...
11 марта 2026 г., 09:38
Кэмпбелл сжимает его талию меж бëдер, выбивая излишне рваный, отчаянный хрип. Меткий толчок на мгновение лишает ориентиров: голова опрокидывается на подушки с мерзким скрипом кровати, пальцы уверенно находят крепкие плечи, сжимая, заземляясь. Вымученное желание замедлить темп захлëбывается в изгибе позвоночника, судороге мышц и удушливом стоне. Субедар бы не замедлился, хоть умоляй, хоть плачь. А Нортон до жути скуп на мольбы.
Оборванные ногти оставляют красные линии непосредственно возле артерии. Инстинкт самозащиты срабатывает вяло: наëмник отпихивает руку вполсилы, но стоит ей потянуться вновь, — прикусывает пару наглых фаланг не глядя, очерчивая мнимые границы, о коих не может быть и речи, однако он делал вид.
— Угомонись, — хватает под колено, заставляя прогнуть топорную шахтëрскую спину с тихим охом. Старатель недолюбливал позы слишком открытые, уязвимые, но вопреки самому себе сопротивляться и не думал, лишь тихо шипел при первых движениях под новым неудобным углом. Широкая рука скользнула под талию, поддерживая в более устойчивой позиции; Субедар думает, что откупится этим, пока Кэмпбелл пускает слюни на мысли о заслуженном массаже после, в качестве компенсации за неудобства.
По бедру течëт. Предполагаемое тепло на липкой потной коже нежданно оказывается не теплом вовсе, а натуральным жаром. Бинты остались отброшены далеко в сторону, за так называемой ненужностью, а рана продолжала кровоточить, пачкая серые простыни и разгорячëнное тело под. Нортону не жаль, когда он пальцем собирает капли крови под чужим ребром, слыша нечаянное ругательство, — ублюдок сам решил поставить гордость выше смысла, отбиваясь от всех попыток помочь и заваливая на спину в ответ. Пусть мучается. Старателя всегда бесила эта тупая, необоснованная упëртость. Возможно, поскольку он сам был таким же.
— Сильно больно, м? — в голосе нет ни грамма беспокойства, он не считает нужным даже притвориться. Ногти слегка вдавливаются в свежую плоть, поверх едва свернувшихся капель; на губах застывает кривоватый изгиб. Наиб вздрагивает всем телом, строя вымученную гримасу из сведëнных бровей и сжатой челюсти, прежде чем резко толкнуться тазом вперëд до писка под собой, ускорив темп так, что чужая рука беспорядочно заскользила по рваным тканям, безбожно мараясь в крови по самые костяшки. Боль вспыхивает ярко, вызывая нервное сокращение мышц; теряясь в извращëнной какофонии звуков меж грязных фраз и ругательств. И как же это, блять, заводит.
Лодыжки оплетают крепкий торс, пятки давят вниз невозможно сильно. Больше, глубже, ещë-ещë-ещë. Он запрокидывает голову, забываясь в дымке грядущего освобождения. Собственное напряжëнное после матча тело дрожит, точно в предсмертной агонии. Нортон подносит измазанные алым пальцы ко рту, вылизывая с добротным причмокиванием; преувеличенные стоны скользят меж громкими вздохами, мешаясь с чужими.
Он часто тешил себя мыслью о схожести, о якоре в океане непонимающих; только вот Наиб другой. Наиб не ненавидит весь мир и не действует вопреки, всем назло, из невыносимого чувства несправедливости, жалости к себе и ненависти ко всему, что однажды отвергло. Наиб движется благодаря собственной мотивации, шахтëрскому уму неведомой. И это..– Нортон давится воздухом, когда на плечо падает несдержанный укус, предвещавший кульминацию, – это чертовски пугает.
***
Он бы соврал, скажи хоть раз, что не любил это делать. Сам процесс казался уже механическим, в нынешних реалиях вовсе рутинным, пускай и опыт его в основном ограничивался собственными искалеченными конечностями, ибо гордый наëмник себя трогать не давал. Ну или давал катастрофически редко. Грозное лицо под ним становилось ещë забористей, пока его обладатель изламывал брови и поджимал губы в молчаливом упрямстве. Кэмпбелл надавил чуть сильнее, пускай нужды в этом не было вовсе, за исключением бесстыдного в своей искренности желания насолить, точно в отместку. — Тц, — пальцы в ответ впиваются в оголëнное бедро сильнее, вынуждая поëрзать, но вырывая из старателя разве что хитрый довольный хмык. Наконец грубая марля отнимается от самой раны с противной медлительностью; единичные влажные ворсинки цепляются за плоть, не желая отпускать. Останавливать кровотечение вновь не пришлось бы вовсе, не суй минутами ранее кое-кто свои пальцы куда не надо, но Нортон того не стыдился: ему было можно. По крайней мере так он решил сам. Приготовленная заранее бутылочка обнаруживается неосмотрительно оставленной на краю тумбочки, отчего он тянется через всю кровать, упрямо желая при этом сохранить тесный контакт и усидеть на чужих бëдрах. Наиб не инициирует никаких телодвижений, лениво оглядывая голое изогнувшееся тело над. Не то чтобы Кэмпбелл обладал особой грацией, коей можно было восхищаться; скорее казался угловатым, неказистым в своей остроте и проступающей болезненности, выраженной в чëткой линии ключиц и краях рëбер меж жилистых мышц. Как бы ни было глупо, в поместье его всë же кормили лучше, чем когда-либо до, но паршивые привычки давали о себе знать ещë долго: часто тот таскал еды про запас, как какой-то хомяк, или насыщался лишь с половины нормальной порции, после жалуясь на вечную слабость в теле, упорно не видя корня проблемы; хотя, на чистоту, корней было действительно много. Субедар не устраивался в няньки, — или уверял в этом себя самого, — но произошло оно как-то невольно, и вот уже сейчас хватает одного красноречивого взгляда, чтобы Нортон быстро опустошил тарелку до блеска, едва подавившись. Такими темпами массы с момента прибытия он всë же поднабрал, однако по солдатским меркам едва ли этот результат мог назваться удовлетворительным. Наиб хмыкает себе под нос, пользуясь уязвимым моментом, пока несчастный всë ещë копошится; мозолистые пальцы заинтересованно обводят бок, ака намëк на талию, скользят по поджарому прессу, прослеживая края шрама и заставляя кожу покрываться мурашками от легкой щекотки. Неудовлетворительно с точки зрения банального здоровья, но.. странно привлекательно со стороны эстетического удовольствия. Был какой-то своеобразный шарм в том, как эта грязно-бледноватая кожа легко предавалась синякам от малейших сжатий; как горло шахтëра не выдерживало никакого раздражения, отвечая кашлем; как его абсурдно высокий рост и широкоплечесть не играли роли, стоило делу дойти до реального противостояния. Кэмпбелла хотелось жалеть, прижимать к себе и удерживать ровно до того момента, как он мазал кулаком в рыло или открывал свой блядский рот. — Не ëрзай, сам же этого хотел, — перекись першила на ране, вымывая грязь и последнее его самообладание. Вблизи всë казалось ещë хуже. Субедар сжимал челюсти, не предавая особого значения моменту. В отличие от самого Нортона, — попëрся в самое пекло, а кто просил? Как обычно, никто не просит, а он лезет, — сводит брови, той же марлей подтирая излишки вспененной жидкости. У наëмника всë тело в шрамах: колотых, резаных, парочка пулевых. Нортон находит их привлекательными, сексуальными, если уж откровенно, но это лишь потому что момента их получения ему лицезреть не довелось. Порой рассудительный солдат, — дезертир, — ведëт себя как самонадеянный идиот, точно намеренно влезая в самое сердце кровавой бани, под действием идиотского адреаналина. Казалось, будто тот ловит кайф от хождения по острию ножа; возможно просто хочет позлить. Последнее, к слову, получалось с удивительным успехом, даже если не так уж и часто старатель демонстрировал недовольство через слова. Подложив кусок марли, грубые руки принялись обматывать всë это дело бинтом через грудь, изредка задевая неосторожным касанием прочие боевые заслуги. — Это называется стратегия, — хрипит Субедар лениво, едва морщась от излишне резкого натяжения, привставая для удобства, — я отлично тянул время. — "Отлично"? — пальцы скользнули к ссадине на плече, увесисто надавив; следом прочертили кучу мелких порезов и гематом разной степени давности, намеренно царапая оные короткими ногтями, — Отлично, — сквозь зубы. Наëмник выдыхает терпеливо, не удостаивая чужие выпады хоть сколько-то должной реакцией. Тупая боль маячила раздражающим фоном, нарастая по мере того, насколько туго завязывались бинты. — Ты так усердничал, пока я бегал, — он намеренно держит паузу, придерживая рвущееся наружу довольство при себе. Чужие пальцы замирают над, — сколько раз шандарахнул еë о стену? Четыре? — шрамы на уголках губ растягиваются, стоит тем поползти вверх. Нортон делает нервный вдох — первый за несколько мучительных секунд, едва замечая предупредительное смещение веса под собой, — Ты молодец. Субедар звучит так искренне и самодовольно, что старатель начинает жалеть о каждой шальной пуле, однажды не ставшей для ублюдка фатальной; на деле такие мысли преследовали его поразительно часто, вопреки кричащим об обратном действиям. Вопреки всему тому образу, что он успел выстроить за то время. — Заткнись нахуй. Широкая ладонь накрывает затылок и часть шеи. Кэмпбелла прикосновение жжëт на уровне молекулярном; собственные руки упираются во что придëтся, надавливая безмерно сильно, но Наиб неумолимо тянет вниз, не оставляя шансов, игнорируя каждую попытку. Глупый стук лба о челюсть, прежде чем Нортон умещается возле чужого виска, практически полностью навалившись. Уши постыдно горят, то ли от нежданной похвалы, то ли от факта близости не интимной, а иной. Руки жадно сжимают всë, до чего способны дотянуться. Сладкая досада першит в горле. Заметил. Урод заметил его идиотскую попытку помочь. Передышка длится максимум с полминуты; ладонью он накрывает Субедарову шею, сжимая с чувством, до тихого несопротивляющегося хрипа и рефлекторного вздрога — чистый наëмнический инстинкт. Расценив реакцию как удовлетворительную, Кэмпбелл выдыхает и беспрепятственно привстаëт, опираясь о чужое плечо. — Массаж. Ты обещал. Наиб нихрена не обещал, но рука сама тянется подмять шахтëра под себя. ... — Нхх.. Пальцы сжимаются на чужом бедре без лишней мысли; личного спокойствия ради. Предплечье давит возле позвонков. Разогрев он ещë как-то пережил, но это откровенное варваство было на другом уровне. Не то чтобы у него было много насмотренности, но порой Кэмпбелл довольно смело сомневался в чужой компетентности, особенно когда наглая туша наваливалась на его несчастную спину всем весом- — Аккуратнее, — слово звучит как оскорбление, выходит меж зубов со сдавленным стоном: крепкий локоть чëтко впивается в зажим. Он откровенно дëргается, пытаясь пнуть Наиба голенью, но тот лишь смещает бëдра поудобнее. — Здесь? — большие пальцы жмут в поясницу, выгибая дугой. Ответа не требуется. Нортон оперативно утыкается мордой в подушку, давя собственные возмущения, когда сухие руки приступают к уничтожению его трижды переломанного поясничного отдела. Он, конечно, уже привык к тому, что Субедаровский чисто армейский массаж это дело не самое приятное, однако результат того стоил, — иначе бы и не просил. Ясный взгляд пересекал всю спину, задерживаясь на нервных плечах, пока руки делали своë дело. Силы тот не жалел, когда надо вовсе перемещал вес тела так, что казалось скоро из матраса повыскакивают пружины и вспорят чьë-нибудь вполне конкретное брюхо. Утром точно будут синяки. Методично растирает кожу ребром ладони, успокаивая невольную дрожь, прежде чем предательски защипнуть, проходясь таким образом снизу доверху дважды. Нортон стискивает челюсти; скоро, наверное, доберëтся до перьев в подушке. С поясницей было проще, промять там насухую трудностей не вызывало, но поднимаясь выше, особенно у плеч, начинались проблемы. Уверенные солдатские ладони, видавшие виды, позорно робели, заступая за кривую черту бугристой кожи. Обгоревшая клякса, степень на вид третья, без полного вымирания, ничего страшного, перетерпит. Но это же Кэмпбелл. Мысль звучала как стоп-кран, коих в его жизни вообще было немного. По-хорошему можно было и не трогать: шрам залезал лишь на плечевые мышцы, левую лопатку и чуть ниже на талию; следовательно основной работе не мешал. Однако упрямство брало своë. Если обугленную кожу не растягивать, а сдавливать, то травмы минимальны. Возможно стоило просто найти где-нибудь масло или даже крем, однако думать об этом уже поздновато. Да и этот начнëт ворчать. Круговыми движениями очерчивает позвонки костяшками, задевая редкие родинки; ведëт вдоль, ритмично растирая вверх-вниз, выбивая долгий выдох. Старатель оказывается опрометчиво расслаблен, когда ладони наконец накрывают низ трапециевидных мышц, приступая надавливать широкими дугами к плечам. С левой стороны чувствуется вынужденная осторожность; Нортон уводит руки перед собой, утыкаясь лбом в предплечья. Обычно во время процесса он чувствовал себя раздавленно и устало, но в этот раз неимоверно было желание вывернуться и отправить Наиба мордой в простыни, оставить пару слюнявых отметок на теле или отвесить смачную пощëчину без особой на то причины, а не лежать и кряхтеть под силой грубых рук, о которых сам и просил. Однако реальность обгоняла его революционные мысли. Попытки уползти начинаются скоро: ладони добираются до стыка плеча и шеи, сжимая; проводя по зажатым мышцам с откровенным садизмом. Нортон бормочет что-то между проклятьем и просьбой; Наиб накрывает его затылок рукой, плавно утыкая поглубже в подушку, давя стон. Субедар мнëт его уже не первый раз, но мышцы напряжены так, словно к ним не прикасались годами. Хотя это нисколько не удивляло, — массажи были нерегулярные и чисто технические, чтобы разобраться с проблемой на месте, не затрагивая корня. В идеале стоило пройти целый курс, но Кэмпбелл живëт по принципам минимальной заботы о себе, а Наиб уважает неоговоренную дистанцию. Последние минут десять старатель лежит мëртвой тушкой, лишь изредка подавая признаки жизни будь то попыткой ударить локтëм или крепкой бранью. Субедар наконец отстраняется повыше, оценивая покрасневший рельеф, лениво поглаживая тазовую кость пальцем. Вся спина была откровенно красной и горячей; теперь он всë же находит работу достаточной. Снисходительно огибает ладонями всю спину в успокаивающем жесте, в завершение проходясь лëгким градом постукиваний. Из размокшего состояния Кэмпбелла вытаскивает надëжная хватка в волосах, с чувством оттягивающая голову назад. — Всë, страдалец. У Нортона темнеет в глазах, стоит чужим губам прижаться к его мочке, обдавая томно жгучим выдохом; благо мгновение тепла длится недолго, спасая от перегрева, но не от зарождающегося чувства. Он с лëгким ужасом распознаёт страшную нужду, запрятанную обычно так глубоко и надолго, что подковырнуть кажется невозможной в самом зародыше задачей. Однако в противном случае спасения от неë нет.***
Жмëтся щекой тихо, но удивительно крепко, в голодной тактильной агонии; безмолвной надежде провалиться сквозь, засесть внутри и забыть о существовании вне. Ноги нелепо елозят по простыням, неряшливо имитируя попытку подтянуться повыше; движения ленивы настолько, что Субедар, кажется, на мгновение закатывает глаза и чуть морщится при контакте с только-только залатанной раной, но помогать не спешит, лишь смеряя тëмную макушку тяжëлым взглядом. Кончик носа задевает чужую ключицу, прежде чем наконец удачно умоститься где-то в плече. Широкий выдох слетает с губ, Нортон коротко мычит, довольно оценивая позицию. Тепло и тихо, а главное не видно того сурового лица, что могло посеять крупицы сомнений. Рука скользит куда-то под твëрдую шею, вторая неподвижно лежит рядом. Он наконец замирает, согнув ногу, лишь бы охватить большую площадь под собой. Наиб чувствует против себя дрожь почти утробную, как от холода, но оно было что-то иное, что-то жадное. Что-то, о чëм не говорят вслух. Инициатива перехвачена: мозолистые пальцы ведут линию от самого основания шеи, по ребристым позвонкам до копчика, пользуясь уязвимой наготой измождëнного массажем тела. Кэмпбелл гнëтся дугой, прижимается плотнее, испуская меж зубов тихое шипение, лишëнное протеста как такового. Наибу нравится это болезненное тело. Нравится щупать до мурашек, мять до синяков, гладить до непозволительной дрожи. Шахтëр, сам по себе ожидающий удара, беспомощно сдаëтся такой обыденной глупости, как нежность, наивно принимая любое некалечащее касание за оную. Дыхание сбивается: дело рук то ли момента, то ли доверчивой тяжести над. Впрочем, его не волнуют неудобства. Язык скользит по твëрдому плечу, жаркий воздух щекочет ухо; Наиб только с ним позволяет себе девственно кроткие стоны и задушенные вздохи, что легко было спутать с хрипом раненной твари. Закономерно скоро зубы находят разгорячëнную кожу, прикусывая будто застенчиво, но упорно; его тяжëлая рука наконец поднимается, шириной своей обхватывая шрамированное бедро и подтягивая повыше, не забыв излишне сжать, чтоб неповадно. Нортон ëжится почти в клубок, неохотно разжимая челюсти и оставляя на свежей отметине мимолëтный отпечаток губ. В такие моменты хотелось проклинать генетику и высокий рост, что был так кстати в любой другой ситуации, хоть на грамм отличной от этой. Веки неумолимо накрывают собой взор, ëрзанья сводятся к минимуму. Тепло просачивается в самую его суть, глубже жалящих всполохов пламени и острых граней камней. Наверное, это — самое близкое в его шахтëрской жизни к тому, что другие зовут спокойствием. ... Кэмпбелл не считает, сколько проходит времени, прежде чем груда под ним движется. Тихое мычание с привкусом уязвимо сонного недовольства звучит аккурат перед тем, как ладонь его, точно пробираясь сквозь тянучую, вязкую смолу, до жути медленно накрывает чужое лицо во вредной просьбе. Это похоже на карающую неизбежность утреннего подъëма, минуты до которого никогда не хочется высчитывать, лишь бы не оскорблять момент блаженства. Пальцы скользят ниже, цепляются за основание шеи, без силы, но в попытке сохранить касание на подольше; тепло на бедре спадает. Он никогда не говорит, что не хочет оставаться один. Наиб всегда оставляет. Одеяло накрывает его плечи; Нортон попытку мнимой заботы не ценит и верит, что имеет на это полное право. Субедар же не задерживается дольше положенного: найденная по углам одежда заползает на руки, секундной позже обволакивая коренастое тело. Волосы остаются ниспадать на плечи, так как резинку в очередной раз найти не представляется возможным; он уже давно подозревает, что это не случайность. Нортон смотрит в стену, не утруждая себя видом. Они никогда не спали вместе и почему-то это ни разу не выносилось на обсуждение. Дверь прикрывается дольше обычного, точно фигура застревает по неведомой причине на лишний миг; кажется он задерживает дыхание. Скрип ботинок и характерный щелчок ручки звучат запоздало, отрезая полоску тусклого света излишне неуверенно. Меж губ проскальзывает долгий выдох.
