, сжав руль до хруста в костяшках, уставившись в дорогу, освещённую тусклым светом фар. До монастыря было недалеко. Они подъехали к подножию бесконечной каменной лестницы, ведущей к воротам. Машина встала как вкопанная. Мотор заглох. Тишина снова сгустилась, теперь нарушаемая лишь далёким шумом водопада. Коул выскочил из машины, хлопнув дверью с такой силой, что весь внедорожник качнулся. Он не оглядывался, не предлагал помощь. Он просто пошёл к лестнице, его фигура растворялась в предрассветной мгле. Каю пришлось выбираться самому. Он открыл дверь и буквально вывалился наружу, ухватившись за рамку, чтобы не рухнуть. Ноги плохо слушались. Ночь была холодной, и пот на его коже моментально остыл, заставив вздрогнуть. Глядя на уходящую вверх лестницу и удаляющуюся спину Коула, он понял, что это будет пытка. — Ну и пошел нахуй! — крикнул он вдогонку, но голос сорвался на хрип. Коул даже не обернулся. Кай поплёлся следом, вцепляясь в древние камни перил и подтягивая себя на руках. Каждая ступенька отзывалась болью в растянутых мышцах и ноющим жжением в ране. Расстояние между ними было сначала в двадцать ступеней, потом в десять. Коул не ускорялся и не замедлялся. Он просто шёл, будто отмеряя шагами степень своего отвращения — к ситуации, к Каю, к самому себе. На середине лестницы Кай не выдержал. Он остановился, прислонился к холодному камню, чтобы перевести дух. Спина Коула впереди тоже замерла. Он не обернулся, просто стоял, будто давая ему передышку, но всем видом показывая, что это — не помощь, а просто вынужденная остановка. — Ну что, Земля, — выдохнул Кай, и в его голосе, сквозь боль, пробилась знакомая ехидна. — Жалеешь, что не добил меня тогда, под сакурой? Руку сломал — и отпустил. Надо было шею. Сэкономил бы кучу времени. Это сработало, как красная тряпка. Коул медленно, словно шестерёнка в боевом механизме, повернулся. В предрассветном полумраке его глаза были просто чёрными провалами. — Ты... — его голос был тихим и опасным, словно шипение лезвия, разрезающего воздух. — Если бы я хотел, я бы мог раздавить тебя, как букашку, в ту же секунду. Руку я тебе сломал не для победы. Я сломал её, чтобы ты заткнулся и перестал позорить звание ниндзя своими выходками. Очевидно, не помогло. Ты просто нашёл новый способ быть куском говна. Кая это не задело. Наоборот, он оскалился в наглой, довольной ухмылке, хотя губы побелели от напряжения. — Дерьмо, да. Но ты же не оттолкнул. Наоборот, принял. И не просто принял, а ещё и кончил, как последняя... — Следующее слово, — Коул перебил его, шагнув на одну ступеньку вниз. Его фигура вдруг показалась Каю гигантской, заполняющей всё пространство лестницы. — Любое слово, Огонь, и я сброшу тебя с этих ступеней. И скажу всем, что ты, истекая кровью, оступился. Понял? В его голосе была такая холодная, обдуманная ярость, что Кай на секунду поверил. Но тут же вспомнил, как этот же голос хрипел у него под телом, и уверенность, едкая и сладкая, вернулась. — Понял-понял, — буркнул он, делая вид, что сдаётся, но ухмылка не сходила с его лица. Он видел, как Коул сглотнул, как его взгляд на секунду метнулся к его, Кая, перевязанному боку, а затем резко отвернулся и снова зашагал вверх. Но уже не так быстро. И Кай, оттолкнувшись от стены, поплёлся следом, уже не отставая. Шли молча. Только их тяжёлое дыхание, хриплое у Кая и сдавленное, яростное у Коула, нарушало тишину. Коул не оглядывался, но Кай видел — тот прислушивался к звуку его шагов, замедляясь на поворотах. Это была не забота. Это была стратегия. Нельзя бросать раненого товарища, даже если этот товарищ — конченный ублюдок, который только что перешёл все мыслимые границы и теперь шагает сзади, дыша тебе в спину и напоминая о твоём собственном падении. Именно в этот момент, преодолевая последние ступени к заветным воротам монастыря, Кай и понял главное: правила изменились навсегда. Он выиграл не битву. Он выиграл войну на истощение. Коул больше не был для него неприступной крепостью. Он был территорией, на которой остались следы штурма — синяки на шее, смущение в каждом нервном движении, ярость, которая теперь была направлена и вовнутрь. И теперь им предстояло жить на этой разорённой, дымящейся земле бок о бок. С огрызаниями, с матом, с болью. Но уже на одной территории, под одним небом, за одними стенами. Коул шёл так быстро, что Кай, ковыляя, начал отставать. Всё тело горело костром, в котором боль и странная эйфория сплелись в неразделимый клубок. «И пусть злится, – думал Кай, спотыкаясь о камень. – Всё равно теперь он мой. Насквозь». Ворота монастыря, скрытые в скале, были уже близко, когда у Кая потемнело в глазах. Он неудачно наступил на ногу, резкий спазм в боку заставил его ахнуть и схватиться за холодную стену, чтобы не рухнуть. Звон в ушах заглушил даже собственное дыхание. Впереди послышались резкие, быстрые шаги. Коул вернулся. Он стоял перед ним, и в лунном свете его лицо казалось не живым, а вырезанным из тёмного гранита – только глаза горели холодным, чистым бешенством. – Встань, – его голос был ровным и тихим, от этого становилось ещё страшнее. – Иди. Я не буду тебя тащить. – Я… иду, чёрт побери, – прохрипел Кай, отталкиваясь от стены и делая шаг. Нога подкосилась. Коул выругался сквозь зубы – коротко, грязно. Он молча шагнул вперёд, схватил Кая за руку и перекинул её через своё плечо. Получилось неловко, почти унизительно – Кай оказался полуприжатым к его боку, вынужденно опираясь на него. – Не думай, что это что-то значит, – процедил Коул, начиная движение к потайному входу. – Если тебя найдут здесь в отключке, вопросы будут ко всем. Ко мне в том числе. – Ага, ясно, – Кай фыркнул, но был благодарен за поддержку. Он чувствовал, как под тонкой тканью куртки Коула играют напряжённые мышцы, как жарко его тело даже сквозь одежду. – Просто бережёшь свою безупречную репутацию, солдафон. Коул ничего не ответил, только пальцы, впившиеся Каю в бок, сжались чуть сильнее. Он отыскал скрытый рычаг, дверь бесшумно отъехала в сторону, впустив их в тёмный, прохладный тоннель. Они двинулись по коридору, прислушиваясь к тишине. Было далеко за полночь. До спален Кая – целая вечность, и каждый шаг отзывался в его ране колющей болью. Он начал тяжело дышать. Внезапно Коул свернул не в сторону общих спален, а в узкий боковой коридор, где располагались его личные апартаменты. Он толкнул дверь плечом, втащил Кая внутрь и тут же отстранился, будто обжёгшись. Комната была такой же, как и её хозяин: аскетичная, чистая, вылизанная до стерильности. Заправленная койка, аккуратный стол с разложенными картами и отчётами, пара тренировочных мечей на стене. Ничего лишнего. Запах кожи, металла и мыла. Кай, не целясь, плюхнулся на табурет у стола, чуть не опрокинув его. – Устроился? – язвительно бросил Коул, запирая дверь на щеколду. Звук щелчка прозвучал громко и окончательно. – Райское местечко, – Кай окинул комнату насмешливым взглядом. – Прямо чувствуется душа. Или её тут никогда и не было, м? Коул проигнорировал его. Он прошёл к умывальнику, намочил тряпку холодной водой и швырнул её Каю прямо в лицо. – Умойся. Ты похож на вывалявшегося в отбросах пса. Тряпка была ледяной. Кай вздрогнул, но с наслаждением провёл ей по лицу, смывая пот, пыль и кровь. Пока он вытирался, Коул достал из-под койки походную аптечку и поставил её на стол. – Показывай, – приказал он, не глядя, разматывая свежий рулон стерильного бинта. Каю пришлось снова, уже с привычным шипением, стянуть куртку. Старая повязка, наложенная прямо в машине, была пропитана кровью, потом и въевшейся грязью. Швы под ней, аккуратные и ровные — тоже работа Коула — поблёскивали в свете одинокой лампы. Коул не стал ждать. Он присел на корточки перед Каем, его пальцы, быстрые и безжалостно точные, разрезали старые бинты и отклеили пластырь. – Не дёргайся, – бросил он, когда Кай невольно вздрогнул от прикосновения холодных ножниц к коже. Коул внимательно, со взглядом хирурга, осмотрел свою же работу. Швы держались крепко, края раны хоть и были красными, но не воспалились. Лишь несколько капель сукровицы выступило на одном из швов. Он молча взял ватный тампон, смочил его антисептиком и провёл по линии разреза. Резкий запах ударил в нос, но боли почти не было — только холодное, обжигающее покалывание. – Повезло тебе, – пробормотал Коул, вытирая излишки. – Зацепило неглубоко. Могло быть куда хуже. – Жалеешь? – Кай скривил губы. – Что не добил? Коул поднял на него глаза. Ни тени сожаления, только холодная оценка. – Нет. Мёртвый ты мне бесполезен. Живой, хоть и идиот, можешь прикрыть спину в бою. Вроде того, что был сегодня. – Он снова опустил взгляд, прикладывая стерильную салфетку к ране и начиная туго бинтовать его торс. Его движения были выверенными, профессиональными, но в них не было ни капли той страсти, что разрывала машину час назад. Только чистая, механическая эффективность. Это было почти оскорбительно. – Значит, я тебе нужен, – не унимался Кай, наслаждаясь возможностью дразнить его, пока тот был вынужден касаться его кожи. – Как инструмент. Как меч. – Как гвоздь в сапоге, – парировал Коул, закрепляя конец бинта пластырем. – Раздражает, мешает, но выковыривать его — себе дороже. Всё. – Он отодвинулся, встал и снова направился к умывальнику, чтобы вымыть руки с тем же одержимым тщанием. Каю стало не по себе от этой отстранённости. Он встал, новая повязка туго и надёжно стягивала рёбра. – Так и запишем. Инцидент исчерпан, инструмент починен. – Он взял свою грязную куртку. – А на вопросы про шею что будешь отвечать, бухгалтер? Что кот ошалевший напал? Коул выключил воду и обернулся, оперевшись о раковину. Вода капала с его пальцев на чистый пол. – Тебе – ничего. Никогда и ни при каких обстоятельствах. То, что было в машине… – он сделал паузу, подбирая слово, и оно прозвучало как приговор: «…инцидент. Он никогда не повторится. И никто о нём не узнает. Понял?» Кая передёрнуло. Не от страха, а от вспыхнувшей ярости. «Инцидент». Как поломка меча. Как проваленная миссия. – Понял, – сказал он, и его голос тоже стал низким и плоским. – Инцидент. Ладно. Рука уже лежала на щеколде, когда он обернулся в последний раз. – Только, Коул… – он позволил той самой, наглой, знающей усмешке снова появиться на лице. – Инциденты имеют свойство повторяться. Особенно когда оба участника… – он сделал многозначительную паузу, глядя на сжатые кулаки Коула, «…так хорошо друг другу подходят». Не дожидаясь взрыва, он выскользнул в коридор, тихо прикрыв дверь. В комнате остался только Коул, запах антисептика и гулкое, яростное молчание, которое было громче любых слов. Он подошёл к зеркалу над раковиной и наконец посмотрел на своё отражение. На тёмные, отчётливые следы на шее. Он стоял перед зеркалом, вцепясь пальцами в холодный край раковины, и смотрел. Смотрел на тёмно-багровые пятна, расцветшие на его смуглой коже. Не как на клеймо позора, а как на трофейные отметины. Доказательство схватки, в которой он не проиграл, а... участвовал на новых условиях. Он провёл пальцем по самому тёмному засосу, и угол его рта дёрнулся. Не в гримасе отвращения, а в чём-то более тёмном, более искреннем. Память накатила не как удар, а как горячая волна, прорывающая плотину. Он снова почувствовал грубые ладони на своей коже, но теперь вспомнил и то, как сам вцепился в куртку Кая, чтобы притянуть его ближе. Он вспомнил сдавленный, хриплый звук, вырвавшийся из его собственного горла, когда Кай вошёл в него. Резко. Без спроса. По праву победителя. И вместо привычной волны стыда по животу пробежала знакомая, предательская теплота. Возбуждение. Грубое, неприкрытое, абсолютно животное. Его тело, вопреки холодному разуму, откликнулось на воспоминание, и это его... разозлило и обрадовало одновременно. Коул усмехнулся своему отражению. Тихим, беззвучным смешком, полным цинизма. «Вот ведь тварь, — подумал он про себя. — Довёл до этого. Довёл меня». Он не чувствовал себя осквернённым или униженным. Он чувствовал себя... разведённым. Как на поле боя, когда противник применяет неожиданный, грязный приём, и ты, получив удар, понимаешь: правила изменились. И теперь ты знаешь, на что способен этот противник. И на что способен ты сам в ответ. «Инцидент», — произнёс он вслух, и в этом слове теперь не было отрицания. Был холодный, аналитический оттенок. Тактическая переоценка сил. Каю это не достанется дёшево. Не достанется просто так. Тот, в пылу, решил, что взял верх, что сломал его. Коул видел это в его глазах — торжество, обладание. Но он ошибался. Коул повернул голову, разглядывая синяки под разными углами. Да, он позволил. Позволил этому взбешённому огню вломиться в свою крепость. Но крепость не пала. Она впустила врага на свою территорию, чтобы изучить его. Чтобы понять его слабые места. И теперь, когда пыль осела, а адреналин сменился этой тяжёлой, греющей усталостью в костях, Коул понимал: он получил нечто более ценное, чем физическое превосходство. Он получил власть над желанием Кая. Яростным, одержимым, неконтролируемым желанием. И это — оружие. Самое опасное из всех. В следующий раз Кай полезет на него, уверенный в своей победе. И в этот момент Коул сможет... отреагировать. Не как жертва, а как равный участник. Нет, как хозяин положения. Он позволит Каю думать, что тот всё контролирует, а сам будет диктовать правила этой новой, грязной игры. Он заставит его просить. Заставит сломать эту наглую ухмылку. От этой мысли возбуждение внутри него вспыхнуло с новой силой, ясное и неоспоримое. Он больше не пытался его заглушить. Он признал его. Как признаёт голод или жажду. Это было частью поля боя теперь. Частью его. Он спокойно, уже без ярости, вымыл лицо и шею, больше не пытаясь стереть следы. Пусть висят. Пусть Кай видит их и думает, что выиграл. Пусть думает. Коул выключил свет и лёг на свою жёсткую, идеально заправленную койку. В темноте воспоминания были ещё чётче. Звук, запах, ощущение полной потери контроля, которая на поверку оказалась... освобождением. От его собственных правил. От его вечного напряжения. Он закрыл глаза. На лице застыла не улыбка, а скорее выражение холодного, расчётливого ожидания. Хорошо, Кай. Ты получил свой «инцидент». Но игра только начинается. И на этот раз правила буду устанавливать я. Посмотрим, как долго продержится твоя наглая ухмылка, когда ты поймёшь, что попал в ту же ловушку, что и я. И с этой мыслью, странно умиротворяющей в своей жестокости, он позволил себе наконец уснуть, с тёплым, тяжёлым чувством глубоко внизу живота и тёмными отметинами на шее, которые теперь были не стыдом, а обетованием новой схватки. *** Следующие несколько дней в монастыре прошли в странном, зыбком перемирии. Кай, как и обещал, объяснил свои раны и потрёпанный вид неудачным падением с лестницы во время «ночной пробежки». Зейн принял это объяснение с кивком, но его аналитический взгляд на секунду задержался на свежих синяках на костяшках Кая — явно не от падения. Джей откровенно ржал, шутя, что Кай, наверное, пытался в одиночку отбиться от полчища крыс в подвале. Коул же вёл себя как ни в чём не бывало. Его шею он не скрывал. Напротив, он носил её как вызов — чёрная майка или расстёгнутый ворот куртки отлично демонстрировали сине-багровые следы, которые постепенно желтели, но не сходили. На вопросы он отвечал односложно и так холодно, что даже у Джея пропадало желание шутить. «Спарринг. Поединок вышел за рамки тренировки». Этого было достаточно. Но напряжение росло не между ними и командой, а между ними двоими. Они избегали прямых взглядов. В спортзале не спарринговали, выбирая других партнёров. Но Коул видел. Видел, как Кай замирает и бледнеет, когда резко поворачивается на тренировке. Видел, как тот тайком стискивает зубы, поправляя повязку под одеждой. Видел неестественную скованность в его обычно таких размашистых движениях. Рана беспокоила. Швы могли воспалиться. А если Кай, в своём упрямстве, доведёт дело до заражения, поднимется температура — вопросы станут неизбежными. Их историю с лестницей проверят. И тогда любое несоответствие, любой взгляд, любая случайная фраза могут привести к обрывочным догадкам, которые сложатся в страшную, правдивую картину. Коул наблюдал за этим три дня. С холодной, расчётливой отстранённостью хирурга, оценивающего неизбежное осложнение. Кай ни за что не попросит о помощи. Он скорее сгниёт заживо, чем признает слабость перед ним, Коулом. И Коул не собирался предлагать. Предлагать — значило проявлять слабость, идти на уступку. Но действовать было необходимо. Ради общей цели — сохранения тайны. Ради контроля над ситуацией, который он так яростно пытался вернуть. На четвёртый день, после вечерней тренировки, когда коридоры опустели, Коул перегородил Каю дорогу к его келье. Не словом, а просто шагнув вперёд и встав посередине узкого прохода. Кай остановился, насторожившись, как дикий зверь. Усталость и боль затуманивали его обычно острый взгляд. – Чего надо, бухгалтер? – выдохнул он, стараясь звучать презрительно, но получалось просто устало. Коул не ответил. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд по сторонам, убедившись, что они одни, затем коротко кивнул в сторону своей комнаты. – Зайди. – Обойдусь, – немедленно огрызнулся Кай, пытаясь обойти его. Коул не двинулся с места. Его голос был тихим и плоским, лишённым эмоций, как приказ. – Твоя повязка промокла. Сквозь рубашку видно. Через час это заметит даже Джей. Зайди, или я прикажу Зейну провести внеплановый медосмотр всей команды «из-за вспышки неизвестной инфекции». Он это сделает. И найдёт у тебя воспаление. Кая будто обдали ледяной водой. Наглость сменилась яростью, но и смущённым пониманием. Он был загнан в угол. Его упрямство упиралось в холодную, безжалостную логику Коула. – Чёрт тебя дери, – прошипел он, но шагнул в указанную сторону. Комната Коула была такой же стерильной, как и в прошлый раз. Но теперь в воздухе висело не только молчание, а тяжёлое, общее знание. Кай, скрипя зубами, сел на тот же табурет. Он не смотрел на Коул, уставившись в стену, но его тело было напряжено до дрожи — смесь боли, злости и чего-то ещё, чего он сам не мог определить. Коул молча достал аптечку. Он не приказывал «снимай», а просто встал перед Каем, ожидая. Тот, прошипев ещё одно ругательство, расстегнул и стянул рубашку. Старая повязка действительно была влажной насквозь в центре — не кровью, а желтоватым сукровичным отделяемым. Признак воспаления. Коул не стал комментировать. Он просто присел на корточки, и его пальцы снова прикоснулись к телу Кая. На этот раз его прикосновения были ещё более безличными, будто он перевязывал не человека, а сложный механизм. Он разрезал бинт, снял его, осмотрел швы. Они были красными, отёчными. Он покачал головой — не в осуждение, а как техник, констатирующий поломку из-за халатности оператора. – Аккратнее, блять, не хрен свой натираешь, – сквозь зубы бросил Кай, вздрагивая, когда холодная мазь коснулась воспалённой кожи. Пальцы Коула на секунду замерли. Потом продолжили работу, нанося мазь тонким, ровным слоем. Его голос прозвучал так же ровно и холодно, но в нём появилась едва уловимая, острым лезвием, насмешка. – А что, зависть берет? Тебе то это не светит в ближайшее время. Его тон был настолько спокойным и аналитическим, что это бесило Кая сильнее любого крика. Он хотел вырваться, ударить, но был прикован к месту болью и этой... вынужденной близостью. Он чувствовал тепло рук Коула на своём животе, слышал его ровное дыхание, видел вблизи ту самую шею, которую он так старательно усеивал синяками. И это сводило его с ума. Не ненавистью, а чем-то гораздо более сложным и неудобным. Коул не давал ему забыть, кто на ком был сверху, но переворачивал этот факт, делая его не победой, а новой уязвимостью. Коул закончил накладывать чистую повязку, его движения быстрые и точные. – С завтрашнего дня — ограничить ударные нагрузки. Если воспаление не спадёт через два дня, придётся колоть антибиотик. И объяснять Зейну, почему у тебя после «падения с лестницы» развилась инфекция. Сказав это, Коул закрыл аптечку с чётким, окончательным щелчком. Дело было сделано. Пациент проинструктирован. Инцидент — локализован. Он развернулся, чтобы отнести аптечку на полку, его спина — прямая линия отрешенности. Но прежде чем он успел сделать и шага, железная хватка впилась в его запястье. Пальцы Кая, горячие и цепкие, сжимали его кожу так, что кости затрещали. Коул замер. Он не пытался вырваться. Он просто медленно, как маятник, повернул голову и посмотрел через плечо. Взгляд был ледяным, вопрошающим, без единой эмоции. Кай не отпускал его. Он сидел на табурете, бледный от боли и ярости, его глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. – Почему? – выдохнул он, и его голос сорвался, звучал хрипло и сломанно. – Почему ты такой законченный уёбок? Вопрос повис в стерильном воздухе комнаты, грубый и ребристый, как кусок ржавого железа. Это был не выпад, не издёвка. Это было настоящее, почти отчаянное недоумение. После всего — после той ночи, после синяков, после вот этой... вынужденной близости — Коул вёл себя так, будто ничего не изменилось. Будто между ними была лишь «логичная причинно-следственная связь». Коул не ответил сразу. Он позволил тишине растянуться, давя на них обоих. Потом его взгляд скользнул вниз, на пальцы, впившиеся в его руку, и обратно на лицо Кая. – Это всё, что ты можешь придумать? – его голос был тихим, почти шёпотом, но от этого каждое слово резало как бритва. – После того, как ты устроил непонятно что в Заброшенных рудниках, полез в заведомую ловушку один, едва не угробил себя и сорвал операцию, а потом, вместо того чтобы умирать тихо, решил вломиться в меня в тесной машине… Тебя удивляет, что я веду себя как «уёбок»? Он слегка дёрнул рукой, но Кай не отпускал, лишь сжал сильнее. – Я не про это! – Кай рявкнул, и его голос сорвался на крик, который он тут же подавил, опасливо кинув взгляд на дверь. – Я про… Чёрт. После всего этого. После того, что было. Ты стоишь здесь, перевязываешь меня, и говоришь так, будто составляешь отчёт о поломке меча! Будто между нами ничего не было! – А что было, Кай? – Коул наклонился чуть ближе, и его глаза сузились. В них вспыхнуло что-то опасное и знакомое. – Был секс. Жёсткий, грязный, в машине. Ты его инициировал, я… не остановил. Что, по-твоему, должно было измениться? Мы теперь будем держаться за руки и смотреть на закат? Ты думал, один раз засунув в меня свой член, ты получишь ключи от моей души? Извини, разочарую. Это даёт тебе ровно ничего. Кроме воспоминаний, которые, судя по твоей ране, тебе уже мешают. Он говорил спокойно, почти разборчиво, но каждое слово было отравленной иглой. Кай слушал, и его ярость медленно сменялась чем-то вроде ошеломления. Он ожидал злости, отвращения, может, даже молчаливой договорённости. Но не этой ледяной, уничижительной нормальности. Коул сводил всё к биологии и тактике, выхолащивая из произошедшего любые следы значения. – Получается, для тебя это ничего не значит? – Кай прошипел, и в его голосе впервые прозвучала не только злость, но и что-то неуверенное, почти уязвимое. – Ага, понятно. Просто «контакт». Случайный. Забытый. Коул наконец вырвал руку из его хватки. Он не сделал это резко, а просто применил силу, разжав его пальцы одним точным движением. – Я ничего не забыл, – сказал он, отступая на шаг, создавая дистанцию. – Но я не намерен это романтизировать. Это случилось. Теперь мы имеем последствия. Твоя рана — одно из них. Необходимость скрывать это — другое. Всё остальное — твои фантазии, горячая башка. И если ты хочешь когда-нибудь найти сестру, советую сосредоточиться на реальных проблемах, а не на том, что я должен как-то по-особенному на тебя смотреть после того, как ты кончил в меня. Коул поставил аптечку на полку, но не отошёл. Он повернулся, оперся о стол, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, но взгляд — нет. Он изучал Кая, как сложный пазл, который наконец начал складываться в понятную картинку. – Хотя, стоп. Я не совсем прав, – произнёс он, и в его голосе появился новый, скользкий оттенок — не злорадства, а скорее... наставничества, испорченного цинизмом. – Ты ведь не просто хочешь, чтобы я на тебя «особенно смотрел». Ты хочешь меня. Снова. И не как случайную дырку в машине. Ты хочешь контроля. Настоящего. Того, что ускользнуло у тебя в тот раз. Кай напрягся, почуяв подвох, но не смог отвести глаз. – Я уже говорил тебе однажды, – продолжал Коул, его голос стал тише, интимнее, заполняя тесное пространство между ними. – В той коморке, помнишь? После той дурацкой драки. Ты дразнил меня, требовал. А когда я наконец опустился перед тобой на колени и взял в рот, ты кончил за пару минут, как перевозбужденный щенок. И сбежал. Потому что одного желания подавлять — мало. Нужна выдержка. Нужно умение ждать. И давать. А не только брать. Каю стало жарко. Не от злости, а от стыда и дикого, нелепого возбуждения, которое вспыхнуло при этом воспоминании. Он помнил. Помнил каждый унизительный, божественный миг. И то, как после он ненавидел себя. И его. – Заткнись, – прошипел он, но в его голосе не было прежней силы. – Ты... ты тогда сам этого хотел. – Конечно, хотел, – легко согласился Коул, как будто это было очевидно. – Я и сейчас хочу. Просто я не строю из этого трагедию и не жду, что мир перевернётся с ног на голову. Я понимаю, что это — часть игры. Той самой, в которую мы играем с первого дня. И если ты хочешь продолжать... тебе придётся играть лучше. Или я быстро потеряю интерес. Он оттолкнулся от стола и сделал один, совсем небольшой шаг вперёд. Он не нависал, не угрожал. Он просто... сократил дистанцию. Теперь они были в паре десятков сантиметров друг от друга. Кай сидел, Коул стоял над ним, и эта разница в положениях, в контроле, была оглушительной. И тут Кай, наконец, увидел. Не просто противника, не холодного робота. Он увидел Коула. В легкой чёрной майке, из-под которой угадывались очертания грудных мышц. В тренировочных штанах, низко сидящих на бёдрах. В напряжённых предплечьях, лежащих на груди. В губах, которые только что произносили такие похабные вещи, а сейчас были слегка приоткрыты. В глазах, где за ледяным фасадом тлел тот самый, знакомый по машине, опасный огонь. Чёрт побери. Он выглядел... невероятно. Не просто физически привлекательно — это Кай признавал всегда. А сексуально. Сознательно, опасно, вызывающе сексуально. Прямо сейчас, в этой вылизанной до стерильности комнате, пахнущей кожей и антисептиком. Это было настолько сильное, неотфильтрованное осознание, что Кай на секунду забыл, что дышать надо. Все его дерзкие ответы, вся ярость — испарились. Он просто смотрел, заворожённый. Смотрел на синяки на его шее — свои синяки — и чувствовал прилив животного, первобытного удовлетворения. Он пометил его. И Коул носил эти marks не как стыд, а как доспехи. Как вызов. Коул заметил этот взгляд. Заметил, как остановилось дыхание Кая, как расширились зрачки. Уголок его рта дрогнул — не в улыбке, а в едва уловимом признаке того, что его слова достигли цели. Что игра вступает в новую фазу. – Вот видишь, – произнёс он почти шёпотом. – Когда ты не пытаешься всё сломать, ты даже можешь кое-что заметить. Подумай об этом. И помни о ране. И об антибиотиках. Он выпрямился, разрывая этот момент. Напряжение в воздухе лопнуло, но не исчезло — просто отступило, готовое вернуться в любой момент. – Теперь — убирайся. И постарайся не умереть по дороге до своей кровати. Мне не хочется ещё раз объяснять Зейну твой труп. Каю потребовалось усилие, чтобы встать. Ноги были ватными, но уже не только от боли. Он молча взял свою рубашку, не споря, не огрызаясь. На пороге он обернулся, бросив последний взгляд на Коула, который снова стоял, скрестив руки, у своего стола — картина полного, безраздельного контроля. На этот раз Кай не нашёл, что сказать. Он просто вышел, тихо прикрыв дверь, и пошёл по коридору, чувствуя, как его сердце бьётся где-то в горле, а в голове гудит рой мыслей. Кай сделал уже два шага по коридору, когда его ноги будто вросли в каменный пол. Командный голос в голове, тот самый, что обычно орал «убирайся, пока цел», стих, заглушённый гулом крови в ушах и другим, более настойчивым позывом. Он развернулся. Дверь в комнату Коула была прикрыта, но не закрыта. Сквозь узкую щель лился полоской свет. Беззвучно, нараспашку Кай толкнул её плечом и снова шагнул внутрь. Коул стоял спиной к нему, склонившись над столом. Он убирал последствия их «медосмотра». Его движения были экономичными, точными. Он сгрёб в ладонь окровавленные старые бинты, смятую вату, пустые упаковки от пластыря. Мускулы спины под тонкой чёрной тканью майки играли с каждым движением. Широкие плечи, сужающиеся к талии, создавали тот самый перевернутый треугольник, который Кай так часто видел в спарринге — силуэт несокрушимой стены. Но сейчас это была не стена. Это было тело. Мужское, сильное, знакомое до каждой выпуклости. Кай застыл на пороге, и его взгляд, словно парализованный, пополз вниз. Майка задралась на движении, обнажив на мгновение полоску смуглой кожи поясницы, тугой пресс. Но ниже… Ниже были тренировочные штаны, мягкие, изношенные, сидевшие на бёдрах так, что облегали каждую линию. Они плотно обтягивали округлые, мощные ягодицы Коула — те самые, которые он с такой яростью и жадностью хватал, впивался в них пальцами, раздвигал всего несколько дней назад. Штаны подчёркивали их форму, каждую выпуклость, каждый мускул, напряжённый сейчас в простом бытовом движении. В памяти всплыл не образ, а ощущение. Вес и жар этих ягодиц в его ладонях. Их упругое сопротивление и последующая податливость. Влажность кожи. Глухой, хлюпающий звук их соединения. Запах пота, кожи и секса. Жар вспыхнул внизу живота Кая мгновенно и сокрушительно, как удар тока. Его собственный член, совершенно неподконтрольный разуму, напрягся и начал твердеть, упираясь в ткань штанов. Дыхание перехватило. Он хотел его. Не потом. Не когда-нибудь. Не как часть игры. Прямо сейчас. С той же животной, неконтролируемой яростью, что была в машине. Впиться в него зубами, снова свалить, пригвоздить к этому же столу, содрать с него эту чёртову майку и штаны и войти в него снова, чувствуя, как тот горячий, тесный вход принимает его, сопротивляется, а затем сдаётся. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. В горле пересохло. Он смотрел, как Коул выпрямляется, бросает мусор в ведро и вытирает стол тряпкой. Каждая линия его тела, каждый изгиб казались Каю теперь не просто анатомией, а картой, которую он изучил и на которой оставил свои отметины. Синяки на шее были лишь видимой частью. Он знал, что скрывается под одеждой. И от этого знания разум пустел, оставалось только желание. Кай не думал. Мысли сгорели в том самом пожаре, что разгорался внизу живота. Сработали инстинкты хищника, выследившего добычу, и выученные за месяцы навыки ниндзя — бесшумного перемещения. Пока Коул, всё так же сосредоточенный, вытирал стол последним движением, тень отделилась от дверного проёма. Ни скрипа половицы, ни шороха ткани. Кай растворился в пространстве комнаты и возник уже за его спиной, как призрак. Его руки сомкнулись на теле Коула с той же стремительностью, с какой он атаковал в спарринге. Левая — железным обручем вцепилась в его живот, прижимая спину Коула к своей груди. Правая — резко и властно легла между лопаток, надавливая вниз, заставляя того согнуться и упасть грудью на только что вытертый стол. — Кай! Что ты, блять… — рявкнул Коул, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучал настоящий, неконтролируемый шок. Его тело инстинктивно напряглось для борьбы, он попытался выпрямиться, оттолкнуться от стола, но поза была неудобной, а хватка Кая — сокрушительной. Кай не отвечал. Он всей тяжестью своего тела навалился на Коула сверху, пригвождая его к столу. Его дыхание было горячим и прерывистым в сантиметре от оголённой, напряжённой шеи. Он чувствовал под своими ладонями резкие движения грудной клетки, безуспешные попытки вырваться, и это только подливало масла в огонь. Его собственный твёрдый член впивался в ягодицы Коула через слои ткани, требуя, требуя, требуя. — Прекрати! Совсем охуел… — Коул попытался перевернуться, использовать рычаг, но Кай был уже готов. Он сместил вес, зажал его ногу между своих, лишив устойчивости. — Заткнись, — наконец прохрипел Кай прямо в его ухо, и в этом хрипе не было ничего, кроме чистой, нефильтрованной похоти. — Ты сам сказал… если я хочу… должен брать. Вот я и беру. Его правая рука соскользнула со спины, впилась в бок Коула, а левая резко рванула вниз, к поясу его тренировочных штанов. Металлическая пряжка щёлкнула. Молния распахнулась с резким, рвущимся звуком. Коул вздрогнул всем телом, и на этот раз его протест был уже не криком, а сдавленным, яростным шипением, полным чего-то кроме гнева — шока, паники и того самого тлеющего огня, который Кай угадывал в нём всегда. — Конченный блять..— его слова потеряли чёткость, превратившись в прерывистые, хриплые фразы. Он попытался отбросить Кая локтем, но удар получился слабым, неуклюжим. Кай уже ничего не слушал. Мир сузился до этого стола, до горячего тела под ним, до запаха его кожи и собственной крови, стучавшей в висках. Он был готов на всё. Прямо здесь. Прямо сейчас. Кай не слышал слов. Он слышал только собственное дыхание и яростный стук сердца. Его руки, дрожащие от нетерпения, не знали пощады. После того как молния на штанах Коула распахнулась, он впился пальцами в пояс и термобелья, и с одной мощной, грубой тягой стянул всё вниз по бёдрам, до самых колен. Ткань зацепилась, порвалась где-то, но это не имело значения. Смуглые, мощные ягодицы обнажились перед ним, и вид этот ударил в сознание Кая, как удар кулака в солнечное сплетение. Он провёл ладонью по обнажённой коже, чувствуя мурашки и напряжение в мышцах, а потом резко шлёпнул — не для унижения, а чтобы ощутить отдачу, живую, горячую плоть. — Кай, ты… охренел совсем… остановись! — рявкнул Коул, пытаясь оттолкнуться от стола, но его поза была беспомощной, а попытки вырваться становились всё более хаотичными. Его тело извивалось, но не столько чтобы убежать, сколько… чтобы приспособиться. Чтобы найти точку опоры в этом насильственном наклоне. Не отвечая, Кай одной рукой продолжал прижимать его к столу, а другой рванул на себя собственную ширинку. Кнопки отлетели с сухими щелчками. Ещё одно движение — и его освободившийся, твёрдый до боли член упёрся в обнажённую промежность Коула. Горячо, влажно, интимно. Коул резко выдохнул, и этот выдох превратился в долгий, сдавленный стон, когда Кай провёл головкой между его сведённых ягодиц, нащупывая вход. Сопротивление внезапно ослабло. Тело под Каем не обмякло, но… замерло в странном, выжидательном напряжении. Рычание сменилось прерывистым, хриплым дыханием. — Чёрт… — выдохнул Коул, и в этом слове уже не было команды. Была констатация. Признание неизбежности. Его руки, упиравшиеся в столешницу, сжались в кулаки, но он больше не пытался оттолкнуть Кая. Наоборот, его спина слегка прогнулась, бедра непроизвольно подались назад, навстречу этому грубому, требовательному прикосновению. Каю не нужно было больше доказательств. Он видел, как по напряжённой спине Коула пробежала крупная дрожь. Чувствовал, как под его ладонью на животе участился пульс. Слышал этот сломанный, потерянный звук. Коул таял. Его ледяной контроль трескался и плавился под напором этой животной, взаимной жажды. Не теряя времени, Кай плюнул себе в ладонь, грубо смазал себя и, не дав ни секунды на подготовку, надавил. Он не входил медленно. Он вжимался, преодолевая сопротивление, одним мощным, непрерывным движением, пока не погрузился в него до самого основания. Коул вскрикнул — коротко, резко, почти по-звериному. Его тело дико дёрнулось, ногти впились в дерево стола. Но это был крик не только боли. В нём была ярость, стыд и что-то ещё — дикое, всепоглощающее наслаждение от этого акта полного подчинения и обладания. И его собственное тело, предательски возбуждённое, отвечало на вторжение горячими, судорожными сокращениями. Они замерли так на секунду — Кай, вбитый в него по самую рукоять, пригвожденный к столу Коул, их сплетённые воедино тела, тени на стене от одинокой лампы. Воздух был густым. И в этой тишине, после крика, было слышно только их тяжёлое, сплетённое воедино дыхание. Сопротивление закончилось. Началось нечто иное. Кай не стал ждать. Не стал подстраиваться. Ощутив себя внутри до предела, он начал движение. Не любовное, не размеренное. Это был яростный, животный ритм взятия того, что он считал своим. Он выходил почти полностью, чувствуя, как внутренние мышцы Коула цепко не отпускают его, а затем с силой входил обратно, глубоко и властно, ударяясь основанием члена о его ягодицы с глухим, влажным звуком. Каждый толчок раскачивал тело Коула, прижатое к столу. Его плечи скользили по гладкой деревянной поверхности, голова была повёрнута набок, щекой прижата к столешнице. Из его горла вырывались звуки — уже не крики, а прерывистые, хриплые стоны, которые он безуспешно пытался прикусить. Его руки всё так же впились в стол, но теперь не для того, чтобы оттолкнуться, а чтобы удержаться, найти хоть какую-то опору под этим сокрушительным натиском. Кай не ограничивался только движением бёдер. Его руки были повсюду. Одна продолжала прижимать Коула к столу, вцепившись в бок, пальцы вдавливались в горячую кожу и мышцы. Другая рука скользнула вперёд, под изгиб его тела, и нащупала его возбуждённый, твёрдый член, сжатый между животом и столешницей. Кай грубо обхватил его, начав двигать кулаком в такт своим жёстким толчкам. — Ах… чёрт… Кай… — вырвалось у Коула сквозь стиснутые зубы, и его бедра дёрнулись в ответ на эту двойную стимуляцию. Это был не протест. Это был потерянный, захлёбывающийся стон. Кай, подстёгиваемый этой реакцией, пригнулся ниже, прижимаясь грудью к его вспотевшей спине. Его губы нашли шею, место над ключицей, и он впился зубами, кусая и присасываясь, оставляя новый, тёмный след поверх старых синяков. Он дышал в его ухо, его собственное дыхание было тяжёлым, горячим, полным матерных, похабных шёпотов, которые он даже не осознавал. — Да… вот так… принимай… всего меня… — он выдыхал слова с каждым мощным толчком. — Чувствуешь?.. Чувствуешь, как глубоко?.. Ты… весь мой… изнутри… Его рука на члене Коула работала быстрее, грубее, смазывая его собственной влагой, которая проступала на головке. Другая рука соскользнула с бока вниз, к его ягодицам, и он раздвинул их шире, глубже входя, наслаждаясь влажным, горячим трением и тем, как внутренние стенки сжимались вокруг него в беспомощных, судорожных спазмах. Коул уже не пытался что-то сказать. Он мог только стонать — низко, грудью, эти звуки вырывались помимо его воли каждый раз, когда Кай достигал особенно глубоко. Его тело было покрыто испариной, мышцы спины и ягодиц то напрягались до каменной твёрдости, то обмякали под натиском. Он упирался лбом в стол, его глаза были закрыты, а по скулам стекали слёзы от смеси переполняющих чувств — ярости, стыда, невероятного физического наслаждения и полной потери контроля. Его собственное бедро, зажатое между ног Кая, двигалось в унисон, его член пульсировал в сжатом кулаке Кая. Он ругался, но это были уже не попытки остановить, а лишь механические, тихие выдохи, больше для собственного самоуспокоения, для видимости сопротивления, которое он уже давно перестал оказывать. — Да… сука… моя сука… кончай… — рычал Кай, чувствуя, как его собственное напряжение достигает пика. Его движения стали ещё более резкими, почти беспорядочными, но от этого не менее глубокими. Весь стол скрипел и подрагивал под их весом, прислонённые к стене мечи звенели от вибраций. Ритм стал невыносимым, всепоглощающим вихрем. Кай уже не управлял своими движениями — его тело двигалось на чистом инстинкте, на грани обрыва. Его рука на члене Коула работала в унисон с яростными толчками бёдер, и он чувствовал, как под его пальцами та твёрдая плоть начала дёргаться, пульсировать всё чаще и чаще. Внезапно тело Коула под ним выгнулось в немой, судорожной дуге. Из его горла вырвался не крик, а долгий, сдавленный, хриплый стон, который будто выворачивал его изнутри. Его мышцы живота и спины напряглись до предела, а затем всё его тело обмякло, сотрясаясь в серии мощных, неконтролируемых спазмов. Тёплая, липкая влага хлынула из-под его тела, заливая ладонь Кая и столешницу. Это был не просто оргазм. Это была капитуляция всего его существа, физическое признание поражения-наслаждения. Вид и ощущение этого стали для Кая последним спусковым крючком. С диким, торжествующим рыком, вжимаясь в расслабленное, отдающееся тело Коула на всю глубину, он сам достиг кульминации. Это была не волна, а взрыв — серия резких, глубоких толчков, когда он выплёскивал в него всю свою ярость, страсть и обладание. Он кончал глубоко внутрь, снова заполняя его собой, пометя его изнутри, и каждый пульсирующий выброс сопровождался низким, победным стоном. Он замер, вжатый в него до предела, чувствуя, как его собственное семя вытекает обратно, смешиваясь с влагой на их коже и столе. Его дыхание было хриплым рёвом в тишине комнаты. Постепенно спазмы стихли. Тело Коула под ним лежало полностью расслабленным, почти безжизненным, если бы не тяжёлое, прерывистое дыхание. Кай медленно, с наслаждением вытащил из него, чувствуя, как внутренности Коула нехотя отпускают его. Он отступил на шаг, и его взгляд упал на картину, которая заставила его губы растянуться в широкой, наглой, довольной ухмылке. Коул лежал на столе, раскинувшись, как трофей. Его штаны были спущены до колен, ягодицы покраснели от шлепков и трения. Его спина и плечи были покрыты испариной и свежими следами от укусов. Из-под его тела на дерево столешницы растеклась лужица его же семени. Он даже не пытался двигаться, просто лежал, положив голову на руку, глаза закрыты, губы слегка приоткрыты. Его обычно такое собранное, вышколенное тело выглядело абсолютно растекшимся, разбитым, отдавшимся без остатка. Это был вид полного, бесповоротного удовольствия, которое невозможно было подделать или скрыть. — Ну что, бухгалтер, — прохрипел Кай, заправляя себя обратно в штаны, его голос был хриплым от напряжения, но переполненным торжеством. — Какие там у тебя были слова? «Один раз засунув в меня член, ты получишь ровно ничего»? Ага, щас. Похоже, ты получил немного больше, чем «ничего». Коул не ответил. Он лишь тяжело выдохнул, и его веки дрогнули. Он всё ещё не мог — или не хотел — открывать глаза, встречаться с реальностью. Но его тело, его полная расслабленность, его молчание говорили красноречивее любых слов. Кай с наслаждением наблюдал за ним ещё несколько секунд, впитывая эту картину — картину своей безоговорочной, пусть и временной, победы. Потом он, всё ещё ухмыляясь, повернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Пусть остывает. Пусть приходит в себя. Пусть думает. А сам он пошёл по коридору, чувствуя приятную тяжесть в мышцах и липкость на бёдрах, с той же наглой ухмылкой на лице. Он сделал это. Снова. И на этот раз — добился полной капитуляции. Игра продолжалась, и счёт, как ему казалось, был явно в его пользу. *** Солнечный свет, резавший глаза после полумрака коридоров, казался Каю насмешкой. Он шёл на утреннюю поверку, чувствуя на губах привкус победы и металлический привкус усталости. Каждая мышца ныла приятной, знакомой болью — от вчерашней битвы, от недавней схватки в комнате Коула. Он поймал себя на том, что ищет в толпе тренирующихся ниндзя одну-единственную фигуру, но Коула на площадке не было. Неважно. Он найдёт его позже. Обменяется парой ядовитых фраз, увидит в его глазах отголоски того, как тот лежал распластанный на столе… и этого хватит. Но планам не суждено было сбыться. Едва команда собралась, как в зал стремительно вошёл Сенсей Ву. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, было напряжённым, а в руках он сжимал потрёпанный, грязный свиток. – Мастера Кружитцу, – его голос, тихий, но отчётливый, заставил замолчать даже Джея. – Наши агенты в подземном мире добыли информацию. Надёжную. В воздухе повисла тишина, наэлектризованная внезапностью. Кай замер, сердце уйдя в пятки, а потом заколотившись где-то в горле. Он знал. Чувствовал кожей. – Армия Самукая перемещает важного пленника, – продолжал Ву, разворачивая свиток. На нём были грубые наброски карты с отметками. – Конвой скелетов движется через Расщелину Теней к крепости на Ледяном Пике. Охрана усилена. Но есть узкий коридор времени – шесть часов, пока они проходят через каньон. Там можно устроить засаду. Ния. Это могла быть только она. Кай даже не дышал. Вся его кровь, всё существо сжалось в одну точку – острую, жгучую, целеустремлённую. Наконец-то. – Шесть часов – это мало, чтобы подготовить полноценный штурм, – раздался ровный, аналитический голос. Коул. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к колонне. На нём была закрытая куртка, воротник поднят. Его лицо было бледным, под глазами легли тёмные тени, но взгляд был чистым, острым и холодным, как отточенный клинок. Он смотрел на карту, а не на Кая. – Расщелина – идеальное место для засады, но и для ловушки тоже. Нужна разведка. Точечный удар силами быстрого реагирования, а не фронтальное столкновение. – Точечный удар? – Кай не сдержался. Слово вырвалось само, громко и резко. Он шагнул вперёд, к столу, где лежала карта. – Там моя сестра! Её везут в ледяную крепость, из которой, возможно, нет выхода! У нас нет времени на твои выверенные «точечные удары», Коул! Нужно врезаться туда сейчас, вырвать её и уйти! Коул медленно перевёл на него взгляд. Ни тени вчерашнего замешательства, никакой реакции на его тон. Только холодная, профессиональная оценка. – Врезаться туда «сейчас» – значит гарантированно получить отряд скелетов копья в спину и погубить всех, включая твою сестру. Эмоции – плохой советчик в тактике, Кай. – А твоя перестраховка уже сто́ит ей месяцев в плену! – огрызнулся Кай, впиваясь пальцами в край стола. В груди клокотало. Этот спокойный, мертвящий тон после всего… это было невыносимо. – Ты всегда так! Ждёшь, выверяешь, а потом возможности нет! – Я предпочитаю называть это «обеспечением успеха миссии и выживания команды», – парировал Коул, его голос стал ещё тише и оттого опаснее. – В отличие от тебя, кто предпочитает геройские порывы, которые заканчиваются сломанными рёбрами и… – он сделал микроскопическую паузу, – …другими осложнениями. В зале повисло неловкое молчание. Зейн, наблюдавший за ними своим пронзительным, слишком понимающим взглядом, нахмурился. Джей перестал ёрзать. Сенсей Ву поднял руку. – Спор бесполезен. Время – наш враг. Коул, твой план основывается на разведке. Какой срок? – Два часа на проникновение и сбор данных силами одного-двух человек, – немедленно отчеканил Коул, не отрывая глаз от Кая. – Затем, на основе данных, выстраиваем операцию по перехвату. – Два часа? – Кай фыркнул с презрением. – За два часа они её уже протащат половину каньона! Я знаю эту местность! Нужно бить сразу, по основной группе, здесь, – он ткнул пальцем в карту, – на входе в расщелину. Разделить их, создать панику, и в суматохе вытащить Нию! – Это авантюра, – холодно отрезал Коул. – Которая основана на твоём «знании местности» пятимесячной давности и желании отомстить, а не спасти. Мы не знаем, сколько их, какие у них силы, есть ли у них засада сверху. Твой план – это игнорирование базовых правил выживания в поле. Он построен на ярости, а не на расчёте. – А твой план – трусость, прикрытая умными словами! – взорвался Кай. Он уже не видел ни карты, ни Ву. Он видел только это каменное лицо, эти губы, которые вчера стонали под его собственными, а сейчас изрекали убийственные логические доводы. – Ты просто боишься действовать! Боишься сделать что-то без своих чертовых правил! Может, тебе просто страшно снова почувствовать что-то настоящее, хаос, а не просто следовать инструкциям?! Слова, острые и ядовитые, повисли в воздухе. Даже Джей замер с открытым ртом. Зейн нахмурился, его аналитический ум, должно быть, фиксировал странную личную окраску этого спора. Коул не дрогнул. Но что-то в его глазах… изменилось. Лёд не растаял, он стал ещё холоднее, ещё острее. В них вспыхнула не ярость, а что-то более страшное – леденящее презрение и… опасное понимание. Кай бил наугад, но попал в какую-то глубокую, скрытую мишень. – «Настоящее» и «хаос», – повторил Коул с мертвенной, почти невесомой интонацией, – часто приводят к неоправданным потерям. К ситуациям, когда кто-то, ослеплённый своими порывами, оказывается в ловушке, ставя под удар не только себя, но и тех, кому потом приходится его… вытаскивать, игнорируя все планы. – Он сделал микроскопическую паузу, и его взгляд на секунду стал тяжёлым и невыносимо знающим, прежде чем снова стать непроницаемым. – Сенсей, – он резко повернулся к Ву, – я настаиваю на разведке. Если мы пойдём вслепую, мы проиграем. И потеряем шанс навсегда. Кай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Коул не назвал Утёс. Не назвал ночь, машину, спасение. Но он намекнул. Намекнул так, что только Кай понял всю глубину этого упрёка. «Тем, кому потом приходится его вытаскивать». Это был выстрел ниже пояса, идеально рассчитанный и безжалостный. И он попал. Кай стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как ярость борется с внезапным приступом стыда. Коул использовал их тайну против него, не раскрывая её, но вставив клин так глубоко, что тому нечем было крыть. Сенсей Ву, наблюдавший за этим обменом со всё более серьёзным выражением лица, поднял руку. – Достаточно. Вы оба позволяете личным трениям влиять на судьбу миссии. Это неприемлемо. – Его голос зазвучал твёрже. – Коул прав в необходимости разведки. Но и Кай прав в том, что времени нет. Вот что мы сделаем. Все замерли. – Коул, Зейн – на разведку. Быстро и тихо. Выясняем силы, расположение, идентифицируем пленника. Вам два часа, не больше. Кай, Джей – готовьте снаряжение и прорабатывайте варианты силового перехвата на основе самых худших данных. Как только разведка даст сигнал, вы двинетесь на подмогу для финального удара. Это не идеально, но это баланс между осторожностью и скоростью. И это приказ. Кай почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его не просто переубедили – его поставили на паузу. Отстранили от первого, главного удара. И поставили над ним в разведке его. Человека, который только что публично и с ледяной точностью уничтожил его доводы, напомнив ему о самом большом провале, о котором никто, кроме них, не знал. Коул кивнул, его лицо не выражало ничего, кроме готовности выполнить приказ. – Понял. Зейн, со мной. Нам нужно оборудование. Он бросил последний, быстрый взгляд на Кая – не злорадный, а отстранённо-оценивающий. Как на фактор риска, который временно изолировали. И этот взгляд, полный того немого упрёка и холодного превосходства, жёг Кая изнутри сильнее любой открытой насмешки. Приказ Сенсея Ву повис в воздухе, но для Кая он звучал как приговор. Его поставили на паузу. Отстранили. Доверили Коулу, этому ходячему учебнику тактики, первую, самую важную часть спасения его собственной сестры. Кровь ударила в виски. – Нет! – Его голос грохнул, как выстрел, прежде чем кто-либо успел двинуться с места. – Это не баланс, это глупость! Два часа на разведку, пока её могут пытать или уже увезти куда-то дальше?! Вы вообще слышите себя?! – Кай, приказ отдан, – голос Коула прозвучал как ледяная струя, но в нём появилась металлическая нотка предупреждения. Он сделал шаг вперёд, его взгляд пытался пригвоздить Кая на месте. – Каждая секунда, которую ты тратишь на истерику, отнимает время у разведки. Успокойся. – Успокойся? – Кай фальшиво рассмеялся, и в этом смехе была настоящая истерика. Он тоже шагнул навстречу, сокращая дистанцию до опасной. Зейн и Джей замерли, не зная, что делать. – Мою сестру месяц таскают по подземельям, а ты говоришь «успокойся»? Да ты просто хочешь всё контролировать, как всегда! Контролировать меня! Как вчера в твоей комнате, когда ты… Он не договорил, но ядовитый намёк повис в воздухе, густой и неловкий. Коул побледнел. На его скулах выступили жёсткие бугры. – Замолчи, – прошипел он так тихо, что услышали только они двое. Но в этих двух словах была такая концентрированная ярость, что Кай на секунду отступил внутренне. Но было уже поздно. Паника за Нию, унижение от приказа и жгучее желание сломать этот ледяной контроль слились в один яростный выплеск. – Нет, не замолчу! – крикнул Кай, уже не обращая внимания ни на кого. Его палец ткнул в сторону Коула. – Ты отлично умеешь всё планировать, да! Умеешь хладнокровно оценивать риски! А знаешь, в чём ты не умеешь? Действовать, когда на кону не твои чертовы правила, а что-то настоящее! Ты даже в постели, когда дело доходит до чего-то большего, чем просто… – он искал самое обидное, самое сокрушительное слово, и нашёл его, выкрикнув на всю залу с похабной, сокрушительной откровенностью: – …чем просто подставлять задницу и стонать, тоже ждёшь плана и приказа?! Воздух в зале вымер. Полная, оглушающая тишина. Джей застыл с широко открытыми глазами и ртом, будто рыба на суше. Зейн резко поднял голову, его обычно невозмутимое лицо отражало шок и стремительное, неприятное осознание. Сенсей Ву широко раскрыл глаза, его брови почти скрылись под краем шляпы. Но самый красноречивой была реакция Коула. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив кожу мертвенно-белой под смуглым оттенком. Его губы плотно сжались, а глаза… в его глазах промелькнула целая буря: дикое, первобытное унижение, ярость, граничащая с убийственной, и в самом глубине — абсолютная, детская растерянность. Он стоял, словно его ударили обухом по голове. Он, мастер словесных дуэлей и холодных аргументов, оказался полностью обезоружен. Никакая логика, никакой расчёт не могли парировать эту грязную, публичную, сокрушительно правдивую атаку. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не издал ни звука. Только его скулы продолжали нервно дёргаться. Эта тишина, этот шок на лицах других и полная потеря дара речи у Коула стали для Кая моментом горького, мгновенного отрезвления. Что он наделал. Он не просто сорвал план. Он вывернул наружу их самую постыдную, опасную тайну, пусть и в завуалированной, но абсолютно понятной для всех форме. Он сжёг все мосты в этой комнате. И главное — он не добился ничего. Ния была не ближе. Ошеломлённый собственным поступком, Кай резко развернулся. Больше не было слов. Не было ярости. Был только тяжёлый, позорный ком в горле и понимание, что план менять уже никто не будет. Он проиграл этот раунд полностью и безоговорочно, уничтожив при этом последние крупицы доверия и уважения, которые у него могли оставаться. – Делайте что хотите, – бросил он хрипло через плечо и, не глядя ни на кого, тяжело зашагал к выходу, оставив за собой зал, полный гробового молчания и последствий, которые теперь придётся расхлёбывать всем. Но в первую очередь — ему и Коулу. Тяжёлое, густое молчание, оставленное Каем, не рассасывалось. Оно висело в зале, как ядовитый туман, давя на уши и затрудняя дыхание. Коул стоял неподвижно. Он не смотрел на дверь, куда ушёл Кай. Он смотрел в пустоту перед собой, но взгляд его был остекленевшим, невидящим. Вся его осанка — всегда такая прямая, собранная, — казалась неестественной, словно он застыл в момент перед падением. Его лицо оставалось бледным, а на скулах горели два ярких пятна стыда. Он дышал поверхностно, через нос, как будто боялся, что любое более глубокое движение вырвет наружу что-то неконтролируемое. Унижение было настолько всепоглощающим, что даже его железная воля не могла с ним справиться сразу. В ушах всё ещё гудело от той похабной, сокрушительной фразы. Он чувствовал на себе взгляды — шокированный, круглоглазый взгляд Джея, аналитический и теперь пронзительно понимающий взгляд Зейна. Он был обнажён. Выставлен на посмешище. И самое страшное — это была правда. Грязная, уродливая, вырванная из самого интимного контекста, но правда. Сенсей Ву первым нарушил тишину. Он медленно, очень осознанно поправил свою шляпу, опустил взгляд на карту, а затем поднял его, обводя присутствующих. Его лицо было совершенно невозмутимым, мастерски отфильтровавшим любое потрясение или осуждение. Он вёл себя так, будто Кай просто вышел проветриться, а не устроил публичный скандал с разоблачением. – Итак, – произнёс Ву своим обычным, размеренным тоном, будто перелистывая страницу в учебнике. – План остаётся в силе. Коул, Зейн. Ваша задача — разведка. Тишина и скорость превыше всего. Вам нужны точные данные: численность, вооружение, расположение часовых, подтверждение личности пленника. Два часа — это лимит. После этого, независимо от результата, вы отходите на точку сбора «Альфа», здесь. – Он ткнул пальцем в карту, его движения были точными и деловыми. Его голос, спокойный и ровный, действовал как ледяной компресс на накалённую атмосферу. Он намеренно игнорировал слона в комнате, давая всем — и в первую очередь Коулу — шанс собраться, спрятаться обратно в профессиональную скорлупу. – Джей, – Ву повернулся к нему. – Ты помогаешь Каю подготовить снаряжение для штурмовой группы. Проверь всё оружие, дымовые шашки, верёвки. Полный комплект. И… – здесь Ву сделал едва заметную паузу, – …постарайся его успокоить. Ему нужно прийти в себя и сосредоточиться на задаче. Настоящей задаче. Джей кивнул, слишком быстро, всё ещё выглядевшим ошарашенным. Он бросил робкий взгляд на Коула, но тот продолжал смотреть в никуда. – Коул, – голос Ву стал чуть твёрже, но не грубым. Это был тон командира, возвращающего солдата в строй. – Сосредоточься. От твоей работы сейчас зависит успех всей миссии. Время пошло. Эти слова, как щелчок, заставили Коул моргнуть. Медленно, с видимым усилием, он оторвал взгляд от пустоты и перевёл его на карту. Его лицо всё ещё было маской, но в глазах появилась тень привычной концентрации — вынужденной, хрупкой, но всё же концентрации. Он кивнул, не в силах произнести ни слова. Его горло, казалось, было пережато тисками стыда. – Понял, – наконец выдавил он, и его голос звучал чужим, приглушённым. – Зейн, идём. Нам нужно взять оборудование для скрытого наблюдения. Он развернулся и зашагал к выходу, не глядя ни на кого. Его походка была по-прежнему прямой, но в ней не было прежней уверенной энергии. Была только жёсткая, отчаянная собранность человека, который всеми силами пытается не рассыпаться здесь на глазах у всех. Зейн бросил долгий, многозначительный взгляд на Ву, затем на пустой дверной проём, и молча последовал за Коулом. Джей остался стоять один, оглядывая опустевший зал, где в воздухе всё ещё висели невысказанные вопросы и тяжёлый осадок только что произошедшего. Он вздохнул, почесал затылок и неуверенно поплёлся выполнять приказ, понимая, что «успокоить Кая» — задача, пожалуй, посложнее, чем подготовить снаряжение для штурма целой армии скелетов.