Ты будешь моим

Тишина была первой, что он осознал. Не та тишина пещеры, наполненная звоном мечей и хрустом костей. И не та, что предшествует смерти — ватная, давящая на уши. Эта была другой. Тёплой, почти живой. Где-то за стеной тихо потрескивал огонь в очаге. Где-то далеко капала вода. Пахло травами — терпкими, горьковатыми, и ещё чем-то чистым, стерильным, напоминающим лазарет. Коул не сразу понял, что глаза открыты. Перед ним был потолок — тёмное дерево балок, тени, пляшущие откуда-то сбоку, и ощущение, что его тело превратилось в свинцовую глыбу. Он попытался пошевелиться — и мир взорвался болью. Острой, рвущей, сконцентрированной в груди, под левой ключицей. Дыхание перехватило, и он замер, прислушиваясь к собственному пульсу, который бился где-то в горле. Жив. Эта простая, тупая мысль пришла не сразу. Она пробивалась сквозь туман, сквозь обрывки воспоминаний: пещера, меч, Кай. Кай, кричащий его имя. Кай, трясущий его за плечи, бьющий по щекам. Кай, в глазах которого был такой ужас, какого Коул никогда не видел. Он лежал, глядя в потолок, и пытался дышать. Грудь была туго перетянута бинтами, под ними — что-то твёрдое, похожее на шину или плотную повязку. Руки его, исцарапанные и в ссадинах, лежали поверх тонкого одеяла. Он медленно, с трудом повернул голову. Комната была незнакомой — маленькая, чистая, с одним зарешёченным окном, через которое сочился бледный свет. На столике у кровати стояла глиняная кружка с остывшим отваром, лежал аккуратно сложенный бинт и маленькая деревянная чашка с чем-то вроде мази. Рядом, на спинке стула, висела его куртка — выстиранная, заштопанная, но всё ещё с тёмным, невыводимым пятном на боку. Он смотрел на эту куртку, и внутри него что-то сжималось. Там, в пещере, он был готов умереть. Не за миссию. Не за честь. За Кая. За эту бешеную, взрывную, невыносимую личность, которая ворвалась в его жизнь и всё перевернула. И теперь, когда он выжил, когда боль была настолько реальной, что кружилась голова, он не знал, что с этим делать. Он снова закрыл глаза. Усталость наваливалась, тяжёлая и липкая. Краем сознания он слышал шаги в коридоре — то приближающиеся, то удаляющиеся. Кто-то проходил мимо его двери, но не заходил. Одиночество было странным, непривычным. Раньше он искал его, ценил. Теперь оно давило, напоминая, что он один в этой комнате, один со своими мыслями и с этой дырой в груди, которую оставил не только меч скелета. Он проваливался в сон, выныривал, снова проваливался. Время потеряло форму. Он не знал, день сейчас или ночь. Только тени на потолке медленно ползли, меняя очертания. И в один из таких моментов, когда сознание было на грани, он услышал скрип. Дверь открылась беззвучно, но скрипнула старая петля, и этот звук показался Коулу оглушительным. Он не открыл глаза. Он замер, слушая. Шаги. Тяжёлые, неторопливые, но не твёрдые — один из них слегка шаркал, будто человек припадал на одну ногу. Шаги приблизились к кровати и остановились. Коул знал, кто это. Он понял это по запаху — дыма, пота и того самого, неуловимого, что всегда сопровождало Кая. По тому, как тишина в комнате стала плотнее, тяжелее. Он не открывал глаза. Ему нужно было время. Нужно было собраться, надеть маску, спрятать всё, что клокотало внутри. Но сил на маску не было. Тело отказывалось подчиняться, и он просто лежал, притворяясь спящим. Кай не садился. Коул слышал, как он стоит — рядом, у изголовья. Его дыхание было неровным, прерывистым, словно он бежал или сдерживал что-то. Потом раздался звук — стул скрипнул, и тяжесть тела опустилась на деревянное сиденье. Они молчали. Долго. Так долго, что Коул начал слышать собственный пульс в ушах. И тогда Кай заговорил. Тихо, хрипло, как будто не для него, а для себя. – Ты придурок, Коул. Полный, конченый придурок. Пауза. Коул не шевелился. – Ты должен был отойти. Должен был дать мне умереть. Это был мой бой. Моя сестра. Моя… – он запнулся, голос сорвался. – А ты взял и влез. Как всегда. Решил, что ты главный. Что без тебя всё развалится. Ещё одна пауза. Кай тяжело выдохнул. – Три дня. Три дня ты был в отключке. Зейн сказал, что если бы меч прошёл на палец левее – порвало бы артерию. Если бы на дюйм выше – сердце. Ты жил на тоненького, как тот волосок, на котором мы все ходим. И знаешь, что самое смешное? Коул почувствовал прикосновение — горячее, сухое, на своих пальцах, лежащих поверх одеяла. Кай накрыл его руку своей. Не сжал, просто положил. Как проверку. Как вопрос. – Я сидел здесь. Каждый день. Каждую ночь. Думал, что если ты не очнёшься, я… – его голос дрогнул и стал совсем тихим, почти неслышным. – Я не знаю, что бы я сделал. Но это было бы нечто такое, после чего меня бы тоже пришлось зашивать. По кускам. Он замолчал. Коул чувствовал тепло его ладони на своих остывших пальцах. Чувствовал, как этот жар поднимается по руке, к груди, к горлу, перехватывая дыхание. Маска трескалась. Лёд плавился. Он не знал, что сказать. И не был уверен, что сможет говорить. Вместо этого он, превозмогая боль, слабо, едва ощутимо, шевельнул пальцами. Не чтобы отодвинуться. А чтобы ответить. Чтобы Кай знал: он слышит. Он здесь. Кай замер. Его рука дрогнула. А потом он сжал пальцы Коула — не сильно, но крепко, будто боялся, что тот снова ускользнёт. И больше не говорил ни слова. Только сидел, опустив голову, прижимая ладонь Коула к своим перевязанным рёбрам. Тени на потолке ползли дальше. Где-то за стеной потрескивал огонь. А в маленькой комнате лазарета двое мужчин, которые ненавидели друг друга так сильно, что это стало любовью, просто сидели молча, держась за руки. Без слов. Без объяснений. Впервые — без войны. Они сидели так долго. Молчание было густым, тяжёлым, но не враждебным. Оно стало третьим в этой комнате — свидетелем того, что ни один из них не мог выговорить вслух. Кай первым нарушил тишину. Не отпуская руки Коула, он поднял голову и посмотрел на него — впервые по-настоящему, с тех пор как вошёл. Его глаза были красными, воспалёнными, под ними залегли тёмные круги. Он выглядел так, будто сам прошёл через пекло. – Ты слышал всё, что я сказал? – спросил он хрипло. – Пока лежал там, как овощ? Коул медленно, с трудом повернул голову на подушке. Его взгляд встретился с Каем. В нём не было привычного льда. Была усталость — глубокая, почти всепоглощающая. И что-то ещё, тёплое, что он пытался спрятать, но сил уже не было. – Не всё, – его голос прозвучал чужим — слабым, сиплым, с хрипотцой. – Провалы. Но кое-что… да. Кай усмехнулся — криво, безрадостно. – Значит, слышал, как я умолял тебя не подыхать. Отлично. Ещё один пункт в список моего позора. – Твой позор, – Коул закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Когда он открыл их снова, в них мелькнула тень привычной колкости, но без прежней ядовитости. – Твой позор даже близко не стоит с моим. Ты при всех заявил, что я… – он не договорил, запнулся, и уголок его рта дёрнулся в болезненной усмешке. – В общем, спасибо. Теперь меня в монастыре будут называть не иначе как «задница Коул». Кай фыркнул. В этом звуке прорезалось что-то почти живое. – Ну, ты и есть задница. В прямом смысле. Моя. Он сказал это с вызовом, ожидая привычной ледяной вспышки. Но Коул лишь устало выдохнул. Его голова откинулась на подушку, и он уставился в потолок. – Знаешь, Кай, – произнёс он тихо, – я так устал. Не от раны. От этого. От всего, что между нами. От попыток делать вид, что я тебя ненавижу. Что ты мне безразличен. Что то, что произошло в машине и в моей комнате… было просто… ошибкой. Кай замер. Его пальцы на руке Коула непроизвольно сжались. – А разве нет? – спросил он, и в его голосе не было насмешки. Был страх. Настоящий, неприкрытый страх перед ответом. Коул медленно повернул голову. Их взгляды встретились — и в этот момент не осталось ни масок, ни брони. Только два человека, которые через ненависть, боль и смерть дошли до чего-то, что ни один из них не мог объяснить. – Нет, – сказал Коул просто. – Не ошибка. И не инцидент. Я… – он замолчал, подбирая слова, и это молчание было тяжелее любого признания. – Я хотел тебя. С первой нашей драки. Когда ты проиграл, а я сломал тебе руку. Я видел твои глаза – полные ярости и… чего-то ещё. И я хотел это сломать. Подчинить. Но в итоге… – он горько усмехнулся, – …в итоге ты подчинил меня. Кай слушал, не дыша. Его лицо было бледным, глаза расширены. Он никогда не ожидал услышать это от Коула. Никогда. – Ты… ты серьёзно? – выдохнул он. – С первой драки? Но ты же… ты вёл себя так, будто я тебе противен! – Потому что я боялся, – признание вырвалось хрипло, почти зло. – Боялся, что если позволю себе хоть на секунду признать, что ты мне небезразличен, то всё… разрушится. Моя дисциплина. Мой контроль. Моя… жизнь. А ты лез. Постоянно. Своими шутками, своими прикосновениями, своими взглядами. Ты разрушал меня по кусочкам, Кай. И я… я не мог это остановить. Кай молчал. Его рука, лежавшая поверх руки Коула, дрожала. – А теперь? – спросил он тихо. – Теперь можешь остановить? Коул посмотрел на него. Долго. Пристально. В его глазах не было льда. Было что-то тёплое, почти нежное, и от этого Каю стало не по себе. – Теперь – нет, – ответил Коул. – Потому что ты спас меня. Нет, – он прервал попытку Кая возразить, – я спас тебя первым. Но ты… ты не ушёл. Ты сидел здесь, пока я был в отключке. Ты держал меня за руку и говорил… – его голос сорвался. – Никто никогда не делал этого для меня. Никто. В комнате снова повисла тишина. Но теперь она была другой – не тяжёлой, не давящей, а какой-то… светлой. Кай смотрел на Коула, и в его голове не было ни одной колкой фразы, ни одного оскорбления. Только это – его лицо, уставшее, бледное, но живое. Живое благодаря ему. – Значит, – наконец произнёс Кай, и его голос сел, – мы оба идиоты. Ты – потому что боялся. Я – потому что не понимал. – Да, – согласился Коул. – Полные, конченые идиоты. Кай не выдержал. Он рассмеялся – нервно, срываясь на кашель, но в этом смехе не было горечи. Было облегчение. Он наклонился, уткнувшись лбом в край кровати, и его плечи затряслись. – Чёрт, Коул, – выдохнул он, поднимая голову. В его глазах блестели слёзы – от смеха или от чего-то ещё, он и сам не знал. – Ты хоть представляешь, что мы теперь будем делать? Как нам смотреть друг на друга? Как работать вместе? Коул, несмотря на слабость, усмехнулся – той самой, редкой улыбкой, которую Кай видел всего пару раз. – Понятия не имею, – сказал он. – Но думаю, мы справимся. Мы же ниндзя. Привыкли к невыполнимым задачам. Кай вытер глаза тыльной стороной ладони. Его рука всё ещё лежала на руке Коула. – Ладно, – сказал он, и в его голосе прорезалась прежняя дерзость, но без яда. – Тогда выздоравливай быстрее. Потому что я, может, и согласен на… это. Но я всё ещё хочу тебя отыметь. Как только ты встанешь на ноги. Коул закрыл глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке. – Угроза, Кай? – прошептал он. – Обещание, – ответил Кай и сжал его пальцы. – А теперь спи. Ты похож на дохлого скелета. Даже хуже. Коул не ответил. Его дыхание становилось ровнее, лицо расслаблялось. Но пальцы его – слабо, едва ощутимо – ответили на пожатие. И Кай, не убирая руки, сидел рядом, глядя на его профиль, на полоску света из окна, на тени, пляшущие на потолке. Впервые за много дней он чувствовал не ярость, не боль, не страх. Он чувствовал покой. Впервые за столько времени. *** Дни в лазарете тянулись медленно, но Коул начал привыкать к этому новому ритму. Просыпаться, смотреть на потолок, дышать – осторожно, боясь спровоцировать боль, которая теперь была тупой, ноющей, а не острой. Зейн менял повязки с профессиональной, почти механической аккуратностью, и каждый раз, когда его пальцы касались краёв раны, Коул замечал, как взгляд беловолосого юноши становился чуть мягче. – Процесс заживления идёт нормально, – констатировал Зейн однажды, закрепляя свежий бинт. – Твоя физическая форма и упрямство – факторы, ускоряющие регенерацию. Это впечатляет. – Спасибо, – хрипло ответил Коул. – Назову это «преимуществом зануды». Зейн на секунду замер, а потом уголок его рта дрогнул в редком, почти незаметном подобии улыбки. – Твоё чувство юмора тоже восстанавливается. Это хороший знак. Он ушёл так же бесшумно, как и появился, оставив на столике свежий отвар и маленькую чашку с мёдом – для сил. Джей врывался в палату как ураган. Всегда с шумом, с едой, с новостями из внешнего мира, которые Коула, честно говоря, мало волновали. Но он слушал, иногда вставляя сухие, едкие комментарии, которые Джея, казалось, только веселили. – ...и представляешь, этот идиот полез на крышу без страховки! А я ему говорю: «Ты что, хочешь повторить подвиг Коула?» Ну, в смысле, не подвиг, а… ну, ты понял, – Джей запнулся, покраснел и быстро перевёл тему. – В общем, Зейн его отчитал. Так что все живы. – Рад это слышать, – сухо ответил Коул, но в его голосе не было привычной колкости. Джей, обычно такой бестактный, сейчас как будто чувствовал невидимую границу. Он не спрашивал о Кае. Не упоминал ту сцену в зале. Просто сидел, болтал, иногда замолкал, глядя куда-то в сторону, а потом снова начинал сыпать историями, и всёчаще упоминал Нию, девушку, которую они спасли из того ущелья. Коул не прогонял его. Молчал, слушал, и в этой болтовне было что-то успокаивающее. Ния пришла однажды утром. Она выглядела бледной, но уже не такой испуганной, как в пещере. Сказала коротко: «Спасибо. Я знаю, что вы все рисковали. И что вы… спасли меня. И моего брата». Коул кивнул, не находя слов. Она постояла у двери минуту, а потом тихо вышла. Он был благодарен ей за эту краткость. Сенсей Ву приходил вечером. Садился на стул, сложив руки на набалдашнике посоха, и молчал. Иногда задавал вопросы – о миссии, о самочувствии, о выводах. Коул отвечал односложно, но Ву, казалось, слышал больше, чем было сказано. – Ты изменился, Коул, – сказал он однажды, поднимаясь. – Не только из-за раны. Из-за него. – Ву посмотрел на дверь, за которой уже спускались сумерки. – Это не слабость. Иногда, чтобы стать сильнее, нужно позволить себе привязаться. Коул не ответил. Ву ушёл, оставив его с этими словами. А вечером, когда лазарет погружался в полумрак, а Зейн уходил в свои покои, появлялся Кай. Это стало их ритуалом. Он не стучал. Просто открывал дверь, проскальзывал внутрь, и закрывал её за собой с тихим щелчком. Его шаги были почти бесшумными – навыки ниндзя не пропьёшь, – но Коул всегда знал, когда он приходит. По тому, как менялось давление в комнате. По тому, как воздух становился плотнее, горячее. Кай садился на тот же стул у кровати – теперь уже своё законное место. Иногда молчал, глядя в окно. Иногда начинал говорить – о погоде, о тренировках, о Джее, который снова сломал очередную метательную звезду. Обо всём, кроме того, что было между ними. Но иногда, в особенно тихие вечера, он клал свою руку поверх руки Коула – так же, как в первый раз. Не говорил ни слова. Просто держал. – Ты сегодня лучше выглядишь, – сказал Кай однажды, разглядывая его в полумраке. – Меньше похож на покойника. – Лестно, – сухо ответил Коул. – Твоя забота трогает. – Заткнись, – беззлобно бросил Кай и сжал его пальцы чуть сильнее. – Просто рад, что ты не сдох. А то это было бы тупо. Коул усмехнулся – слабо, одними уголками губ. – Ты тоже хорош. С раной что? – Она открылась, когда я тебя тащил, – пожал плечами Кай. – Ничего страшного. Зейн заштопал. Они замолчали. Тишина была тёплой, почти уютной. Кай смотрел на свои пальцы, переплетённые с пальцами Коула, и в его взгляде было что-то новое – не ярость, не одержимость. Что-то похожее на… нежность? Он не знал, как это назвать. И не хотел знать. – Я скучал, – вдруг сказал он, и его голос сорвался на шёпот. – По твоим дурацким нотациям. По твоему ледяному взгляду. По тому, как ты бесишь меня. Всё это время, пока ты валялся тут… в монастыре было пусто. Коул не ответил сразу. Он смотрел в потолок, на тени, и думал о том, что Кай, возможно, только что сказал самую честную вещь за всё время их знакомства. – Я тоже, – наконец произнёс он, и это слово далось ему тяжело, как признание в собственной слабости. – Скучал. По твоему голосу. По твоим дебильным шуткам. По тому, как ты в жопу без мыла лезешь. Кай хмыкнул. – Я не лезу, я – захватываю территории. – Мою территорию ты уже захватил, – тихо сказал Коул, и в его голосе не было горечи. Было что-то похожее на принятие. Кай повернул голову. Их взгляды встретились в полумраке – и снова не было масок. Только двое мужчин, которые через кровь, боль и ненависть нашли что-то, что не умели назвать, но уже не могли отрицать. – Выздоравливай, – прошептал Кай, наклоняясь ближе. – У нас с тобой ещё много невыясненных вопросов. – Каких? – спросил Коул, хотя знал ответ. – Например, где мы будем это делать, когда ты встанешь. Моя комната или твоя? – Кай усмехнулся, но в его глазах не было привычной похоти. Было что-то тёплое, почти ласковое. Коул прикрыл глаза. Его губы тронула слабая, но настоящая улыбка. – Моя. У меня порядок. – Договорились, – сказал Кай и, не убирая руки, откинулся на спинку стула. Они сидели так до поздней ночи – молча, держась за руки, пока тени на потолке не стали совсем тёмными, а дыхание Коула не выровнялось в глубоком, спокойном сне. Кай остался. Как всегда. Как теперь будет всегда. *** Спустя несколько месяцев монастырь снова жил своей обычной жизнью. Тренировки, медитации, ночные дежурства, редкие вылазки на задания. Только теперь в общей гостиной появился ещё один голос — Ния, которая, оправившись от плена, всё чаще сидела у окна с книгой или помогала Зейну сушить травы. И ещё кое-что изменилось. Джей, обычно такой рассеянный и вечно витающий в облаках, вдруг обрёл невиданную сосредоточенность. Он то и дело оказывался рядом с Нией: то чай принесёт, то плед поправит, то историю смешную расскажет, чтобы она улыбнулась. Ния сначала отмахивалась, потом начала улыбаться в ответ. Коул, наблюдавший за этим со стороны, только качал головой. Но не вмешивался. Сегодняшнее утро началось с грохота. – КАКОГО ХРЕНА, КАЙ?! – голос Коула, натренированный командами в бою, разнёсся по тренировочному залу, заставив скелетов-манекенов задрожать на своих подставках. – Я сказал – ДВЕ связки по ДЕСЯТЬ повторений! А не три по пятнадцать, мать твою! Кай, весь в поту, с нунчаками в руках, остановился и повернулся к нему с той самой наглой, знающей ухмылкой, от которой у Коула до сих пор иногда непроизвольно дёргался глаз. – А я решил, что раз ты уже не рассыпаешься, можно и добавить, – ответил Кай, отбрасывая оружие на скамью. – Ты чего, боишься, что я стану лучше тебя? – Ты станешь лучше меня, когда я сдохну и перестану тебя контролировать! – рявкнул Коул, подходя ближе. Его движения уже не были скованными, как в первые недели после ранения. Он восстановился почти полностью — только шрам под ключицей, аккуратный, но глубокий, напоминал о том, что было. – Это – тренировка, а не сраный цирк! И если ты, горячая башка, не можешь следовать простейшим инструкциям, то иди гонять круги вокруг монастыря, пока не упадёшь! – О, как страшно, – протянул Кай, но в его глазах плясали чёртики. – А то я не знаю, что после падения ты меня сам вылизывать будешь. Как тогда. Коул замер. Его лицо на секунду стало непроницаемым, а потом он резко шагнул вперёд, схватил Кая за ворот кимоно и притянул к себе так, что их носы почти соприкоснулись. – Ещё одно слово, – прошипел он тихо, но от этого не менее опасно, – и я устрою тебе тренировку, после которой ты месяц не сможешь сидеть. Понял, щенок? Кай не отвел взгляд. Наоборот, его ухмылка стала ещё шире. – Понял, командир, – прошептал он в ответ. – Но только если ты после тоже не сможешь сидеть. Для честности. Коул отпустил его, резко развернулся и отошёл к стене, делая вид, что проверяет подвески с оружием. Спина его была напряжена, но не от злости. Кай знал эту позу. Это была поза «я сейчас сорвусь, если не возьму себя в руки». – Ты невыносим, – бросил Коул через плечо. – А ты всё ещё хорош, – парировал Кай, беря бутылку с водой. – Даже после того, как тебя проткнули насквозь. Впечатляет. Коул ничего не ответил. Только взял свой любимый боевой посох и начал отрабатывать серию ударов по манекену — с такой яростью, что дерево затрещало. Кай пил воду, наблюдая за ним. В полумраке зала, в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь решётки окон, Коул выглядел… почти живым. Не ледяной статуей, не ходячим уставом. А человеком, который злится, срывается, позволяет себе чувствовать. И этот человек, чёрт возьми, был красив. Кай уже давно перестал отрицать это. – Слушай, – Кай отставил бутылку и сделал шаг в его сторону. – Ты чего реально бесишься? Или просто делаешь вид? – Я не делаю вид, – резко ответил Коул, не прекращая крушить манекен. – Я пытаюсь тебя чему-то научить. Но ты, вместо того чтобы слушать, лезешь со своими… – Со своими чем? – Кай подошёл почти вплотную, игнорируя вращающийся посох. – Со своими намёками? Со своим желанием? С тем, что я хочу тебя прямо сейчас, здесь, на этом грязном мате, а не ждать, пока ты закончишь строить из себя недотрогу? Посох замер в воздухе. Коул медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза были тёмными, опасными, но в них не было льда. Был огонь. Тот самый, который Кай научился распознавать. – Ты… – начал Коул, но не закончил. Кай шагнул в его пространство, сокращая расстояние до опасного. Их разделяла лишь рукоять посоха, которую Коул всё ещё сжимал. – Что? – прошептал Кай, глядя ему в глаза. – Скажешь, что я неправ? Скажешь, что не думал об этом каждую ночь, пока заживала твоя дыра в груди? Не думал о том, как я тебя… – он не договорил, потому что Коул резко отбросил посох в сторону, и тот с грохотом покатился по каменному полу. В следующее мгновение Коул схватил Кая за ворот обеими руками и прижал его спиной к холодной стене зала. Удар был жёстким, но Кай даже не попытался сопротивляться. Он смотрел на Коула, на его лицо, искажённое смесью ярости и желания, и ухмылялся. — Ты реально думаешь, что я поведусь на это? — голос Коула был низким, хриплым, но в нём сквозила насмешка. — Что я размякну, как тесто, стоит тебе ляпнуть пару пошлостей? Кай усмехнулся, чувствуя, как его собственная плоть уже начинает реагировать на близость, на жар тела Коула, прижатого к нему. Он намеренно качнул бёдрами вперёд, прижимаясь к бедру Коула, давая понять, что его это «размякание» не касается. — А я и не надеюсь, что ты размякнешь, бухгалтер, — прошептал он, глядя в потемневшие глаза Коула. — Мне нравится, когда ты твёрдый. Особенно когда я буду загонять в тебя свой. Коул дёрнулся, его глаза расширились от наглости. Но Кай не отступал. Он чувствовал, как напряглось тело Коула, как его дыхание сбилось — не от страха, от предвкушения, которое тот отказывался признавать. — Ты… охренел, — выдавил Коул, но его руки, сжимавшие ворот Кая, ослабли. — Я не… — Не? — перебил Кай, наклоняясь к самому его уху. — Не хочешь? А чего тогда штаны стали тесными, а, командир? Я чувствую. Ты весь горишь. И не надо врать, что это от злости. Коул шумно выдохнул, упираясь лбом в стену рядом с головой Кая. Его дыхание было горячим, прерывистым, и он не мог это контролировать. Не мог. Как и то, как его тело предательски отзывалось на каждое движение Кая. — Ты… язык без костей… — прошептал он, но в его голосе не было прежней силы. Была только усталая, раздражённая покорность. — Зато кое-что другое с костями, — парировал Кай, потираясь о его бедро снова, медленно, намеренно. — И ты это чувствуешь. Не ври, что не нравится. Коул резко оттолкнулся от стены, разрывая дистанцию, но не уходя далеко. Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а глаза метали молнии. Но Кай видел. Видел, как под тканью его штанов напряглась плоть, как он безуспешно пытался принять более свободную позу, чтобы скрыть то, что уже не скрывалось. — Смотри на меня, — приказал Кай, делая шаг вперёд. — Смотри и не ври, что не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь, на этом грязном мате. Коул поднял взгляд. В нём была ярость. Стыд. И что-то ещё — тёмное, голодное, что он пытался запереть, но оно вырывалось наружу, как зверь из клетки. — Ты… — выдавил он, и его голос сорвался. — Ты думаешь, я позволю? Здесь? Среди бела дня? — Ты уже позволял, — усмехнулся Кай, подходя почти вплотную. Его рука скользнула по поясу штанов Коула, пальцы нащупали узел. — И не раз. Так что не ломайся, бухгалтер. Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я взял тебя. Грубо. Без правил. Как в тот раз в машине. Как в твоей комнате. Коул сглотнул. Его кадык дёрнулся, и это движение было красноречивее любых слов. — Заткнись, — прошептал он, но его руки сами легли на плечи Кая — не оттолкнуть, а удержаться. — Не заткнусь, — Кай потянул за пояс, развязывая узел. — Я буду говорить всё, что хочу. И делать всё, что хочу. А ты — будешь стонать. Как всегда. В следующий момент Коул, движимый то ли злобой, то ли желанием, оттолкнулся от Кая, пытаясь вырваться из этих цепких рук, но в этот момент Кай поставил ему подлую подножку, и тот рухнул на мат, быстро переворачиваясь, но Кай уже оказался сверху, поджимая мужчину под себя. — Попался. Он не ждал ответа. Его руки уже скользнули под край кимоно Коула, грубо задирая ткань вверх, оголяя живот, грудь, твёрдые мышцы, покрытые испариной. Коул дёрнулся, пытаясь перехватить его запястья, но Кай был быстрее. Он прижал его руки над головой, вжимая в мат всем весом. – Не рыпайся, – прохрипел Кай, наклоняясь так близко, что их дыхание смешалось. – Ты сам хотел меня заткнуть. Вот я и затыкаюсь. Действую. Он провёл языком по шее Коула – медленно, влажно, от ключицы до мочки уха. Коул вздрогнул всем телом, из его груди вырвался сдавленный, почти жалобный звук. – Кай… – начал он, но договорить не успел. – Что «Кай»? – перебил Кай, впиваясь зубами в его плечо, оставляя след. – Скажешь, не хочешь? Скажешь, не мечтал об этом, пока лежал в лазарете? Пока я сидел рядом и держал тебя за руку? – он усмехнулся, чувствуя, как напряглось тело под ним. – Мечтал, да? Как я снова раздвину твои ноги и трахну так, чтобы ты забыл, как тебя зовут? – Ты… – Коул выдохнул, пытаясь вырвать руки, но хватка Кая была железной. – Ты..больной ублюдок.. – Ага, – легко согласился Кай, спускаясь губами ниже, к соску. Он обвел его языком, чувствуя, как тот твердеет, и довольно хмыкнул. – И ты это обожаешь. – Ненавижу… – простонал Коул, и его тело выгнулось дугой, когда Кай прикусил сосок – не больно, а так, чтобы остался след. – Врёшь, – Кай оторвался, глядя ему в глаза. Его рука скользнула вниз, по животу, к поясу штанов. Пальцы нащупали уже знакомую выпуклость, и он сжал её сквозь ткань, грубо, требовательно. – Ты течешь, как шлюха? Ждёшь, когда я войду? Коул замер. Его глаза расширились, дыхание перехватило. Слово «шлюха», такое грязное, такое унизительное, ударило его, как пощёчина. И в то же время – вызвало волну жара, от которой закружилась голова. И в этот момент, когда их тела были сплетены в единый горячий клубок, а разум застилала пелена желания, — в этот самый момент дверь тренировочного зала с грохотом распахнулась. — КАЙ! КОУЛ! ВЫ ГДЕ? СЕНСЕЙ ВАС ИЩЕТ! — Голос Джея, звонкий и беспечный, разнёсся по залу, как удар колокола. Они замерли. Одновременно. Как два зверя, застигнутых светом фар. Кай, всё ещё сверху, с расстёгнутыми штанами и растрёпанными волосами. Коул, прижатый к мату, с заломленными за голову руками и синяками на шее, которые только что поставил Кай. На долю секунды время остановилось. — Пошел вон! — рявкнул Коул, и его голос, мгновенно вернувший ледяные командирские нотки, заставил Джея замереть на пороге. — ВОН, Я СКАЗАЛ! Джей, который уже сделал шаг внутрь, застыл как вкопанный. Его глаза, круглые от удивления, обежали картину: разбросанная одежда, сбитые маты, и главное — два полураздетых тела, явно не спаррингуемых. — Ой… — выдавил он, и его лицо покраснело так быстро, что казалось, вот-вот задымится. — Я… э-э-э… я не… извините! Он попятился назад, споткнулся о порог и, развернувшись, пулей вылетел в коридор, громко хлопнув дверью. В зале снова воцарилась тишина. Только тяжёлое дыхание двоих нарушало её. Кай не двигался. Он смотрел на Коула, и в его глазах медленно угасал огонь, сменяясь чем-то вроде досады и растерянности. — Серьёзно? — прошептал он, и в его голосе сквозило искреннее негодование. — Сейчас? В самый неподходящий момент? Коул, не говоря ни слова, выскользнул из-под него, резко сел и начал собирать одежду. Его движения были быстрыми, нервными, почти агрессивными. Он натянул штаны, застегнул пояс дрожащими пальцами. — Он видел, — сказал Коул, и его голос звучал глухо, будто он говорил сам с собой. — Ну и что? — Кай, не двигаясь с места, смотрел на него. — Он и раньше знал. После того зала… — Это, блять, другое, — перебил Коул, поднимаясь. — Тогда это были только слова. А теперь… — он не закончил, провёл рукой по лицу, пытаясь собрать себя в кучу. — Чёрт. Кай наконец поднялся, поправил одежду, но не торопился застёгиваться. Он смотрел на Коула, на его напряжённую спину, на то, как тот избегает его взгляда. — И что теперь? — спросил Кай тихо. — Мы сделаем вид, что ничего не было? Опять? — А у нас есть выбор? — Коул обернулся. В его глазах была усталость и легкая злость — на себя, на ситуацию, на Джея, который, сам того не желая, разрушил момент. — Сенсей нас ждёт. Мы не можем… — Да плевать мне на это! — взорвался Кай, но тут же осёкся, понимая, что кричать в пустом зале — глупо. — Ладно, — сказал он уже тише, подходя ближе. — Но это не конец, Коул. Ты понял? Мы это… мы это продолжим. Позже. Коул посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно кивнул. — Позже, — повторил он, и это слово прозвучало как клятва. Они привели себя в порядок — насколько это было возможно за несколько минут. Кай застегнул кимоно, пытаясь скрыть влажные следы на шее. Коул, глядя в маленькое зеркало у стены, безуспешно пытался пригладить волосы и прикрыть воротником свежие синяки. — Ты выглядишь так, будто тебя трахнули, — хмыкнул Кай, и в его голосе прорезалась привычная наглость. — Заткнись, — шикнул Коул, поправляя пояс. — Иди первым. Я выйду через минуту. Чтобы не вместе. — Боишься, что Джей увидит? — Кай усмехнулся, но послушался. Он направился к двери, но на пороге обернулся. Коул стоял посреди зала, собирая разбросанное оружие. Его спина была прямой, но в каждом движении чувствовалась неловкость. — Коул, — позвал Кай. Тот поднял голову. — Я не шутил, — сказал Кай тихо. — Позже. Обязательно. Коул ничего не ответил. Только уголок его рта дрогнул в подобии улыбки — усталой, но не злой. Кай вышел в коридор и сразу наткнулся на Джея, который стоял, прижавшись к стене, и делал вид, что изучает трещину в камне. — Джей, — голос Кая был ровным, но в нём чувствовалось предупреждение. — Я ничего не видел! — выпалил Джей, даже не поворачиваясь. — Вообще ничего! Кай вздохнул, покачал головой и, не говоря больше ни слова, пошёл в сторону главного зала. Джей, выждав паузу, быстро юркнул в противоположном направлении. Через минуту из зала вышел Коул — собранный, холодный, с непроницаемым лицом. Только лёгкая краснота на скулах выдавала, что «инцидент» был не таким уж рядовым. Они разошлись в разные стороны — выполнять приказы Сенсея, делать вид, что ничего не случилось, продолжать жить в той лжи, которую сами же и создали. Но оба знали: этот разговор не закончен. И эта игра — далеко не финал. *** Вечер опустился на монастырь плотными сумерками. Коридоры опустели, только редкие шаги Зейна, направлявшегося в библиотеку, нарушали тишину. В комнате Коула горела одна лампа — та самая, что стояла на столе, отбрасывая жёлтый, уютный свет на груды бумаг, накопившихся за время его отсутствия. Коул сидел за столом, склонившись над отчётами и картами. Его спина, всё ещё берегущая шрам под ключицей, была напряжена. Он разбирал стопки: слева — текущие миссии, справа — разведданные, в центре — личные заметки, которые он вёл своим аккуратным, каллиграфическим почерком. На столе, среди бумаг, стояла кружка с остывшим чаем и лежал раскрытый ежедневник, где он записывал расписание тренировок на следующую неделю. На нём была простая чёрная майка и свободные штаны. Волосы, ещё влажные после душа, были зачёсаны назад, открывая лицо — уставшее, сосредоточенное, но уже не такое бледное, как несколько недель назад. Шрам на шее, там, где его когда-то пометил Кай, почти исчез, превратившись в тонкую, бледную линию. Но новые отметины, оставленные сегодня утром, ещё алели — и он их не скрывал. Зачем? В своей комнате он мог позволить себе быть собой. Скрипнула дверь. Коул не поднял головы. Он узнал этот шаг — чуть шаркающий, с лёгкой хромотой из-за старой травмы, которая всё ещё давала о себе знать после напряжённой тренировки. — Я не запирал дверь, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Забыл. — Врёшь, — Кай закрыл дверь за собой и прислонился к ней спиной. — Ты никогда ничего не забываешь, бухгалтер. Коул промолчал. Он переложил один лист в другую стопку, взял перо и что-то пометил на полях. Его пальцы были твёрдыми, но Кай заметил, как дрогнула кисть, когда он начал писать. Кай не спешил. Он осматривал комнату, которая стала ему почти родной за эти месяцы. Порядок на столе. Заправленная кровать. Мечи на стене. И на подушке — его собственная запасная повязка, которую он забыл здесь в прошлый раз. Коул не выбросил. Не убрал. Она так и лежала, как немое свидетельство того, что здесь бывают не только хозяин. — Работы много? — спросил Кай, кивая на бумаги. — Зейн пытался разобраться, но у него своё представление о систематизации, — сухо ответил Коул. — Пришлось переделывать. — А мог бы попросить меня помочь. — Ты? — Коул наконец поднял голову. В его взгляде мелькнула тень усталой усмешки. — Ты бы перемешал всё в кучу и назвал это «творческим беспорядком». Кай хмыкнул, оттолкнулся от двери и медленно, как хищник, который не торопится, начал обходить стол. Коул следил за ним взглядом, но не останавливал. Его перо замерло. — Ты сегодня рано освободился, — заметил Коул. — Думал, будешь до ночи тренироваться. — Передумал, — Кай остановился за его спиной, положил руки на спинку стула, но не коснулся его самого. — Подумал, что у тебя тут скучно одному. Без компании. — Мне и одному неплохо, — ответил Коул, и в его голосе не было прежней колкости. Скорее, усталая констатация. — Врёшь, — повторил Кай. Он обошёл стул и, не спрашивая разрешения, сел на край стола, прямо на бумаги. Коул поморщился, но не прогнал. Только отодвинул кружку с чаем подальше, чтобы Кай её не опрокинул. — Ты на моих отчётах, — сказал он без выражения. — Кому они нужны, твои отчёты, — Кай взял один лист, бегло просмотрел и бросил обратно. — Всё равно никто не читает. — Я читаю. — Ты псих. — Возможно. Они замолчали. Тишина была другой, не той, что утром — взрывной, полной невысказанного. Сейчас она была тягучей, как мёд, и такой же сладкой. Кай смотрел на Коула, на его профиль, освещённый лампой, на тени под скулами, на шрам, выглядывающий из-под ворота майки. И думал о том, как сильно он скучал по этому лицу. Даже когда они были в одной комнате. Даже когда ругались. — Ты не спросишь, зачем я пришёл? — наконец произнёс Кай. — А зачем? — Коул отложил перо и откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди. Его взгляд был спокойным, но в глубине тлело что-то — ожидание. Кай наклонился ближе, сокращая расстояние. Их разделяли несколько сантиметров. — Затем же, зачем и всегда, — сказал он тихо. — Чтобы закончить то, что мы не закончили сегодня утром. Если ты, конечно, не передумал. Коул смотрел на него долго. Так долго, что Кай начал сомневаться — не ошибся ли он. Но потом Коул медленно, почти нехотя, протянул руку и взял его за запястье. Не сильно. Не властно. А так — проверяя, здесь ли он, настоящий ли. — Не передумал, — ответил Коул, и его голос стал ниже, хриплее. — Но если ты опять начнёшь свои пошлости… — А если начну? — перебил Кай, и его губы дрогнули в улыбке. — Тогда я заставлю тебя замолчать, — Коул потянул его за запястье на себя, заставляя наклониться ещё ниже. — Обещаешь? — прошептал Кай, прежде чем их губы встретились в влажном поцелуе лишь для того, чтобы через несколько секунд закончиться. Кай не торопился. Это было первое, что заметил Коул. Обычно Кай набрасывался, как огонь — жадно, нетерпеливо, срывая одежду и не оставляя пространства для дыхания. Но сейчас его пальцы, расстёгивающие пуговицы на майке Коула, двигались медленно, почти лениво. Будто он смаковал каждое мгновение. — Ты чего? — хрипло спросил Коул, когда Кай, стянув с него майку, не полез сразу в штаны, а провёл ладонью по его груди, по шраму, оставшемуся после того удара мечом. — Заболел? — Молчи, — тихо ответил Кай, не поднимая глаз. Его пальцы ощупывали каждый сантиметр кожи, будто изучая заново. — Дай мне… просто… Он не договорил. Наклонился и поцеловал шрам — нежно, почти благоговейно. Губы скользнули по рубцовой ткани, задержались на мгновение, и Кай выдохнул тепло прямо на чувствительную кожу. Коул замер. Это было странно. Непривычно. Кай, который обычно оставлял синяки и царапины, сейчас вёл себя так, будто боялся сломать. Будто Коул был не противником, а… чем-то хрупким. Драгоценным. — Ты… — начал Коул, но Кай прервал его, прижав палец к его губам. — Я сказал — заткнись, — повторил он, и в его голосе не было приказа. Была просьба. Он отстранился, чтобы посмотреть Коулу в глаза. В полумраке комнаты, освещённой одной лампой, его лицо казалось мягче. Исчезла привычная наглая усмешка, исчез вызов. Осталось только что-то тёплое, что Коул не решался назвать. — Ты чуть не умер, — сказал Кай, и его голос дрогнул. — Из-за меня. Из-за моей сестры. Ты… ты закрыл меня собой. — Я был в сознании, когда это делал, — ответил Коул, стараясь вернуть привычную колкость, но голос не слушался. — Не надо из этого делать… — А если я хочу? — перебил Кай. — Если я хочу из этого сделать что-то? Не просто «инцидент». Не просто «ошибку». А… а вообще-то..забей, — он замолчал, подбирая слово, и так и не нашёл. Вместо этого он снова наклонился и поцеловал Коула — медленно, глубоко, без той животной ярости, что была раньше. Коул растерялся. Он не знал, как отвечать на такую нежность. Его руки, привыкшие сжимать оружие и наносить удары, неуверенно легли на спину Кая, поглаживая, а не впиваясь. — Ты странный сегодня, — прошептал Коул в его губы. — Слишком… мягкий. — А ты слишком твёрдый, — усмехнулся Кай, но в этой усмешке не было привычной пошлости. Была ласка. — В прямом и переносном смысле. Расслабься. Дай мне… Он снова поцеловал его — в уголок губ, в скулу, в шею, туда, где бился пульс. Не кусал, не оставлял синяков. Просто водил губами по коже, чувствуя, как под ними трепещет жилка. Коул выдохнул — долго, прерывисто, и его голова откинулась на спинку стула, открывая горло. — Кай… — его голос сорвался, когда Кай провёл языком по ключице, спускаясь ниже, к шраму, к груди. — Что ты делаешь? — То, что должен был сделать давно, — ответил Кай, не поднимая головы. Он опустился на колени перед стулом, разводя бёдра Коула в стороны, и тот не сопротивлялся. Смотрел сверху вниз на тёмную макушку, на руки, которые медленно, почти ритуально расстёгивали его штаны, и не узнавал этого Кая. Нежного. Внимательного. Почти любящего. — Ты… ты уверен? — спросил Коул, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме ледяной уверенности. Неуверенность. Кай поднял голову. В его глазах, тёмных и влажных, не было вызова. Было только обещание. — Уверен, — сказал он. — А теперь — заткнись и расслабься. Я хочу сделать тебе хорошо. Не больно. Хорошо. Позволь. И Коул, который никогда и никому не позволял, закрыл глаза и кивнул. Позволил. Кай опустился на колени, и это само по себе было жестом, который Коул никогда не ожидал увидеть. Гордый, несгибаемый Кай, который даже в минуты слабости не склонял головы, сейчас стоял на коленях перед ним, на полу его комнаты, и смотрел снизу вверх с выражением, от которого у Коула перехватывало дыхание. Пальцы Кая, всё такие же медленные и намеренные, стянули с него штаны вместе с бельём — не рывком, не грубо, а бережно, освобождая его плоть из тесной ткани. Коул вздрогнул, когда прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, но ещё больше он вздрогнул от прикосновения губ Кая — не к тому месту, которого тот ждал, а к внутренней стороне бедра. Чуть выше колена. Туда, где кожа была тонкой, чувствительной, почти девичьей. — Что ты… — начал Коул, но голос сел, превратившись в хриплый выдох. — Завали ебало, — повторил Кай, и это прозвучало не как оскорбление, а почти как ласка. Он провёл языком по той же линии — от колена вверх, медленно, со вкусом, чувствуя, как под языком напрягаются мышцы, как вздрагивает тело Коула. — Я сказал, сегодня я делаю всё сам. Твоё дело — сидеть и не мешать. Он поднял голову, встречаясь с Коулом взглядом. В глазах Кая не было привычного огня — была какая-то странная, почти болезненная нежность, которая пугала больше, чем любая агрессия. — Доверься мне, — сказал Кай, и это была не просьба. Это было требование, обёрнутое в мягкость. Коул сглотнул. Его руки, лежавшие на подлокотниках стула, сжались до белых костяшек. Он не привык доверять. Не привык отдавать контроль. Но сейчас, глядя на Кая, на его опущенные ресницы, на то, как тот склоняет голову, будто перед алтарём, Коул почувствовал, как стена внутри него даёт трещину. — Ладно, — выдохнул он, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. — Делай. Кай улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую Коул видел всего пару раз. И снова припал губами к его бедру, выше, выше, оставляя влажные дорожки, покусывая — не больно, а щекотно, вызывая мурашки. Его руки гладили бёдра Коула, успокаивающе, удерживающе, не давая ему сомкнуться или отстраниться. Когда его губы наконец коснулись головки, Коул не сдержал стона. Тихий, сорвавшийся, он прозвучал в тишине комнаты как признание. Кай не стал дразнить — не отстранился, не усмехнулся. Он просто взял его в рот — медленно, глубоко, обводя языком каждый миллиметр, каждую пульсирующую жилку. Рука Коула метнулась к его голове, вцепилась в волосы — не отталкивая, а находя опору. Его дыхание сбилось, стало прерывистым, грудным. — Кай… — его голос был низким, разбитым, и в нём не было командирских ноток. Был только хрип, только отчаяние, только наслаждение. Кай не отвечал. Он был занят — занят тем, чтобы сделать это идеально. Он изучал вкус Коула, его реакцию, то, как тот напрягался, когда язык касался определённого места, как выгибался, когда Кай брал глубже. Он работал ритмично, но без спешки, позволяя Коулу раствориться в ощущениях, забыть, кто он и где. Пальцы Коула в его волосах то сжимались, то расслаблялись, царапали кожу головы, тянули. Из его горла вырывались звуки — сдавленные, хриплые, которых он, наверное, стеснялся бы, если бы мог думать. Но думать он не мог. Мог только чувствовать. — Остановись, — вдруг прохрипел он, дёргая Кая за волосы. — Слишком… слишком близко. Я не хочу… не так. Кай послушно отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его глаза были тёмными, расширенными, в них горел всё тот же странный, мягкий огонь. — А как ты хочешь? — спросил он, поднимаясь с колен и нависая над Коулом. — Скажи. Я сделаю. Коул смотрел на него, на этого человека, который полгода назад был его врагом, а теперь стоял перед ним с мокрыми губами и готовностью выполнить любое желание. И не узнавал его. И узнавал. Потому что это был тот самый Кай — только без брони. Без масок. — Хочу чувствовать тебя внутри, — сказал Коул, и его голос не дрогнул. — Хочу, чтобы ты взял меня. Кай кивнул. Он помог Коулу подняться, развернул и мягко, почти нежно, толкнул на кровать, лицом вниз. Сам лёг рядом, не сверху, не придавливая, а сбоку, проводя ладонью по его спине, по изгибу поясницы, по ягодицам. — Расслабься, — прошептал он, целуя его в плечо. — Я никуда не тороплюсь. Он достал из тумбочки маленький пузырёк — масло, которое они когда-то купили для этих целей, и Коул снова удивился: Кай всё продумал заранее. Пальцы Кая, смазанные и скользкие, осторожно проникли внутрь — сначала один, потом два, растягивая, подготавливая, не причиняя боли. — Ах ты сукин сын — Коул уткнулся лицом в подушку, его голос был приглушённым, — ты слишком хорошо подготовился. — Я готовился к этому весь день, — ответил Кай, целуя его между лопаток. — Думал о тебе. Только о тебе. Он вытащил пальцы, смазал свой член, пристроился у входа. Не торопился. Ждал, пока Коул кивнёт, расслабленно выдохнет, подастся назад. — Давай, — прошептал Коул. Кай вошёл медленно. Так медленно, что каждый сантиметр ощущался как вечность — горячий, тесный, пульсирующий. Коул выдохнул — не крик, не стон, а что-то среднее, сдавленное, полное облегчения и наслаждения. Кай замер внутри, давая привыкнуть. Его руки гладили бока Коула, живот, грудь, ласкали соски, заставляя тело под ним выгибаться. — Нормально? — спросил он, и в его голосе была такая искренняя забота, что у Коула защипало в глазах. — Да, — выдохнул он. — Ещё. Кай начал двигаться — не резко, не глубоко, а плавно, раскачиваясь, находя тот ритм, который заставлял Коула тихо постанывать в подушку. Каждое движение было выверенным, ласкающим, почти нежным. Он целовал его спину, плечи, шею, шептал что-то бессвязное, тёплое, чего Коул не разбирал — и не хотел разбирать. Он чувствовал, как Кай заполняет его изнутри — не только физически, но и чем-то другим, тем, чему он боялся дать имя. И понимал, что больше не хочет сопротивляться. Не хочет притворяться. Не хочет быть холодным. Кай ускорился чуть-чуть, но не теряя нежности. Его рука скользнула вперёд, обхватила член Коула, двигаясь в такт толчкам, синхронно, идеально. — Кончай для меня, — прошептал Кай ему в ухо. — Хочу чувствовать, как ты сжимаешься. Коул не мог больше. Его тело выгнулось, он закричал — глухо, в подушку, изливаясь в ладонь Кая, чувствуя, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него. И Кай, подхваченный этой волной, вошёл ещё глубже, кончая внутрь, заполняя его, отмечая, как и всегда, но теперь — не как трофей. А как своего. Единственного. Они замерли так — сплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Кай первым пришёл в себя. Он осторожно, чтобы не причинить боли, вышел, перевернул Коула на спину и прижался к нему всем телом, утыкаясь лицом в его шею. — Ты как? — спросил он тихо. Коул не мог говорить. Он только обнял Кая в ответ — впервые без тени сомнения, без привычной сдержанности. Просто прижал к себе, запустил пальцы в его волосы и замер. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Это бяло… хорошо. Правда. Кай улыбнулся в его шею и поцеловал солёную кожу. — Я рад, — сказал он. — Потому что я только начал. Коул тихо рассмеялся — устало, хрипло, но счастливо. В комнате горела одна лампа. Бумаги на столе так и остались лежать неровной кучей. А двое ниндзя, которые когда-то ненавидели друг друга, лежали в обнимку на узкой кровати, и тишина вокруг них была уже не тяжёлой, а лёгкой, почти прозрачной. Комната медленно погружалась в тишину. Лампу Кай погасил ещё час назад — теперь только лунный свет пробивался сквозь узкое окно, рисуя на полу серебряные полосы. Коул лежал, прижавшись спиной к его груди, его дыхание было ровным и глубоким. Он уснул — впервые за долгое время по-настоящему, без той внутренней напряжённости, которая всегда скручивала его пружиной даже во сне. Кай не спал. Он смотрел в потолок, ощущая тепло тела Коула, прижатого к нему, чувствуя, как медленно поднимается и опускается его грудная клетка под ладонью Кая. Пальцы Кая машинально гладили его живот — мягко, успокаивающе, не будя. Он думал. Думал о том, как всё начиналось. О той первой драке в тренировочном зале, когда Коул сломал ему руку во время очередного боя, чтобы доказать свою силу, а он, Кай, смотрел в его холодные глаза и чувствовал не только ненависть — странное, запретное возбуждение от того, как этот человек его унизил. Как хотел сломать его в ответ. Подчинить. Сделать своей вещью. Он думал о той грязной, яростной ночи в машине. О том, как набросился на Коула, как брал его силой, как наслаждался каждым его сдавленным стоном, каждой попыткой сопротивляться. Думал, что тогда это казалось ему победой. Что он получил то, чего хотел — контроль, власть, доказательство того, что даже ледяной Коул может плавиться под ним. Но сейчас, лёжа в тишине, с расслабленным, доверчивым телом в своих объятиях, Кай понимал, как ошибался. То, что было тогда — это не было победой. Это была война. Грязная, жестокая, опустошающая. Он брал — но не получал. Он ломал — но не строил. А сейчас… сейчас Коул отдался ему сам. Не под давлением, не из-за неизбежности, а потому что захотел. Потому что доверился. Потому что выбрал его. Кай закрыл глаза и провёл ладонью по волосам Коула, разметавшимся по подушке. Тот что-то пробормотал во сне, придвинулся ближе, и Кай улыбнулся в темноте — той самой, редкой улыбкой, которую раньше прятал даже от самого себя. Это лучше, — подумал он. — В тысячу раз лучше, чем та грязь. Чем те унижения. Чем моя тупая жажда сломать его. Он вспомнил, каким был раньше. Как огрызался, провоцировал, лез с пошлыми намёками, пытаясь задеть, вывести из себя. Как хотел, чтобы Коул сдался, признал поражение. Как считал, что только так можно что-то получить. А получил он это, когда перестал бороться. Когда вместо того чтобы ломать, начал строить. Когда вместо грубых слов выбрал тишину. Когда вместо того чтобы брать силой — попросил. И Коул ответил. Не как враг, не как противник, не как жертва. Как равный. Как тот, кто тоже хочет. Как тот, кто выбирает сам. Кай открыл глаза и посмотрел на профиль Коула, освещённый луной. Тени лежали под его скулами, губы были слегка приоткрыты, дыхание — спокойным. Шрам на груди, тот самый, который он поцеловал сегодня, бледно белел в полумраке. Кай коснулся его пальцами — легонько, чтобы не разбудить. "Он чуть не умер из-за меня. Из-за моей сестры. Он закрыл меня собой. И я… я сидел у его постели три дня, боясь, что он не откроет глаза. И понял, что всё, что было до — не важно. Важно только то, что он жив. Что он здесь. Что он со мной" Мысль о том, что Коул мог умереть, до сих пор отдавалась тупой болью в груди. Кай сжал его чуть крепче, будто боясь, что тот исчезнет, растает, как сон. — Кай, блять...я никуда не денусь, — вдруг прошептал Коул, и Кай вздрогнул. — Перестань меня сдавливать, как игрушку. — Ты не спишь? — спросил Кай хрипло. — Спал. Но ты меня разбудил своими мыслями. Они слишком громкие. Кай усмехнулся — тихо, почти беззвучно. — Извини. Коул повернулся в его объятиях, чтобы смотреть в лицо. В полумраке его глаза блестели — не холодно, а тепло, как угли, в которых ещё тлеет огонь. — О чём ты думал? — спросил он. — О том, что раньше был полным мудаком, — ответил Кай. — И что теперь всё будет иначе. — Иначе? — Коул поднял бровь. — Это как? Кай посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом. — Я не знаю. Но я больше не хочу с тобой воевать. Не хочу доказывать, что я сильнее. Не хочу… делать тебе больно. — Правда? И чего ты хочешь? — Коул придвинулся ближе, его дыхание коснулось губ Кая. — Хочу, чтобы ты был рядом, — сказал Кай. — Чтобы мы могли… вот так. Лежать. Молчать. Не притворяться. Коул молчал несколько секунд. Потом его губы тронула та самая редкая улыбка, которую Кай видел всего пару раз. — Дурак ты, — сказал Коул, но в этом слове не было оскорбления. Была нежность. — Я и так рядом. И никуда не собираюсь уходить. Он поцеловал Кая — коротко, почти по-дружески, и снова отвернулся, устраиваясь удобнее в его объятиях. Через минуту его дыхание снова стало ровным и глубоким. Кай не спал. Он смотрел в потолок, в лунные полосы, на тени, пляшущие по стенам, и чувствовал, как внутри него утихает тот вечный огонь, который жёг его всё это время. Не погас — просто перестал быть разрушительным. Стал тёплым, домашним, согревающим. Всё будет так, — подумал он. — Теперь всегда будет так. Мы будем ругаться, спорить, иногда драться. Но потом будем лежать вот так — вместе, в тишине, чувствуя тепло друг друга. И это — не слабость. Это — сила. Он закрыл глаза, прижимая Коула к себе крепче. В комнате было тихо. Только их дыхание, сплетённое воедино, нарушало безмолвие. Где-то за стеной скрипнула половица — Зейн, наверное, шёл в свою комнату. Где-то далеко завыл ветер. А здесь, в маленькой, аскетичной келье Коула, на узкой кровати, где едва помещались двое, царил покой. Тяжёлый, выстраданный, но — покой. Кай улыбнулся в темноту и наконец позволил себе уснуть. Зная, что завтра утром, когда он откроет глаза, Коул будет рядом. И это знание было важнее всех побед, всех трофеев и всех доказательств силы, которые он когда-либо хотел получить. Всё будет так. Теперь — всегда.