Резервная копия

Служебное авто двигалось по пустынному шоссе и держалось направления жилых кварталов. Проезжая мимо патрулей, персонаж у руля не прикидывался законопослушным: сдавливал педаль газа и даже единожды салютовал гидровцу, выхаживающему по обочине с полуавтоматическим ружьем. Питеру подумалось, что Тридцать первый знатно перебрал с алкоголем, а то и вовсе приложился головой, раз нарочно привлекает внимание. Его поведение было слишком рискованным, чтобы поддаться оправданию. — На ладони у врага куда безопаснее, чем за спиной, — NPC лениво посмотрел в зеркало бокового вида: ни намека на преследование. — Знаю я их узколобые методики. На учениях говорят обращать внимание только на шелковых. Все же вокруг — крысы шуганые, сечешь? На это и расчет. Либо Уинстон окончательно распрощался с рассудком, либо неожиданно раскрыл свою стратегическую жилу. Его глаза больше не выискивали бутылку джина, пальцы не отбивали по рулю неизвестные ритмы. Даже он, вечно энергичный болван, сейчас боролся с наваждением усталости: подпер подбородок ладонью и попеременно хмурился, будто от головной боли. Паркер все норовил спросить о его самочувствии, но раз за разом не решался раскрыть рот. Неловко и рискованно. Он опасался нарушить личные границы. Куда более личные, нежели физическая оболочка. «Я проникся к вымышленному человеку? Это говорит о…моем одиночестве? Или характер этого дегенерата правда, ну…неплох?» — вновь ни одного ответа на тысячи вопросов, но главное в другом. Если напарник не ломался и выдерживал наплыв информации о настоящем мире, то это уже считалось небольшой победой. Возможно, даже доказательством скрытого потенциала искусственного интеллекта к человечности. Карен, например, никогда не грузилась фактами о своем происхождении. Но что до Уинстона? Казалось, его эмоциональный спектр выкручен на все сто, а то и двести процентов шкалы настроек. Питер опасался вообразить, каково это — внезапно обнаружить себя частью компьютерного вымысла. Он принадлежит миру по другую сторону так называемого «стекла» и должен радоваться своей настоящей, никем не прописанной жизни. По-хорошему, должен. В искусственной, якобы плохой реальности жив дядя Бен. В распоряжении есть деньги, статус, завидное имущество и прямая возможность свергнуть деспотичную власть. Как ни странно, за прошедшие сутки количество преимуществ стало значительно перевешивать недостатки: «Не так уж и плохо быть Селекционером. Исправить там, поправить сям…и вполне терпимо. Запросто продержусь эти пятнадцать часов. Делов-то?» Прижавшись щекой к холодному оконному стеклу, он предпочел молчать вплоть до окончания поездки. Паркеру, как и персонажу на водительском месте, не хотелось рушить смиренную тишину. Сам Уинстон чувствовал себя паршиво, и это очевидно. Он не раскрыл бы правду о своем состоянии, сколько ни спрашивай напрямую. Довольно сильная, если вдуматься, черта характера, которую они разделяли. Это аномальное взаимопонимание сквозило не столько в шумных диалогах, сколько в молчании. Питер видел высшее проявление такта в усмотрении момента, когда говорить стоит, а когда — нет. Судя по всему, ее видел и напарник, решивший погрузиться в свои мысли. Если, конечно, они у него вообще существовали. Дорога до незнакомого дома заняла около сорока минут. «Так долго, потому что локация прогружается?» — в мыслях шутил Питер, без былого интереса рассматривая местные постройки. Они находились вдали от центра, посреди хоть и жилого, но не благополучного контингентом квартала. Спустя несколько улиц жилой застройки черное авто затормозило у двухэтажного дома. Вот он-то был самым обычным и чем-то напоминал настоящее пристанище Паркера за пределами Фреймворка.

Интересно, а эти «пределы» все еще существуют?

Долгое пребывание внутри симуляции отвратительно влияло на разум, вынуждая усомниться в трезвости рассудка. Его посещали вязкие мысли о том, что воспоминания о паучьем являются красочной проекцией шизофрении или, чего хуже, следствием психотропных лекарств. «Конечно, нет. Я устал воспринимать это место за игру…И вообще, просто устал. Мне надо выспаться,» — изможденно заключил Питер, выбираясь на улицу и вышагивая нетвердой походкой. Оказывается, обычное человеческое тело плохо переносит последствия драки. Ноет в несколько раз сильнее, мешает головокружением. Наверняка из-за сотрясения, полученного ударом пистолета. Он беглым взглядом осмотрел территорию дома, не заметив ничего особенного: газон, который не мешало бы выкосить, и асфальтированная дорожка до ветхого крыльца. Сама постройка была выполнена из типичного для Шатов дерева, выкрашенного в светло-бежевый. Крышу покрывала темно-коричневая черепица, сверху нее торчал столбик кирпичного дымохода. Ни в одном из окон света не прослеживалось, а значит, самобытный Уинстон жил в гордом одиночестве. — Погнали. Подлатать тебя надо, — как раз окликнул тот, раскрывая входную дверь связкой ключей. На ней болтался неуместно яркий брелок с человечком лего. — Добро пожаловать! Располагайся, чувствуй себя как дома, короче…Не часто у меня гости бывают. Срач игнорируем. — Тянет на пять звезд, — надо же поддержать разговор приличия ради. — Не морочь голову. До бардака в моем доме тебе далеко. Потолочные лампы вспыхнули неярким теплым светом. Мизерные надежды увидеть прибранное жилье не оправдались, что забавно, еще с порога. У двери валялись пакеты из-под мексиканской доставки, которые забыли выкинуть. На крючках прихожей висели кожаная куртка и ветровка под стилистику девяностых, украшенная красными лампасами. На полке громоздилась уйма солнечных очков: от самых обычных до неприлично ярких, выполненных в причудливой форме. Ниже, рядом со стойкой для обуви, стояли мягкие тапки в форме известного Красного Элмо, маппета с Улицы Сезам. Одним словом, хаос. Питер порядком изумился, хоть и не имел возражений против «несерьезных» вещей в доме взрослого человека. Мог бы и догадаться об инфантильном характере, вспомнив отсылки NPC к поп-культуре. И почему, все-таки, ему достался попутчик с этой придурковатой солянкой характеристик? Что-то кармическое? Беглым взглядом этот дом в разы больше напоминал «живой», нежели его собственный, где произошла встреча с дядей Беном. Тут можно было задержаться, выдохнуть на несколько часов. Еще и пахло приятно, в воздухе витали ноты еловых деревьев. В груди вдруг кольнуло неприятно и резко — это неуместная зависть. Питер даже в настоящем мире не имел места, где может почувствовать себя дома. — Ванная прямо по коридору и налево. Аптечку в тумбочке отроешь, там все нужное, — подсказал агент, открепляя нашивку Гидры со своего плеча. Бесполезный атрибут бессердечно полетел в мусорный пакет. — Сам управишься? — Спрашиваешь главного-преглавного гидровского врача, который спит в обнимку с медикаментами? — Паркер вежливо мотнул головой, отказываясь от помощи. — Справлюсь, мне не впервой. Следуя к ванной комнате, он чувствовал изучающий взгляд, остро прожигающий спину. Недоверие? Интерес? Не иначе, как дополнительная причина разобраться с травмами собственноручно. Питер закрылся на замок, вжался лопатками в жесткое дерево двери и шумно выдохнул. Его губы дрогнули в неуверенной, почти страдальческой улыбке. Все-таки выбрался. Выжил в заведомо проигрышной операции и даже добыл кристаллы чертового терригена. Почти феерия, если игнорировать факт надвигающейся бури — финального этапа в победе над Аидой. Настроение поднял проблеск гордости за выживание без поблажек-способностей: «Не такой уж и неудачник, получается? Хотя…от ускоренной регенерации я бы не отказался». Устроившись перед зеркалом, он уставшими движениями смыл с лица запекшуюся кровь. Вода стремительно окрасилась в противный блекло-коричневый, по рецепторам ударил запах железа. Аптечка нашлась быстро, среди хаотичного беспорядка небольшой тумбы. В первую очередь Питер схватился за пачку обезболивающих таблеток и жадно, не запивая, проглотил три больших пилюли. Он получше многих знал о том, насколько чревата смесь подобных лекарств с алкоголем, но какая вообще разница? От рождения его организму достался низкий болевой порог, и это было невыносимо: тряслись плечи, кружило голову, выворачивало желудок. Ему требовалось послабление. Да и беречь нынешнее тело, если вдуматься, не имело никакого смысла. Инструкция лекарств твердила, что их действие наступит через пятнадцать минут. Коротая мучительное ожидание, пришлось взяться за свежие травмы: сначала обработка разбитой губы, потом глубокого рассечения у виска. Глотая жгучую боль при закреплении воспаленной кожи, он искренне скучал по паучьему гену. Сымпровизированный компресс, смоченный ледяной водой, почти не успокаивал отек ушибленной скулы. Расплывчатые воспоминания не могли определиться, чьих это рук дело — Уинстона, гидровских или сразу всех, вместе взятых. — Не лицо, а праздничная гирлянда… Чтобы не мозолить глаза изможденным внешним видом, он снял очки и оставил их поблизости раковины. Ладно, синяки с ссадинами. Меньше всего ему хотелось видеть алую шею, напоминающую о сломе выдержки. Оно и немудрено, что контрабандисты не пробовали воспринять его всерьез. Еще бы, с таким-то «украшением». Кто же знал, что подобные следы остаются надолго — на выносливом организме от них давно бы не осталось следа. И сколько ни хмурился этому факту, Питер не мог отрицать удовольствия быть обычным. В этом зиждилось нечто особенное, забытое и бесценное. Борясь с сумбуром мыслей, он растерянно оперся на края раковины и огляделся вокруг. Увидел несколько полотенец, склянки уходовых средств, литровые бутылки геля для стирки. Много бутылок. Поблизости стиральной машины громоздился целый ассортимент химии наподобие отбеливателя и хлорки. Странное помешательство на очистительных средствах для беспорядочного, порядком неаккуратного человека. С другой стороны, ничего же криминального. Разве можно ожидать другого в доме боевого агента, зарабатывающего на жизнь насилием? Питер перестал таращиться на аллею химических средств и с усталостью прикрыл глаза. Вот и вернулся тяжелый груз растерянности, свалившийся на плечи. Он понятия не имел, как подойти к разговору с Тридцать первым и стоит ли этим заниматься. Ситуация безрадостная: ненароком перебрали и теперь вынуждены избегать друг друга. «Ну, мы же взрослые люди. Выпили, приглянулись друг другу. Такое…в порядке вещей? Вряд ли он сам захочет об этом вспоминать,» — прервав мысленный штурм, громкий крик едва не заставил его подскочить на месте. Неизвестный звук доносился из глубин дома. Выпрямившись в спине, Паркер напряженно обернулся в сторону запертой двери и вслушался в хаотичную, рваную речь. Она была мужской, но значительно отличалась от сигнатурного тембра Уинстона. Говорил не он, кто-то другой. «До меня добрались слуховые галлюцинации? Что это за…голос?» — его непонимание сменилось нервной, непонимающей улыбкой. Коллекция бытовой химии точно не возглавляла список всех странностей этого дома. Помимо знакомого английского, некто рвал глотку на японском языке и будто бы выходил из себя. Интонация звучала если не агрессивной, то до неприятного истеричной. Перво-наперво услышанное напомнило работающий телевизор, вынудив стушеваться за бесполезный испуг. Затем, растеряв улыбку, Питер прислушался во второй раз: речь звучала живой и точно не могла исходить из динамиков устройства. Не встречалось ему обычных колонок, способных проигрывать настолько реалистичный, объемный звук. — Говорю тебе без хвастовства: это мой лучший меч. Даже если на твоем пути окажется сам Будда, он будет разрублен! — тараторил тот самый голос. На этом моменте к нему вернулись мысли о возникшем сумасшествии, потому что он слышал. В упор слышал высокую речь незнакомого человека, говорящего с помпезным высокомерием. Само высказывание напомнило ему отдаленно знакомые строки, которые уже доводилось слышать. Вот только где и когда — сколько ни пытался, понять не мог. Он растерянно выглянул из ванной комнаты и увидел тусклый свет, тонкой полосой исходящий из гостиной: «Так у него в доме кто-то есть? И этот кто-то…безумно странный». Тревогу подстегнули втрое помноженные опасения. Перестал волновать собственный вид, головной боли как не бывало. Следуя вдоль темного коридора, Паркер старался контролировать каждый шаг, чтобы не обнаружить свое присутствие раньше времени. Уинстон, конечно, был далек от прилежного воспитания, но мог бы и додуматься рассказать о своих соседях. Почему промолчал? Есть что скрывать? Вполне возможно. Гость же понятия не имел, в чьем доме очутился. У него имелись все шансы напороться на психа, полоумного, религиозного фанатика — кого угодно. Подозрения об этом укоренились, когда из гостиной донесся следующий крик. На сей раз более высокий, наполненный истерией и открытой угрозой: — Кому посчастливилось выжить, уносите ноги! Но не уносите ноги, которые я отрубил! Они теперь мои! Выбор, прямо скажем, невелик. Либо действительно давать деру, как требовал странный многоголосый человек, либо смело шагать в комнату. Питер однозначно чего-то не понимал и искренне верил, что ситуация — чистой воды недоразумение. Раздутое, глупое и все еще подозрительное. Имейся с организмом паучий слух, способный различать сердцебиение, и он бы мигом раскрыл количество людей в доме. Но в теле обычного человека ему пришлось опираться исключительно на себя и не слишком полезную интуицию. Она подсказала шагнуть вперед и слепо взмолиться, что хорошее впечатление о напарнике не обернется боком. — Что здесь происходит…? — вылупив темно-зеленые глаза, он возник в просторной гостиной, освещенной новогодней елкой и несколькими торшерами. Обстановка комнаты сильно разнилась с нынешним сезоном. Вообще-то, за окном вовсю цвела теплая весна, успевшая позеленить местную растительность. Новогодняя елка была либо оригинальным «дизайнерским» решением, либо следствием лени убрать рождественскую атрибутику. Судя по осыпавшимся еловым иглам, несчастное дерево стояло здесь далеко не первый год. — Че? — невозмутимость Уинстона сменилась карикатурным испугом. — Пугать-то зачем?! Дернувшись, тот выпустил из рук небольшую миску, доверху наполненную сухой смесью. Мелкие гранулы, плохо различимые в свете гирлянд, шумно посыпались по полу. Их было не разглядеть из-за забытых в ванной очков — как всегда, не вовремя. Они оба замерли на расстоянии пары метров, разделяя взаимную растерянность: глядели с тихим беспричинным возмущением, не понимая претензии друг друга. Снова несостыковка, поскольку, кроме них двоих, в комнате никого не было.

Но что-то ведь не так.

Питер осмотрительно прервал зрительный контакт, чтобы осмотреть телевизор и установленные рядом колонки. Быстро сообразил, что все устройства отключены. Взывая хотя бы к обычной человеческой интуиции, он не чувствовал никого и ничего, кроме зудящей неловкости. Исследуя комнату, обернулся на сорок пять градусов и едва не поперхнулся воздухом. Честно сказать, он куда меньше удивился бы складу оружия или проживающим здесь сумасшедшим. Источник многоголосой ругани находился на расстоянии двух метров и был последней вещью, которую ожидаешь увидеть в доме служивого человека. Точнее, и не вещью вовсе. — А теперь, сукины ублюдки, если вам есть что добавить, то самое время сказать об этом! — чеканил тропический попугай, суетливо скачущий от одного края клетки к другому. — Сукины ублюдки! Сукины дети! — Да закрой свой клюв, блять! Достал меня! — срываясь на крик, Уинстон снова наполнил кормушку и установил ее внутрь клетки. Птица капризно бушевала, покачивала головой и издавала звуки наподобие щелчков. — Обязательно меня конченным выставлять?! При наблюдении за странной картиной в голове Питера наконец перемкнуло — вспомнил, где давным-давно слышал фразы, которые тараторил попугай. Да это же из «Убить Билла», знаменитого двухсерийного фильма. Вряд ли птицы отличаются предпочтениями в кинематографе, но этот выбор был однозначно специфическим. Неугомонный пернатый наконец смолк, спикировал к бортику кормушки и с головой зарылся в разноцветные семечки, как если бы прыгал в бассейн. Его оперение было ярко-желтым, а клюв насыщенно-красным, с крючковатым концом. Окрас вокруг шеи отличался черным: аккуратная, тонкая полоса образовывала у основания головы узор, напоминающий кольцо. Такая порода носит название «ожереловые» из-за ассоциации с украшением на шее. Хотя Питеру — он сам изумился такой ассоциации — окрас оперения куда больше напомнил ошейник, нежели изысканное ожерелье. Уж больно не аристократично вело себя это животное. Отрыв среди корма кусок сушеного яблока, птица выпрямила голову. Забавная: схватилась за лакомство одной лапой и принялась отрывать сладкую мякоть, тараща круглые глазища в разные стороны. Совсем черные и беспроглядные, как пара бисерин. Пуговки выпущенных глаз смотрели пристально и с бурлящим интересом, словно их обладатель в самом деле что-то соображал. Хотя это навряд ли. Наука твердит о высоких когнитивных способностях пернатых, но не настолько же. — А я не знал, что ты у нас…по птицам фанатеешь, — Питер выдавил из себя улыбку, извиняясь за недопонимание. Он на пробу подошел к просторной клетке, чтобы разглядеть необычного питомца. — Разве эта порода не живет парами? Ему не одиноко? — Я и не фанатею! Они случайно мне достались. Предыдущий хозяин дома хотел в магазин сдать, — Уинстон объяснялся неловко и сухо, будто в любви к животным крылось нечто постыдное. — Не-е-е, он это…с самого начала дурной. В детстве насмотрелся в зеркало и тип с ума сошел. А пара его, как бы сказать…скорчилась. — Скорчилась? — Ну-у-у…теперь ты подумаешь, что я жестоко обращаюсь с животными! А я вообще ангел воплоти, если еще не заметил. Стычка между ними произошла. Не самая позитивная история для рассказа, — агент сложил руки на груди и с некоторой тоской посмотрел на трапезничающего попугая. — По-моему, этот тип только рад. Никогда не любил едой делиться. Сам глянь! Повезло еще, что в каннибалы не заделался. На персональный взгляд Паркера, желтый попугай плохо смахивал на исчадие ада, коим его описывали. С другой стороны, в этом создании действительно было что-то странное.

Что-то не так, прямо как в Тридцать первом.

И агент не ошибся, сказав «они мне достались» вместо «он». Рядом с клеткой ожерелового попугая стояла еще одна, раза эдак в два больше. Внутри, посередине массивной деревянной жерды, дремала птица более крупного размера. Ее породу удалось раскусить сразу — какаду с идеально белым оперением. Создание медленно выпрямилось из сна, несколько раз махнуло крыльями и прищурилось. Причем с таким человечным взглядом, будто бы выказывало недоверие. Этот питомец изумил куда сильнее предыдущего: работая в сфере науки, даже Питер нечасто сталкивался с редкими видами попугаев. Ему стало не по себе от мысли, что предыдущий хозяин хотел избавиться от столь благородных животных. На сей раз улыбка просияла искренностью. Выходит, их нынешний владелец отличался добрым сердцем, которое умело скрывал. Уследить за тропическими животными, как-никак, задача не из простых. Даже странно, что вечно пропадающий на работе человек решился взяться за эту ответственность. — Я похожих только в зоопарках видел, — он любопытно следил за тем, как сутулился злющий с виду какаду. Птица предпочла ежиться внутри клетки, несмотря на раскрытую дверцу. — Этого тоже научил цитировать «Убить Билла»? — Я научил? Они сами это делают! — снова вспылил Уинстон, в сердцах доказывая свою непричастность. — Смотрел обе части по кругу, и они как-то…сами запомнили? Оправдывался он с видом человека, который ни черта не смыслит в уходе за редкими видами. Да и не был он похож на специалиста в зоологии, в конце концов. Несмотря на это, птицы выглядели физически здоровыми, а их психические повадки наверняка ложились на совесть предыдущего хозяина. И все равно, странно. — Однажды придурки так громко спорили, что соседи вызвали полицию, — продолжил агент с развеселым видом. — Подумали, что здесь кого-то убивают. А мне-то чем карту крыть? Оправдание: «У меня говорящий попугай,» — это неоригинальное маньячное туше. — Это он! Он это! Пучеглазый! — желтая птица сорвалась с места и принялась бешено носиться по углам клетки, привлекая внимание. — Он, он! Беспроглядно черные глаза едва ли не лезли из орбит, пока попугай, пощелкивая клювом, тараторил очередную несуразицу. Второй из питомцев, белого оперения, лишь косился на собрата с подобием раздражения. Его злобный взгляд закончился звонким ударом клюва по металлической решетке, и этот жест напомнил агрессивный призыв замолчать. — Я умываю руки. Понятия не имею, из какого это фильма. Уинстон протянул ожереловому попугаю новый кусок яблока, чтобы задобрить. Несмотря на недовольство, он глядел со строгой любовью, с какой смотрят на разбившего окно ребенка. А для Питера происходящее выглядело редкостным феноменом. В целом, внятной речи можно обучить даже маленькую птицу наподобие волнистого попугая, а вороны так вовсе мастера в подорожании человеку. Да, эти птицы могли обучиться разговорам у предыдущего хозяина, но как оправдать их навыки речи и имитации голоса? Откуда? Какаду продолжал сидеть безмолвно и озирался по сторонам с эмоцией острого презрения. Его кормушка была наполнена до краев, но, в отличие от соседа по клетке, тот не притрагивался к лакомству. Белый попугай только и делал, что тихо хрипел или скрежетал. Птицам свойственно такое поведение перед охотой — натачивают клюв, давая понять о намерении напасть. — А кто третий? — Питер осторожно протянул руку к макушке какаду, украшенной длинными перьями. Несмотря на нелюдимый вид, тот позволил себя дотронуться и с удовольствием закрыл глаза. — Почему с остальными не болтает? Он спрашивал про единственный бесшумный, последний вольер в гостиной. В отличие от остальных, клетка была завешена темной тканью, не пропускающей свет. Если первые две клетки громоздились вверх, для возможности размахнуть крылья, то эта была скорее продолговатой и низкой, около метра в длину. — Третий экспонат лучше не трогать, он…в спячке. Самый злой здесь, поэтому стараемся не провоцировать, — Уинстон покосился на последний вольер с недоверием, словно уже умел негативный опыт с его обитателем. Несмотря на сюрреализм происходящего, в комнате царило странное ощущение дома. С бардаком, причудами, неловким молчанием. Это все еще был дом — маленькая ячейка общества, в которую спонтанно затесался новый участник. Всего на одну ночь, как следствие вынужденного побега от власти. Оттого Питеру снова стало не по себе. В доме чужого человека ему было намного спокойнее, нежели в спальне родного, хоть и ненастоящего дяди Бена. Гадкое чувство растерянности обострилось с вопросом Уинстона, спонтанно поменявшего тему разговора: — Ты сам как, в порядке? Жить будешь? После этих своих кульбитов конченных. — Буду, не смеши, — забота ошпарила его эмоции, и это чувство напомнило кинжал, зияющий между ребер. По возвращении с патрулей настоящему Питеру не от кого услышать беспокойство. — Дай лучше что-нибудь на смену, если не жалко. На мне почему-то нет половины пуговиц. Он аккуратно убрал руку от макушки какаду и оправил воротник более не пригодной для носки рубашки. Вопрос был произнесен, в некоторой степени, от наивного доверия. Паркер действительно обладал бескостным языком и время от времени говорил эдакую глупость, за которую потом расплачивался. Знал же: надо следить за речью, когда имеешь дело с любителем черного юмора. И все равно, прямо как в баре, оступился. В ответ посмотрели на удивление задумчиво. Притом, тяжесть этого взгляда крылась не в жадности и не в наглости неожиданного постояльца, который приглянулся нелюдимым животным. Уинстон сложил руки в карманы тактических брюк, потом оглядел гостя с ног до головы, что-то про себя заключая. А Питер смирно ждал вердикта, каким бы тот ни оказался. В воздухе снова возникло напряжение, напоминающее статическое электричество. И если тому и была причина, то ей являлся болтливый юморист, зазря тянувший интригу: — Да можешь голым походить, че уж. Не вижу проблемы. — Я ждал более оригинальной шутки, — он едва не прикусил язык, мысленно бранясь за свою болтливость. Ведь надо же, с доверием болвана допустить возможность себя подколоть. Да он готов ходить в испорченной рубашке хоть до самого утра, только бы доказать самостоятельность. Упрямство, неприступность, даже вспыльчивость — в нем обострились все не лучшие, обычно глубоко запрятанные качества, поощряющие чужое веселье. С каждой минутой взаимодействия Паркер упускал очевидное: растущую уязвимость перед персонажем этого сломанного мира. — Ну как же легко тебя разозлить! Никак не нарадуюсь! — в качестве извинения бывший гидровец хлопнул его по плечу, предлагая пойти следом. Он направился к лестнице на второй этаж. — Не садист же я. В большинстве времени, но…это уже нюансы! Погнали, найду тебе что-нибудь. Силы Питера, как бы ни пылала его вредность, решили закончиться. Он мог встать в позу, начать строить из себя не пойми кого и отказываться от «милосердия», но больно ли оно нужно? Иногда стоит вести себя проще: без высоких личных границ, непоколебимости и стойкого героизма. Проглотив скандальное настроение, он проследовал за Уинстоном и с каждым шагом чувствовал, как накатывает усталость. В особенности после обработки ран и взбучки нервной системы кое-чьими криками. Малейшее движение давалось в тягость, а взгляд только и делал, что концентрировался на спине агента. Подходя к лестнице на второй этаж, гость положил ладонь на деревянные перила и повернул голову набок. Это действие произошло само по себе, из привычки анализировать незнакомую местность. Он увидел недлинный узкий коридор, застеленный темно-красным ковром с пошарпанным узором, крючковатый торшер и громоздкий комод. Ножка комода была надломана, поэтому деревянная конструкция неказисто кренилась набок. Его верх заваливали блистеры от таблеток, пачки бинтов и стопки измятых бумаг. Поначалу взгляд сцепился с настенными фотографиями в ярких рамках: Уинстон то в компании за выпивкой, то в армейской форме во время службы. Затем внимание сконцентрировалось на неаккуратной кипе бумаг. Посередине верхнего листа красовалось пятно из-под кружки кофе, говорящее о расточительном хранении документов. «По работе, наверное?» — сперва решил он, поднимаясь вверх по лестнице. И тут глаза заметили отдаленно различимую, темно-зеленую печать Гидры. Эту эмблему не перепутаешь даже при всей близорукости. Ниже устрашающего осьминога, под округлым кофейным пятном, были напечатаны обширные таблицы. Какие-то показатели в левом столбце, незаметные издалека цифры в правом — некоторые из них были обведены красными чернилами. Беглым взглядом лист напоминал сводку медицинских анализов. Питер даже пожалел, что не заметил их при подходе к ванной и теперь вынужден ломать голову о содержимом. Внутри спонтанно взбунтовалось беспокойство, нужда разобраться в этих документах. Впервые за все время, проведенное в симуляции, он отчетливо хотел узнать что-то не из потребности — из нехорошего предчувствия об очевидном факте, ускользающем из-под носа. Неохотно переместив взгляд обратно на агента, Паркер достиг верхушки лестницы. Внимание снова сфокусировалось на реальности, предположения пришлось усмирить на неопределенный срок. Все-таки, вынюхивать подробности чужой жизни будет последней наглостью, и лучше бы ему вернуться к расследованию позднее. — Так сколько, говоришь, нам здесь отсиживаться? Я не могу пропустить открытие выхода, — он нарочно вернулся к насущному вопросу, чтобы абстрагироваться от подозрений. — Ну, по прикидке…часов десять. На многое хватит, — напарник замер в потемках второго этажа, поблизости раскрытой двери. Вероятно, она вела в спальню. — В чем дело? Ищешь момент, чтобы сбежать от меня? Уинстон снова посмотрел фирменным многозначным взглядом, плохо различимым из-за плохого освещения. Точеный подбородок красиво выделялся в лунном свете, чьи косые лучи просачивались через темные занавески. Его глаза смотрелись как-никогда темными, с ускользающим проблеском карих радужек. Пытался ли он издеваться, пугая, или проводил своеобразную проверку на прочность — Питер почти не вдумывался. Он не шагнул назад, не отвернулся и не состроил порицающий вид. Знал же, что его проверяют. Ему знакома подобная манера поведения, и это ничто иное, как прощупывание тверди под ногами. «Пытается просечь мою решительность? Оригинально,» — мысли готовились задребезжать от восторга тем, что характер неоднозначного персонажа наконец поддавался анализу. Возможно, все дело в обстановке. Наедине, без фонового шума или потребности сражаться за жизнь. Да и Тридцать первый неплох, тоже приложил свою руку. Он будто нарочно позволил анализировать свое поведение, немного открывшись, чтобы взглянуть на последствия. — Джентельмена из себя строишь? — Питер расслабленно припал к стене и пожал плечами. — Побеги редко сочетаются с моей тактикой, так что…нет. Я пытаюсь посчитать, хватит ли нам времени. Недолгие секунды они смотрели друг на друга в спокойном молчании. Смирение этой тишины являлось полной противоположностью пылающего азарта, сверкающего в глазах. Зрение успело привыкнуть к потемкам коридора и теперь отчетливее наблюдало фигуру напарника: его широкие и отчего-то напряженные плечи, крепкую стойку и мимическое сжатие скул. Несмотря на попытку выглядеть собранным, эти детали выдавали его трещащую по швам выдержку. Он выжидал, словно ночной хищник, по доброй воле дающий возможность от себя сбежать. «Даю последний шанс передумать. У моей выдержки тоже есть пределы,» — намекал образ, подчеркнутый тактической униформой. — Думаю, мы успеем, — посредственно констатировал Паркер, будто в заключение своим мысленным подсчетам. Да, он действительно издевался над чужим ожиданием и делал вид, что обдумывает график на ближайшие сутки. Вряд ли агент на это повелся. Тому подтверждением служила полная хитрости и вызова улыбка. На лице гостя зияло черным по белому: занимается не тайм-менеджментом, а бессовестным изучением внешности. — Хоть тремя заходами, если тебя хватит, — также спокойно и негромко согласился Уинстон, распрощавшись с напряжением в плечах. Они оба помнили обещание вернуться к тому моменту, на котором их прервали. Питер не раз обдумывал эти слова и долгое время считал их скорее помпезным изречением, нежели клятвой. Он придерживался этого мнения в машине, посреди ванной комнаты и даже в гостиной, во время их странного разговора. Глупая позиция из разряда «ничего не происходило» казалась ему единственным выходом — это очередное пакостное заблуждение, навязанное дисциплинированным характером. И как же легко его собранность сошла на нет. Так просто и безвольно, словно никогда не стояла поперек горла за все время сумасшедшей жизни. Наедине с якобы бездушным персонажем герой чувствовал себя прозрачным, отчасти глупым и даже безоружным. Под его пронизывающим взглядом позволял себе человечность с присущими ей пороками и недостатками. Словно подписывая договор с самим Люцифером, надеялся на неразглашение. С чего вдруг волонтер, поневоле встрявший в ловушке, не имеет права вынести что-то приятное из своего положения? А глаза Уинстона, будто бесчестные подстрекатели, безмолвно вопрошали: «Чего ты ждешь?» Срыв — наиболее уместное слово для нарекания последующих событий. Повторяя ситуацию в баре, будто вызубренный сценарий, Питер сделал шаг навстречу и соприкоснулся с линией плеч, которую так долго рассматривал. Одно лишь касание умножило спектр его восхищения: фигурой, образом и характером. Внешность, конечно, было не проигнорировать. Вот только он потерял силы на самообман, заверяющий, что поведение Тридцать первого никак на него не влияет. Остроумие, дерзость, вся пылкость и открытость его поведения, парадоксально смешанная с тайнами — каждая из этих черт подозрительно совпадала с предпочтениями. Они попадала точно в мишень, словно выпущенные профессионалом, отравленные пули. На сей раз поцелуй чувствовался желанным и отнюдь не спонтанным. Каждое движение отзывалось внутренней пульсацией, словно при высокой температуре или в бреду. Все вокруг было ненастоящим: дом, улицы, их собственные тела. Физический же контакт воспринимался настолько остро, словно происходил впервые в жизни. Может быть, это особенность обычного организма? Может, правильный выбор и дань уважения внутреннему «хочу». Питер не понимал, но действительно хотел. Хотел для себя, для льнущего напарника, но не для миллиона горожан, ожидающих его помощи. Спина снова встретилась со стеной. Толчок агента был нетерпеливым и одновременно деликатным, указывая на стремление к обходительности. Да, джентльменом этот персонаж точно не задумывался, но этого и не требовалось. Он уверенно опустил ладони к пояснице бывшего начальства, приподнимая ткань надоевшей темно-красной рубашки. Его поведение представляло собой рваный, непредсказуемый ритм: от вспыльчивого давления на область торса до замедленного скольжения губ по изгибам шеи. — Ты такими же методами пробил себе местечко в руководстве? — сбивчиво спросил Уинстон, впиваясь пальцами в фактурные бедренные кости. — Не думаю, — заметив в провокации острую манеру флирта, Питер ощутил приятную власть над ситуацией. — Разве у меня может быть коварный умысел? Подцепив ткань чужой водолазки, он потянул ее вверх, призывая избавиться от ненужного верха. Увидеть нагое тело наконец хотелось не из сухого научного интереса, а из истинного голода. И заметив эту жадность до зрелищ, Уинстон будто нарочно избавился от вещи слишком привлекательным жестом: теперь лунный свет подчеркивал контуры его натренированного тела, в разных местах украшенного шрамами от сражений. — Сам подумай, — вдумчиво продолжил Паркер, соприкасаясь холодными пальцами с кожей его торса. — Что я поимею от простенькой гидровской пешки? Разве что… Ему было чем крыть карту провокации — своим статусом. Он говорил с выверенным балансом серьезности и сарказма, давая понять, что и сам не верил этим словам. Всего лишь колол в ответ и не собирался оставлять провокацию неотраженной. Прямо как актерская игра, которой ему приходилось заниматься во вражеском логове, но на сей раз с приятным бонусом. Руки как раз улучили возможность вдоволь огладить выступающие мышцы напарника, выдумывающего ответ «на уровне». — Тогда прошу извинить, — спускаясь вдоль позвоночника Питера, его пальцы оставляли зияющие алым полосы. Ноющие следы, от которых пекло кожу, пускали трещины по давно не трезвому рассудку. — Раз кое-кто решил кичиться статусом, то у меня к Селекционеру личные счеты. Напоминало игру внутри игры. Питер давно перестал мучиться мыслями о том, реален ли мир вокруг. При всем желании этим заняться, не смог бы — точно не при всплеске живых эмоций, заставляющих сердце врезаться в грудную клетку. Его удовольствие изрядно тешил один факт: прямо сейчас Уинстон боролся со своими принципами, вынуждая себя видеть простого человека, а не сумасшедшего главу научных исследований Гидры. И как бы сильно ни пытался, его накипевшая за годы ненависть рвалась наружу. Она сквозила в наглых движениях рук, расстегивающих пряжку ремня, в болезненных поцелуях поверх полученных за сегодня ссадин. Агент чувствовал допустимую грань: не задевал серьезных травм вроде рассеченного виска или гематомы на ребрах, но ясно давал понять, что может это сделать. Точно так же действовал Паркер. Он позволял себе обводить неровные, давно зажившие шрамы крепкого тела, но обходил свежеобретенные. Каждая отметина на коже становилась маленькой подсказкой к прошлому. Будь то ножевое ранение, осколочное или выверенное до миллиметра хирургическое. Словно проблеск новой информации о человеке, которого едва знаешь. — Я почти верю твоим байкам об амнезии, — гнул свое Уинстон. — Но ты правда считаешь, что я не поквитаюсь с главой организации, на которую служил столько лет? А второму из них было не до слов. Слух различал тяжелое дыхание, стучащий в ушах пульс, даже звон свалившегося на пол ремня. Что угодно, кроме слов и здравого смысла. Его спина успела собрать столкновение с противоположной стеной, задела угол двери, ведущей в спальню. Сцепив пальцы на затылке напарника, он снова вовлек его в жадный, полный наигранной мести поцелуй. За кроткие секунды измученная линия позвоночника ощутила мягкую кровать, застеленную прохладным постельным бельем. Уинстон навис сверху и непрерывно спешил, как будто у него собирались отнять подаренное возмездие. — Значит, избиение Селекционера удовлетворения не принесло? — улучив момент, Питер ловко пошатнул чужую опору. Круговым движением ноги подтолкнул агента на кровать, а сам навис сверху, крепко сжимая коленями его бедра. — Странные у тебя понятия о расправе. Хотя…мне нетрудно подыграть, если тебе неймется. Ему правда было не трудно. Более того, не менее интересно из-за появившейся привычки следовать роли своей мрачной копии. Единственное, чего он делать не собирался, так это пассивно поддаваться встречной наглости. Если Уинстон посчитал себя правым использовать Паркера для своеобразной формы возмездия, то ему придется приложить немалые усилия. «Ты убедишься, насколько настоящий я превосхожу свою подделку», — твердили плавающие мысли, пока их обладатель строгим взглядом осматривал руки, впивающиеся в его напряженные бедра. Ему понравился проблеск послушания, с которым Тридцать первый не решался спустить руки ниже. Хороший вопрос, кто на самом деле имеет право вести в их изощренном акте возмездия: полный ненависти подчиненный или его начальство, которое посмели взять в заложники? Несмотря на подыгрывание, грань их статуса в рабочей иерархии медленно тлела и больше не представляла былой значимости. Ослабив давление на лежащего под собой персонажа, Питер медленно отстранился назад, пока его азарт поощряли голодные чужие глаза, наблюдавшие за каждым действием с завидной выдержкой. Они смотрели с терпением неверного сотрудника, ожидающего шанс для свержения власти: за снятием белья, раскрытием губ и первым соприкосновением с эрогенной областью. Жадно насыщались замедленными, подбирающими ритм движениями. И за каждой секундой напыщенного терпения крылся таймер — незримый отсчет до переломного момента, когда его стойкости придет конец. Предатель Гидры никогда бы не признал вслух, насколько поражен решимостью, властью и стремлением угодить, что сквозили в этом поведении. Словно под действием анестезии, первое время не решался распустить руки и анализировал свою дозволенность. Питер же не собирался строить из себя бесчеловечного узурпатора. Растеряв всякое чувство стыда, которое могло просачиваться пару минут назад, он отвечал агенту вызывающим, нарочно безотрывным взглядом. Его тело пробирала внутренняя дрожь, спровоцированная возбуждением: каждое движение — новая волна влекущего жара, каждый услышанный стон — поощряющий комплимент. В потемках спальни не было того несносного шума, который мешал в баре. Получалось расслышать тихие выдохи, хруст холодной постели и сбивчивые фразы. Питер не слышал одного — собственных мыслей, пытающихся разъесть совесть за послабление. Он не думал о морали, когда поднимался выше, слушаясь рук пылкого партнера. Не боялся осуждения, когда, поддавшись настойчивости, был вжат спиной в остужающую постель. Ему хватало раскрепощенности, чтобы расслабленно наблюдать за агентом, отошедшим к комоду. Никакого страха, желания «нажать на паузу» или неосведомленности. Все потому, что он не ошибся с выбором: несмотря на хаотичный темперамент, Уинстон прекрасно знал, что делал. Весь его облик, вновь льнувший сверху-вниз, вызывал наивное, совершенно бездумное доверие. Без одежды, на смятой постели, как можно ближе к цифровому, черт бы его побрал, телу. Больше без соблазнительных реплик о рабочей иерархии, с уже не скрываемым интересом к настоящим личностям. Эту перемену в прелюдии, будто прочитав мысли, озвучили наседающим тембром: — Ты же понимаешь, что я бы вел себя иначе с настоящим Селекционером? Распределение позиций в постели произошло интуитивно. Паркер не просто стремился открыть для себя новый опыт — он жаждал доказать свое отличие от того, кем выглядел. Его копия, высокомерная и полная безразличия, никогда бы не позволила над собой властвовать. Он же, истинный оригинал, не видел в сексе способа самоутвердиться. — Я слишком мало о тебе знаю, чтобы быть уверенным, — отвечая полушепотом, он незаметно впивался пальцами в ткань постели. Скольжение лубриканта по коже было сравнимо с повторной дозировкой эйфории, от которой вновь закружилась голова. Вряд ли в составе средства имелись компоненты афродизиака, разве что расслабляющий холодом ментол. Позывы удовольствия, надломившие стены выдержки, провоцировали именно движения рук: попеременно плавные, чтобы не сделать больно, но в достатке ритмичные, под стать пылкому характеру. — Вынуждаешь меня говорить это вслух? — каждое ответное слово, произнесенное между поцелуями шеи, ломало рассудок. Словно гипноз, обнуляло мысли и заставляло концентрироваться только на замедленной речи. — Я хочу именно тебя. Тебя с твоим конченым преображением. И я не прощу, если оно окажется фальшью. Он ведь это специально. Разговор не с целью укора: с целью отвлечь от перенапряжения и коварно выудить правду в состоянии, подверженном честности. Внимание Питера колебалось от физического спектра к эмоциональному, и где-то в этом буйстве все еще сквозила логика. Ему польстила бесчестная попытка вывести бывшего руководителя на чистую воду. Не учел Уинстон одного — уязвимыми для откровенности являлись они оба. — Ты знаешь обо мне больше, чем большинство людей из наст… — запнувшись, он решил не вспоминать об искусственности происходящего. — …из моего окружения. И тебе все равно мало? Судя по скользнувшей улыбке, агенту понравился этот ответ. Вряд ли он уловил очередную попытку сказать «настоящий мир», скомканную тяжелым дыханием. Уинстон опасался фальши, будучи олицетворением самой обманчивой ловушки, что попадалась на пути Человека-паука. Разве это честно? Его алгоритмы чувствовались совершенными: выверенный ритм, поощряющие эйфорию фразы, отсутствие спешки и неуместной наглости. Раскрепощая партнера, он обгладывал привлекательный облик жадными до зрелищ глазами. Сам акт прелюдии, происходившей в потемках спальни, воспринимался не банальным обязательным этапом — стремлением уловить предпочтения друг друга, чтобы не оступиться. Время стало восприниматься еще хуже прежнего. Двадцать минут, час или все два? Питер перестал держаться строгого графика, как всегда пытался. Он льнул к плечам напарника и плавно скользил руками от предплечий к мышцам его торса. Эти движения хранили в себе кричащую подсказку о готовности. Куда испарились сомнения, выдержка, стремление оградиться? Их начисто затмило терпение Тридцать первого, не позволяющего себе сорваться раньше дозволения. И если его обходительность была пылью в глаза, призванной затуманить разум, то она сработала наповал. Действие так называемого «яда», раскрывшего удовольствие обычной жизни, с этого момента стало необратимым. С первым толчком сердце забилось о грудную клетку почти больно и оглушительно. Первичное чувство жгучего жара, от которого занемели бедра, снова заземляло. Спектр отрезвляющих ощущений не провоцировал прерваться — наоборот, вжаться позвоночником в упругую кровать, сцепив руки за чужой шеей. Дискомфорт непривыкшего тела опьяняюще мешался с удовольствием тем, каким же живым и чутким оно было. Питер всегда хотел понять, каково это: заниматься сексом с нормальным болевым порогом, приземленной чувствительностью и пустыми мыслями. Он зря считал простой организм не способным воспринять каждую мелочь слияния так, как это делал мутировавший. Полная чушь. С каждым напирающим движением, пресекающим грань реального мира, он понимал другое — дело в выборе человека, а не в сухой, бессердечной физиологии. — Мне кажется, Уинстон, — сквозь сбивчивое дыхание произнес он. — Месть не предназначена для того…чтобы приятно было обоим. Имя, произнесенное едва дрогнувшим голосом, безупречно справилось со своей задачей. Словно спусковой крючок, оно разрешило Уинстону бросить ненужный самоконтроль и вдоволь насладиться своеобразным актом возмездия. Паркеру искренне хотелось отплатить за приложенное терпение: за веру в больные рассказы о другой реальности, доверие и подаренную возможность ощутить себя вновь живым. — Продолжишь так ко мне обращаться и завтрашним утром вряд ли устоишь на своих двоих, — грубым предупреждением ответил напарник. — И это не угроза, Питер… — взаимное, первое за время знакомства произнесение имени было наглой провокацией. — …а призыв к действию. Ритм движений обернулся динамичным и собственническим, а прожигающие полосы, продольно алеющие по телу, больше не помогали усмирить дыхание. Ноющие следы украшали не только спину Уинстона — они зияли на руках, ключицах и в области торса. Нетерпеливо втягивая воздух, Паркер скользнул руками вверх по его шее и требовательно потянул вниз. С него довольно реплик, измывающихся над готовым поверить рассудок. Не просто поверить, а почти уверовать в реальность происходящего. Он боролся с постыдным желанием вновь и вновь называть напарника по имени, будто только это могло утолить его эмоциональный голод. Обращение друг к другу «по-настоящему» воспринималось окончательным отказом от воздвигнутых границ. Нет ничего столь живого и сокровенного, как настоящее имя человека — без издевательских прозвищ и никчемных статусов, цена которых рухнула при первом же шаге на порог спальни. Онемение бедер сменилось приятным, сильным давлением рук, огибающих податливую фигуру. Никто из них не пытался оградиться, помешать или спровоцировать на раздражение. Игра в противников сменилась желанием удовлетворить: касаться еще не изученных участков тела, держаться общего ритма, то и дело протягивать имена, выпрашивая продолжение. Давая понять, что не собирается тормозить на достигнутом, Уинстон более настойчиво впился в покрасневшие от усилий бедра. Наконец, его настойчивый и своенравный характер одержал верх: от динамики толчков закружилась голова, мышцы заныли от перенапряжения и одновременной неги. Когда тело сразила волна удовольствия, Питер был готов поклясться в окончательном помутнении рассудка. Он не боялся верить, а хотел — хотел сквозь пылающие легкие и рябящую картинку перед глазами. Он больше не страшился признать, что хотел именно этого: уверенных, болезненно-приятных движений, не оставляющих единого шанса усомниться. Ему нравился проблеск собственничества в чужих глазах и это смелое, прямо кричащее желание. Они оба обладали пылким, склонным к давлению сексуальным темпераментом, напрямую связанным с адреналиновой ломкой. Не самая здоровая, но привлекательная взаимность будоражила сквозь жадные поцелуи и давала о себе знать при смене позы, когда Питер перехватывал вожжи «игры» в свои руки. Опрокинутый спиной на кровать агент смотрел на него с жадным возбуждением, напоминающим угрозу. Провоцирующий взгляд карих глаз только и делал, что поощрял желание доминировать: красиво обвести собственное тело, покрытое красными отпечатками, расположиться сверху и с вызовом взглянуть из-под растрепанных волос, словно при очередном сражении насмерть. Паркер стремился доказать, что он отличен от собственной копии этого мира и поддался провокации не для эгоистичного, исключительно физического удовольствия. «Настоящий ты или нет… — больше не избегая раскрепощенной жадности своих мыслей, он привлекательно выпрямился в позвоночнике. — …я заставлю тебя почувствовать весь спектр человеческих эмоций». Быть может, его мозг окончательно расплавился из-за неисправной аппаратуры или сделал это давным-давно. Закрыв глаза на пробелы личной жизни, стал отдавать предпочтение разговорам с искусственными ассистентами вместо настоящих людей. Грань, разделяющая человека и технологическое подобие, его глазами попросту померкла. И последней, завершающей точкой на пути к забвению стал никто иной как Уинстон — первое искусственное творение, которому захотелось отдать всего себя. Первый персонаж вывернутого наизнанку мира, в котором бушевали человеческие пороки, природная привлекательность и неординарно живой нрав. Глазами Питера он больше не являлся бездушным «алгоритмом». Произнося его имя сбивчивым от рваных движений голосом, он видел в Уинстоне человека. Куда более настоящего человека, нежели он сам.

***

Прямоугольник электронных часов, стоящих на прикроватной тумбе, неярко отсвечивал время: 02:14. Без очков глазам пришлось додумывать размытые символы до цифр, и Питер неохотно задумался о скудном времени, оставшемся на сон. Борясь с приятной тяжестью тела, он отвернулся обратно к середине кровати и расслабленно прикрыл глаза. Проблемы со временем преследовали его на протяжении всей жизни — вечно куда-то опаздывал и подозревал часы во вселенском заговоре, настроенном против него. Полоса лунного света, мирно освещающая край постели, померкла из-за тяжелых облаков, нависающих в небе. Точнее, в его искусственной, до неверия реалистичной проекции. Почувствовав прикосновение в области лопаток, он принял молчаливое предложение и устроил голову у чужого плеча. Ему нравилось вслушиваться в размеренное, хоть и тяжелое от одышки дыхание Уинстона. Ютилась тишина, затянувшая комнату в благосклонный вакуум, и нарушал ее лишь тихий скрежет из гостиной первого этажа. Не иначе как проснувшиеся птицы, которые безуспешно пытались отцепить крепления на дверцах своих клеток. Их недовольное чирикание и медленный, отчего-то нестабильный ритм чужого сердца действовали наподобие медитации. — Уинстон, — аккуратно позвал он, приподнимая голову. — Не станешь молоть чушь, если я задам один вопрос? Спать, в общем-то, ни одному из них не хотелось. Понимая, что близится время выхода из Фреймворка, Питер жаждал успеть. Мысленный таймер сократился с пятнадцати часов до десяти, и этого времени катастрофически не хватало. Он знал, что в Сопротивлении у него не появится возможности задать этот вопрос. Знал и трезво осознавал, что не простит себе очередную недосказанность. — Что-то неприятное выдумал? Давай это…не надо? Терпеть не могу такие подводки, — с наигранным нежеланием замычал агент и снова надавил на позвоночник Питера, чтобы обнять. Словно капризный ребенок, игнорирующий серьезные разговоры. — Дай угадаю. Ты-ы-ы…хочешь узнать, скольких я так склеил? Тогда прошу извинить, я давно сбился со счета. Второй разошелся неохотным вздыханием. Он без особого желания выпутался из крепкого объятия и перевернулся на живот, оперевшись на локти. Следуя любимой привычке, анализирующе склонил голову к плечу и посмотрел в глаза, чтобы не дать увильнуть. — Да больно надо. Проживу без этой информации, — буркнул он, игнорируя уязвление на чужом лице. — Я хочу знать, как ты угодил в Гидру. Не считая Мелинды Мэй, больше никто не смог работать под прикрытием в их рядах. Да и она…скорее исключение из правил. Так почему именно ты? — Знал же, что спросишь какую-нибудь дрянь! Что в твоей соображалке происходит? Привел домой, уважил, так сказать…и все-то ему расскажи… Довольно странно, что вместе с его испорченным настроением поднялся шум в гостиной от проснувшихся животных. На миг показалось, что кто-то из попугаев визгнул грубое: «Молчи!» Послышалось, вероятно. На сей раз юмор Уинстона не поддержали бодрым смехом, отчего он смутился. Явно искал пути отступления, только бы не затрагивать подробности своего прошлого. Заметив это, Питер лишь помножил уверенность в необходимости своего допроса. Его темно-зеленые глаза глядели со всей допустимой строгостью, намекая: «Я сейчас же свалю, если ты не заговоришь». — Я еблан, каких поискать. Такой вариант устраивает? Паркер отрицательно покачал головой. В принципе, он не мог отрицать этого факта и был полностью согласен с грубым заявлением. Но оно все равно разнилось с тем, что хотелось услышать. — Если ты реально не в курсе, то вся ведущая медицина находится в руках Гидры, — борясь с желанием увести глаза, начал Уинстон. Перед продолжением он выдержал долгую паузу. — Несколько лет назад у меня обнаружили очаг заболевания. Неизлечимого. Сказали мол…поздравляем, у вас осталось полгода! Ебанные врачи смотрели на меня, как на ходячий труп, — его мышцы перекосило напряжением. — Потом я просрал все деньги на бесполезное лечение. Пару раз лез в петлю, потом ударился в запой…обычное дело. Агент снова прервался. Создавалось впечатление, что ему не трудно говорить о пройденных мучениях в отличие от их последствий. Желая исправить падающее настроение, тот мягко зарылся пальцами в растрепанные волосы своего гостя: — Слушай. Это последняя история, подходящая в категорию «после секса». У меня сполна других сумасшедших баек… — Пожалуйста, — кротко попросил Питер, хоть и чувствовал стыд за вскрытие этой душевной раны. Прильнув виском к ладони, он невольно задержал дыхание. Захватывающее чувство страха медленно подкрадывалось из-за спины и запрещало говорить. Малейшее слово могло навсегда спугнуть желание персонажа сказать правду. — В один чудесный день мне предложили подписать контракт. Якобы экспериментальная терапия под заботливым присмотром матушки Гидры, — агент настороженно перестал касаться волос Питера, как будто не имел на это права. Он с тяжелым вздохом взглянул на один из своих хирургических шрамов. — Я-то думал, ну…уйду с пользой? Оставлю после себя результаты, которые кого-нибудь излечат. Или! Психану, схвачу приклад и перестреляю нахер всех морских гадов! Хороший же план? — …но? — Ага. Всегда есть гребанное «но», — он кивнул в сторону своего плеча, предлагая лечь ближе. — Так уж вышло, что их лекарство сработало. Оно оказывает временный эффект, нужно колоться раз в полгода. А в качестве платы…отрабатывать свою жизнь перед организацией. Это, кстати, было написано в контракте мелким шрифтом! Ты уже догадался, что я его не прочитал? Паркер молча лег обратно и положил руку поверх узкого хирургического шрама, расположенного в области легкого. Выходит, Тридцать первый оказался невольным заложником системы, выставившей ему пожизненный долг. Даже не так — пожизненную привязку к вожжам террористической организации, сделавшей из него удачный научный образец. — Я давно этой дрянью не колюсь. Года полтора…и до сих пор живой, как видишь! Хотя больно оно мне надо, — с наигранной улыбкой, как если бы рассказывал анекдот, добавил напарник. — Еще и подгадить Гидре изнутри успеваю! Искупаю грехи, туда-сюда. Почти порядочный американец, скажи? Наименование болезни осталось неоглашенным да и не имело большого значения. Питер не хотел вновь давить на старую рану, донимая вопросами о здоровье. Ему стало не по себе вплоть до прожигающей сухости в горле. Полтора года — громадный срок, когда дело касается неизлечимых «поломок» организма. На какой бы стадии ни находился Уинстон, каждый его день мог закончиться летальным исходом. Если он, конечно, снова не валял дурака, а это на вряд ли. Уж больно серьезными и честными смотрелись его глаза. — Ты уверен, что не стоит продолжать лечение? Такие курсы имеют накопительный эффект, и важна каждая фаза, — Питер выборочно тянул подробности, растеряв хорошее настроение. — Работа под прикрытием и помощь Сопротивлению…они тебя оправдывают. Да и какая разница? Разве твоя жизнь не важнее? — Хер его пойми. Я все равно планирую уйти в отшельники, как только мы срубим все кальмаровы бошки, — тон подсказывал, что он хочет прекратить разговор пуще прежнего. Без негатива, грубости или хамства. — Чего скис? Жить буду, забей! Или не буду…посмотрим. Знаю одно! Скорчусь в ближайшие пять минут, если ты снова посмотришь на меня этими грустными глазищами. Бесят страшно, уж извини. Питер приложил железную волю, чтобы выдавить из себя понимающую улыбку. Он осознавал, что не имеет права вставать против решения человека, которого знает всего несколько суток. Несмотря на все, что между ними произошло, все равно не мог. А еще видел, как сильно этот персонаж ненавидит проявление жалости. Даже по себе знал, насколько больно чувствовать себя слабым в чужих глазах. Получение ответов на давние вопросы удовлетворения не принесло — лишь тяжелое, несносное опасение, неподъемным грузом свалившееся на плечи. Зато перемена темы на пустую болтовню пришлась как никогда кстати. Первые десять минут Паркер строил из себя спокойного, не отягощенного правдой человека. Он все еще видел проблеск вины в глазах агента, рассказавшего самую постыдную правду о своем прошлом. Потом еще с десяток минут, новые полчаса более легких разговоров ни о чем. Каким же легким чувствовалось это общение: одна тема за другой поощряли взаимно бескостные языки. Слово за словом, и они пришли к взаимному решению переместиться в ванную, чтобы привести себя в порядок. «Закрепить результат», как забавно выразился ободрившийся Тридцать первый. Этот человек загадочным образом сумел схватить за шиворот паршивое настроение и поднять обратно на ноги. Питер уже располагался на краю стиральной машины и больше не строил хорошее настроение, а улыбался по-настоящему. Странный выбор позы был связан с подсознательной привычкой подыскивать нестандартное пристанище где-нибудь выше уровня пола. Имейся при нем способности, с удовольствием бы расположился на потолке, чтобы поглумиться. Впрочем, вести себя по-человечески оказалось не так уж плохо: хозяин дома расслабленно устроился поблизости, опираясь ладонями на края стиральной машины. Что-то вроде приятной, в кои-то веки, ловушки. Помимо болтовни, тишину ванной комнаты нарушал шум набирающейся воды. Помещение постепенно заволакивал полупрозрачный пар от высокой температуры, приглушенный свет дарил глазам долгожданную разрядку. Редкостное чувство спокойствия и комфорта помогало задышать полной грудью. Без страха куда-нибудь опоздать или не предотвратить очередную из тысячи угроз. — Романтиком притворяешься? — посмеялся Паркер, кивая в сторону уже набравшейся ванной. Они едва не упустили перелившуюся за край воду, заговорившись. — Что это сразу притворяюсь? За мной двадцать два сезона «Анатомии страсти»! Так что прошу всех незнающих помалкивать. Новый научный факт: совместное принятие ванны расслабляет ничуть не хуже секса. Наполненная до краев вода была почти обжигающей и приятно умаляла перенапряжение мышц. Спустя пять минут безуспешных споров, Питер все-таки устроился спиной к напарнику и доверчиво прильнул спиной к его грудной клетке. Это положение вызвало у него едва заметную усмешку — больно красивым и нереалистичным оно было. Но почему бы и не совершить парочку романтичных клише, раз они находятся в просторах выдуманного мира? В своей реальности у него вряд ли подвернется такая возможность. Даже острое соприкосновение лопаток с чужими ключицами воспринималось по-своему интимным и доверительным. — Знаешь…только не восприми меня странным, — доверившись желанию быть откровенным, Паркер наконец собрался с духом. Он забавно прижался макушкой к чужому плечу, смотря вверх ногами. — Из-за тебя у меня стабильное чувство дежавю. И вовсе это не избитый подкат про родственные души! Знаю, что именно так ты и пошутишь! — Тогда пошучу про то, что ты сходишь по мне с ума. Не самая трудная загадка, — ловко парировал тот, улыбаясь своему остроумию, словно последний злодей. — Идиот ты, Уинстон, — огрызнулся второй, напряженно прикрывая глаза. Его намека не поняли. Отмахнуться от навязчивых мыслей о неладном получалось плохо. Даже сейчас, в окружающих комфорте и спокойствии, он видел обязательную подставу. Жизнь попросту не умеет проходить настолько гладко. В первую очередь, сомнения касались голоса Тридцать первого: редкое смешение грубости со звонкостью и ничуть не меньшая харизма, прямо как мимика его обладателя. Манера общения умела раздражать, но не отталкивала и поощряла желание слушать дальше. Даже низкосортный черный юмор, добавляемый в каждую реплику. И ведь действительно смешил, из раза в раз. «Прямо как…нет, я окончательно свихнулся. О чем я думаю?!» — Паркер снова прижался макушкой к чужому плечу и ощутил приливающую к лицу кровь. Пытался сосредоточиться, прогнать чудаковатые теории, от которых становилось стыдно. По-настоящему стыдно, как будто его мысли выставлялись на всеобщее обозрение. Он отчетливо знал, с каким человеком проводит параллель: бессмертным, аморальным и куда более сумасшедшим, нежели нынешний напарник. Еще и недавняя ссора с этим просто похожим. Да это же прямое доказательство того, что их сотрудничеству не бывать, не говоря уже о чем-то большем. И вообще, представлять отношения с одним человеком, когда находишься в разгаре романа с другим — полная аморальщина. Невольно хмурясь своим сомнениям, он бездумно вслушивался в ритм чужого сердца. Снова обратил внимание на неправильную периодичность сердцебиения: то слишком быстрое, то медленное, с попеременными паузами. Не иначе как признаки неизлечимой болезни, вынудившей Уинстона вступить в ряды Гидры. От этой мысли в груди снова засаднило, будто некто перекрывал кран поступающего кислорода, беспощадно и медленно. Питер проникся. Преступил ту запретную черту, которая помогает помнить о разнице между настоящим миром и Фреймворком, но больше не мог повернуть назад. Персонаж позади, пусть и был набором цифр, точно являлся прямой копией уже существующего человека. Живого, такого же эмоционального и, вероятно, с той же изничтожающей болезнью. «Что, если…он скопирован с уже ушедшего человека?» — предположение спровоцировало волну холода, сразившую выступающую из воды кожу. Окончательно запутавшись, Паркер перестал понимать, чего страшится больше: быть влюбленным в копию мертвеца или мутанта, которого искренне желает засадить в Плот, Куб или на остров Рейкерс.

Ну, нет. Бред какой-то.

Обратив внимание на ухудшение настроения, напарник хмыкнул где-то в области уха. Питер едва ли не спиной чувствовал его широкую, не ясно чем вызванную улыбку. Наверное, болван снова подготовил умопомрачительную шутку, которую стыдно написать даже в самом дешевом сборнике анекдотов. Но почему, в таком случае, подскочил его сердечный ритм? — Я же просил называть меня по имени, начальничек. Книгоеды наподобие тебя не должны страдать провалами в памяти! Его заливистый, чересчур громкий смех эхом ударился о керамическую плитку, выбивая из колеи размышлений. Конечно, Уинстону не мешало бы выспаться и принять то треклятое лекарство, чтобы прийти в порядок. Наверняка это бы поправило странности поведения. Или же дело заключалось в другом? Питер мысленно чертыхнулся оттого, что зазря приписал этого человека к разряду душевно здоровых. В его поведении сквозило нечто столь странное, что на кроткий миг улетучилось заветное подсознательное спокойствие. — Опять издеваешься? За сегодня я раз тридцать тебя по имени назвал, — упрямо процедил он в ответ на бесправное обвинение. — Напомнить, в каких обстоятельствах? — Не-а, это я помню прекрасно. Зря только момент упустил…надо было раньше сказать. Мой косяк, признаю! Кто же знал, что все сложится? Дай посчитаю, — агент загибал один палец за другим, словно при подведении статистики. — Ты назвал мое имя ровно…ноль раз! Плачевные результаты, на двоечку. Он подпер подбородок ладонью, любуясь вопрошающим лицом, словно деланной картиной. И если судить по хитрой физиономии, картина эта его невероятно веселила. Паркер же впервые с момента знакомства не понимал юмора: отсылка на малоизвестный фильм, неудачный флирт, валяние дурака? После разделенной постели людям взаправду свойственно раскрываться чуточку больше, но не настолько же. — Ты можешь сказать нормально? Либо я устал, либо ты, потому что… — Ладно-ладно! Только давай без истерик, окей? Я уже вижу твой настрой мне врезать, — теперь смех напоминал истерически-оправдывающийся. — На самом деле меня зовут не Уинстон. Я не врал, ни разу! Это как бы мое имя, но и не мое… Являлось то совпадением или нет, но в глубинах гостиной что-то звонко грохнулось. Вслед за шумом затараторили сразу обе тропические птицы, словно их вывели из спящего режима нажатием кнопки. Питер невольно дернулся, испугавшись их подъема жизнедеятельности. Спасибо и на том, что окончательно стерли его наваждение бездумной дремы. — Что ты сказал? — одним из локтей он оперся на бортик ванной, чтобы накрениться вполоборота. — Какой смысл врать мне про имя? — Не только тебе, пойми! Меня блядски тошнило получать приказы Гидры по собственному имени. Как клеймо на чести, знаешь? А я слишком гордый, чтобы откликаться по назывному номеру, поэтому…взял свое второе имя. Зачем-то же они у нас есть! Логично? Логично! Я вообще гениален по своей природе, хотя предпочитаю не хвастаться. Бесконечное количеством слов оправдание вышло на редкость скомканным. Питер пропустил мимо ушей прочую болтовню и несколько раз обдумал услышанное. С точки зрения донесения информации, объяснение требовалось доработать, зато звучало вполне искренне и честно. Вообразив себя на месте этого персонажа, трудно не согласиться: почти любой человек, работающий под прикрытием, склоняется к псевдонимам и фальшивым документам. На душе вдруг полегчало. Паркер даже почувствовал себя кретином, раз подготовился к признанию в чем-то ужасном. Он-то думал, что его отошьют или предадут. На крайний случай, выставят идиотом очередной чернящей шуткой. Уж кому-кому, но не Человеку-пауку обижаться на других за сокрытие личности. Думая об этом, он снова расслабил плечи и понимающе кивнул: — И как тебя зовут на самом деле? С чего вдруг злиться, если каждый имеет право на конфиденциальность? Хоть и любил вспылить на ровном месте, Паук никогда бы не раздул из этого скандал. За всю карьеру дружелюбного соседа он переменил столько псевдонимов, что пальцев для подсчета не хватит. Теперь уже безымянный напарник выдохнул с облегчением. Спокойное, почти мягкое на слух «Уинстон» ему действительно не очень-то подходило. Расправив сильные плечи, гад лукаво хранил главный козырь — интригу. По его обнаженной коже красиво струились капли воды, тусклое освещение сподручно выделяло точеные мышцы. Немного выпускные, светло-бежевые шрамы, хаотично разбросанные по телу, никак не портили его внешности. Отметины добавляли внушительного статуса, который хорошо сочетался с безбашенным характером их владельца. Питер даже не смел выйти из себя, хотя терпеть не мог увильчивых, затянутых ответов. В конце концов, он до сих пор пребывал в полусонном, чересчур расплавленном состоянии и потому нагло блуждал взглядом по привлекательному телу. Какая вообще разница, что там с именем? Кому есть дело до шрамов? Как бы ни назывался, как бы ни выглядел человек, его всегда будет заботить одно — наличие моральных устоев. Именно поэтому правда, которую ему раскроют, вряд ли что-то кардинально изменит. — Уэйд. Не менее стандартное имя, нежели предыдущее. Хотя, с точки зрения кротости и звучания, оно приглянулось слуху чуточку больше. Емкое, простое в запоминании — главный фактор для Питера, вечно забывающего чужие имена. У него было слишком размашистое окружение, чтобы удержать в памяти прямиком всех. Напарник заметил любопытство к своему внешнему виду, но решил не акцентировать внимание на негласном комплименте, продолжив: — Уэйд Уилсон. Всерьез не знал? Я был уверен, что ты давно пробил меня через систему доступа…Ну да, точно! Ты же у нас не от мира сего! Постоянно забываю… Уилсон, значит. В принципе, довольно усредненная фамилия, широко распространенная по материку. Тот же самый Сэм Уилсон, ака Сокол или новый Капитан Америка — стыдно не знать. Или, черт с ним, Уилсон Фиск, управляющий коррупционным миром под угрожающим прозвищем Кингпин. «Классно звучит. Всяко лучше, чем звать дурацким номером,» — без задних мыслей подумалось в первые несколько секунд. Питер высоко оценил раскрытие правды, увидев в этом поступке пропажу взаимного недоверия.

Уэйд.

Он однозначно знавал людей с таким именем, но никак не мог вспомнить, кого именно. Да и сочетание с фамилией звучало знакомым. Будто бы правильным. «Получается, его инициалы У. У. У.? Забавно…я такие уже встречал. Несколько лет назад в засекреченных досье. Один-в-один, как…» — глаза вдруг расширились, губы так и застыли в полуоткрытом состоянии. На всем белом свете существовал лишь один ублюдок, способный смеяться над собственным гражданским именем, расхаживая под псевдонимом убийцы. Один единственный. И именно его устами не раз высмеивалось чудаковатое, гребанное трехкратное У. — Уэйд Уилсон?! — будто ошпаренный, Питер запятился к противоположной стенке ванны. — Это…какой-то не смешной баг Фреймворка, да? Система стала мешать мои реальные воспоминания с симуляцией и… Из-за резкого движения горячая вода всколыхнулась и перелилась за бортики ванной, издавая шумный всплеск. Позвонки спины больно врезались в керамику, а сердце стало наматывать такие обороты, что перехватило дыхание. — Эй-эй-эй, ты чего шуганулся? Мы же не встречались раньше, я точно помню! Или нет? Хочешь сказать, мы уже спали? Да я бы запомнил, — гад говорил слишком убедительно. — Ну куда ты слинял? Хорошо же сидели…блять! Вот поэтому у меня нет отношений! Когда рот-то можно открывать? Хоть бы инструкцию какую написали! В разуме Питера что-то перемкнуло. С опаской вжимаясь в бортик ванной, он больше не видел придурковатого, притом симпатичного мужчину, с которым пересеклись его дороги. Теперь он видел Дэдпула: в каждом движении, интонации или вздохе. В голосе, что с самого начала казался безумно похожим на чей-то еще. «Как я мог быть настолько тупым, чтобы проигнорировать? Ни разу не проверить его личное дело?! Они же как две капли воды по поведению! — его легкие вздымались ходуном, а взгляд стал коситься в сторону двери. — Выходит…я на него запал или…нет! Не может этого быть!» Утверждение, что он не находился в состоянии паники, было бы наглым враньем. Его не страшил якобы смертоносный убийца, к которому довелось угодить в лапы. Не пугала сама возможность Фреймворка воспроизводить существующих в реальности людей. Нет, Питер попросту не мог поверить, что оказался слепым глупцом, не посчитавшим дважды два. Ведь он знал имя болтливого убийцы, видел его личное дело в учетных списках мутантов. Да и сам Пул сильно не скрывал — балабол же, каких поискать. Его треклятые инициалы указывались как «Уэйд У. Уилсон», поэтому второе имя никогда не вызывало у красно-синего интереса. Кому оно вообще сдалось?! — Ты все это время врал мне? О своей жизни, работе, незнании альтер-эго и… — Не врал я! О чем ты вообще?! Откуда эта бурная реакция на обычное имя? — теперь на повышенный тон перешел Уэйд, но никак не с агрессией. — Стой-стой! Не горячимся! Ты хочешь сказать, что знаешь меня? Снова начнешь свои байки, пойманные в трипе от химикатов? Да он же дурью маялся. Все затирал про свое непонимание симуляции, так еще и врал на удивление внушительно. Неужели все это время болван прикидывался человеком с амнезией? Но зачем, в таком случае, раскрыл себя? К тому же, откуда филигранный навык в обмане? Ладно в нем — в адекватности. Уэйд не походил на человека, которого донимали шизотипичные голоса в голове, и это было странно. Что-то не сходилось. Он был слишком уравновешенным в сравнении с так называемым «оригиналом». Он был здоров рассудком на все сто или, в крайнем случае, на девяносто процентов. — Дэдпул, — строгое произнесение псевдонима, что удивительно, не спровоцировало бурной реакции. Настоящий Уилсон точно бы не сдержал горделивого восторга, но этот даже бровью не повел. — Дэдпул, болтливый наемник. Тебе знакомы эти прозвища? Красно-черный костюм, круглое лого, конченная маска с белыми линзами? Наша ссора пару недель назад? Такую реакцию не сыграть. Уж кому-кому, но точно не дегенерату, не способному сдержать хохот даже вовремя совместных операций. Он бы рассмеялся в голос еще пару секунд назад, когда любовался выпученными в удивлении глазами. Вместо этого идиот гнул видимость того, что якобы не понимает единого слова: — Ты про смертельное пари? Ставки на выживание тип? Ну да, баловался этим раньше, — вскрывшийся аналог болтливого убийцы теперь смотрелся скорее заинтересованным, нежели возмущенным. — Ниче не понимаю. Ты сейчас про сны со мной рассказываешь? Питер закрыл лицо руками и спустился в воду по самую шею, судорожно втягивая воздух. Он даже вдумываться не хотел, что прямо сейчас лежит с этим человеком в одной ванной после многочасового секса и какой-никакой романтики. Голым, вероятно, сильно красным и с отметинами по всему телу. Он упрямо гнал вопросы к собственному вкусу и истинному отношению к Дэдпулу. Вместо этого пытался сосредоточиться, чтобы выяснить две главные вещи. Первая: не является ли напарник случайным, почти невозможным тезкой убийцы? Вторая: какого черта этот аналоговый наемник забыл в мире Фреймворка?! — Мне нужно провести эксперимент. И если заржешь, то я тебе врежу. Серьезно говорю, — Паркер неохотно развел пальцы, чтобы одним глазом видеть насмехающееся лицо. Вдохнул поглубже, принял неизбежное. Выбора нет. — Скажи «Человек-паук». Просто скажи, без лишнего. — Человек-паук, — сдерживая глумящуюся ухмылку, повиновался Уэйд. Он расслабленно раскинул руки по бортикам ванны и знакомым жестом размял шею, что отозвалась похрустыванием. — Это новенький роли-плей? Могу называть так, когда снова переспим! Есть еще какие-нибудь пожелания? Может, костюмы специальные? Ладони накрыли лицо как можно плотнее, чтобы унять подступивший к нему жар. Подставной Селекционер спустился под воду уже по подбородок и замкнуто поджал к себе колени, чтобы перестать соприкасаться с обнаженным телом Уэйда. Это был он, без сомнений. Единственная часть тела Дэдпула, которую Паук — ко своему, вроде бы, сожалению — знал наизусть, так это харизматичная улыбка. Практически оскал, который красно-черный любил обнажать после совместных заданий. Чтобы перекусить, отдышаться или попробовать пристать. Всего лишь маленький участок лица, искаженный тяжелыми шрамами, но до чего же запоминающийся. Совпадение с контуром челюсти Дэдпула, его вымораживающей ухмылкой, было не единственным подтверждением. То самое «Человек-паук», сказанное его голосом — настоящее, неопровержимое доказательство. Подонок всегда произносил псевдоним по-особенному, будто бы смаковал или пробовал на вкус. Придумывал разные производные наподобие «Паучка», «Глазастого» или «Восьмилапого». Если же ему вздумывалось произносить имя красно-синего без изменений, то он всегда делал это с удовольствием, словно то принадлежало лишь ему одному. «Я ни с чем не перепутаю это произношение,» — больно сомкнув глаза, признал Питер. Прямо сейчас он желал погрузиться в воду по самую макушку и больше оттуда не высовываться. От небезопасной задумки спасло любопытство. Даже не так, беспокойство. Ведь в симуляции у Уэйда была самая обычная, ничем не нарушенная внешность. Снова несостыковка, которую нельзя игнорировать. — Стой…ген Икс! Почему ты не регенерируешь?! — он подтянул к себе предплечье Уилсона, пару часов назад задетое косой пулей. — Вот же, царапина…она должна стянуться меньше, чем за секунду! — Я и ген Икс? Да с чего бы, блять, такие подарки? — тот с непониманием склонил голову набок. — Если ты не мутант, то…как еще жив? — ошарашенный Питер перестал изучать небольшую царапину и с ужасом от собственного понимания оглядел чужое тело. Шрамы. — Ты подался в Гидру из-за лечения…рака? И все равно бросил терапию?! Ты совсем из ума выжил?! На этом моменте удивление наконец-то зацепило и самого Уэйда. Он неуютно сложил руки на груди, напряг желваки. Опущенный вниз взгляд говорил об искренней ненависти к теме неизлечимой болезни. Да, Человек-паук ясно о ней знал. Пусть они и собачились с Дэдпулом всякий раз, когда не лень, но у них все же случались разговоры по душам. Бывало делились неудачами в личной жизни или на работе. К тому же, болтливый наемник, оправдывая свое прозвище, извечно шутил на тяжелые для себя темы: шизофрению, искаженную внешность и уничтожающую тело болезнь. Он называл это «фирменным тройным комбо». — Ты все-таки читал мое досье? Либо догадливый. Ну да…врачебный опыт говорит сам за себя, — агенту стало трудно сдерживать пассивную агрессию. — Я уже сказал. Мне не нужна жизнь, подаренная Гидрой. Справедливости ради, лекарство правда инновационное. Как видишь, моя прекрасная шевелюра на месте, да и в мышечной массе сильно не потерял, но…ты вообще представляешь, сколько жизней они загубили ради этого результата?! Ширяли инъекциями, словно крыс, и вау! Неожиданно подошла только мне! Эти восклицания настолько пропитывал сарказм, что на языке Питера осело нечто терпкое. Он испытывал горькое сожаление за то, что пережил Уэйд. Сил хватало слушать, но не говорить. — Знаешь, что я считаю? Лучше бы сгнил там в числе других подопытных, вот и все. Радовался жизни первые полгода, а потом…понял, что нахер мне такая цена за существование не сдалась. Питер ощутил не просто горький привкус, а прямиком опустошение. Паршивое ощущение, схожее с падением в пропасть. Человеку, что не страшится высоты и завораживающих трюков, такое должно быть на раз плюнуть. Вопреки логике, «падение» воспринималось не подконтрольным. Прямиком таким, если бы его столкнули с пятидесятого этажа в нынешнем состоянии: без веб-шутеров, паучьей ловкости и выносливости. Вместо того, чтобы снова шарахаться Уэйда, будто ожившего мертвеца, он молча стал рассматривать его лицо. Изучать черты лица, мимические движения и глубокие карие глаза, смотрящие со стыдом. Этой бесконечной виной за согласие на сделку с Гидрой во имя своего спасения. Было очевидно, что оперативник не жаждет разворачивать эту тему. Он точно не знал своей судьбы в настоящем мире, да и не мог — являлся всего лишь копией другого человека, претерпевшей сильные изменения. А Питер лишь больше убедился, почему Дэдпул чувствует себя комфортно именно в костюме. На Земле существует много людей, что борются с отличающейся от большинства внешностью: их искажают войны, болезни, несчастные случаи. Былые разговоры наемника о его «непревзойденной мордахе, за которой бегали табунами» теперь подтвердились неопровержимыми фактами. Он был красив, вплоть до зависти привлекателен и самоуверен. Последнего не отнимешь и у реального Дэдпула, в то время как остальным тот «сверкать» даже не пытался. Теперь понятно, почему именно. Не мог он смириться с потерей своего козыря, подаренного природой, и все на этом. Теперь казалось очевидным и то, что характеры двух вариаций Уэйда практически идентичны. Даже не так, они одинаковы. Питер все гадал, почему не подметил этого нюанса с самого начала. Скорее всего, из-за пыли в глаза настоящей внешностью и отсутствием тотального сумасбродства. Этот Уилсон не лез на рожон, не подрывал себя динамитом и не бросался отрубленными конечностями. Был даже чуть более сдержанным. «Он…адекватный? Почему я не понял?! Говорит точно также, двигается, шутит! Разве что… — его осенило очередным осознанием. — Он не разговаривает сам с собой! Ни разу! Выходит…если он не пережил тот ад с внедрением гена Икс, его рассудок остался в порядке. Поэтому я и не распознал его речь с самого начала…» Это было так странно. Человек-паук свыкся с голосами попеременного напарника в красно-черном и даже умел их отличать. Давно перестал воспринимать разговоры о них «приколом», войдя в положение человека, который мучается с треснутой психикой. И все-таки, эти его Цветные сильно искажали характер. Они не позволяли общаться один на один и постоянно принуждали выкинуть какую-нибудь глупость, что обязательно выведет из себя. Стыдно, бесконечно. Ведь здесь, в копии реального мира, Дэдпул оказался более правильным человеком, нежели знаменитый Паук, вставший на сторону зла. «Как и дядя Бен, он идентичен с настоящим…если не считать искажения судьбы. Даркхолд научил Аиду копировать не только оболочку, но и…характер? Получается, все здесь построили жизнь исходя из своего потенциала?» — герой молча сомкнул губы и аккуратно коснулся лица оперативника. Нежно огладил скулу, позволяя прильнуть к своей ладони, и изумился мягкости его кожи. Небольшой щетине, нескольким заживающим царапинам от работы. На лице Уилсона прослеживались несколько родинок, как и по всему телу. Некоторые из них, отличаясь от большинства, напрямую намекали на незаметный с виду рак кожи. Питер беспрестанно думал о том, что все это время обвинял в гнилом характере не того. Дрянная симуляция напрямую показала, что Дэдпул может быть здравым человеком чести, а Человек-паук — истинным психом, воспринимающим жизни за разменную монету. Не сумевшим сбежать из-под давления дяди и выстроить судьбу по собственному усмотрению, как сделал это в реальности. «Уэйд же…в реальном мире тоже далек от плохого человека. Мне близки его приоритеты. Все, кроме перебора с убийствами…хотя он даже с ними старался исправиться, как я и просил, — снова чувство вины, особенно бушующее при взгляде на чужую натянутую улыбку. Тот ведь не подозревал, сколько осуждений сыпалось Питером в сторону его настоящей версии. — Так и здесь. При любом исходе остается приверженцем своих взглядов. Даже вон…животных любит. Хотя настоящий никогда не упоминал питомцев. Или я чего-то не знаю?» Снова прожигающая разум мысль, от которой захотелось вздрогнуть. Ведь правда, Дэдпул всегда хорошо относился к животным, но никогда не говорил о желании завести питомца. Уж тем более кого-то тропического, наподобие трудных в уходе попугаев — это же нелогично с учетом его профессии. Причем как там, так и здесь, в пределах Фреймворка. — Давай о другом. Ты утверждаешь, что знаешь меня в другом мирке? — Уэйд прервал молчание и аккуратно перехватил его ладонь. Подкатывал даже сейчас, невзирая на странность этого разговора. — Без обид, симпатяга, но такие заявления принято доказывать. Я поверю, правда! Только выдай мне что-нибудь этакое…ну, что никто не знает? Мы там тоже спим? Слушай, а такой исход будет считаться изменой? Как-то я об этом не подумал… — Ни в жизни! Я терпеть другого тебя не могу, — возмутился Паркер, пытаясь оттянуть руку восвояси. — Доказать, говоришь…окей. Знаешь, что меня смущает сильнее всего? Твои питомцы. Будто какой-то баг или…я не знаю. Они же странные, разве нет? — Так говорят только о людях, к которым скрыто испытывают интерес. Я тоже слыхал от тебя любезности в свою сторону, — аргумент Уилсона ударил в самое нутро, ведь был неопровержим. — Эй, ребзю мою не обижай! Они правда немного того…флягой свистят. Но это ничего не значит! Они ко мне загремели, будто так суждено было, понимаешь? Я даже не совсем помню, как это произошло. Что странно, после заключительной реплики персонаж немного завис. Он осекся на недосказанной фразе и упорно пытался, судя по всему, вспомнить тот самый день, когда подселил к себе пернатых. Затем, так и не сумев схватиться за воспоминание, бросил попытки. Слабо мотнул головой, как ни в чем не бывало, и было открыл рот, чтобы заговорить о другом. Питер перебил его на одном дыхании: — Их зовут Белый и Желтый? — Ну да, — пожал плечами невозмутимый агент. — Хочешь сказать, это твое доказательство? Очевидно же так их назвать! Зачем выдумывать сложные клички? — Никто, блять, не называет животных по цвету! — снова психанул Паркер и сорвался с места, чтобы выбраться из ванной. Наматывая полотенце на пояс, он гнал из мыслей последнюю догадку, в которой боялся убедиться. — Только последний придурок так сделает! Такой, как ты! Я могу доказать, если…если скажу имя третьего, да? Ты не показывал его клетку. — Да куда ты опять?! — Уэйд разочарованно свесился с бортика ванной и стал лениво глазеть на полуголое тело бывшего начальника. Он точно не воспринимал всерьез приведенные ранее аргументы. — В теории…докажет. В этой животной скиттлзтрянке осталось не так много цветов, поэтому можешь попасть пальцем в небо. Давай-ка, одна попытка. Если проигрываешь, то я снова выигрываю желание! Вариантов действительно было не так уж и много. Человек-паук некогда пытался разобраться в устройстве головы Дэдпула, чтобы найти к нему подход. Он ясно знал, что тот мог содержать в себе около семи личностей. Действительно, по одной на каждый цвет радуги. Совсем давно слышал о Зеленом и Фиолетовом, но те — как выражался болтливый убийца — «от него слиняли». С учетом последних взаимодействий с настоящим вариантом этого человека, помимо компанейских Белого с Желтым, герой слышал еще об одном. О том, что никогда не покидал разума убийцы, но проявлялся крайне редко, в случаях тотального выхода из себя. Когда Дэдпулом овладевала эта личность, он обращался неукротимой машиной для убийств, проектирующих все обиды носителя на чужие ранения. — Красный. Точнее, Красная, — собравшись с мыслями, ответил он. — Ты всегда упоминал этот голос в женском роде. У тебя были и другие личности, но они…вроде как, пропали сами по себе. — Это… — повисла кроткая пауза, без малейшей улыбки или дешевой интриги. — …правда. Красная как-то раз сожрала Зеленого, когда он выбрался из клетки. Мой косяк был, признаю. Затянул с кормежкой у бедняги. Уилсон заговорил более доверчиво, с постепенным возрастанием веры в «бредни» о симуляции. Он неохотно выбрался на мягкий коврик ванной, но не спешил браться за полотенце. Оттого Питеру становилось лишь более неловко. Теперь он чувствовал нездоровым себя, раз обходным путем увидел этого человека обнаженным. — Что за взгляд? «Красная» это имя змеи, — выпалил тот с возмущением, будто последний волонтер за права фауны. — Сейчас вообще не об этом! Откуда ты можешь это знать?! Если ты мой сталкер, то мне нихера это не польстит и я буду обороняться! Какие вообще личности?! — Да потому что я знаю тебя настоящего! У тебя диссоциативное расстройство идентичности! Субличности это, а не птицы никакие! Ты где вообще видел, чтобы они сами по себе разговаривали и понимали человеческую речь?! — кричать друг на друга в обнаженном состоянии было страннее прежнего. Особенно когда один из спорящих топит за нереальность окружающего мира. — Какого вообще черта они здесь есть, если ты здоров?! — О, спасибо! Это твое врачебное заключение? Может, мне напомнить, кто руководил введением мне инъекций?! — Нет, замолкни! Я думаю! Питер выставил перед собой руки, призывая послушать. Он боялся в очередной раз упустить важную логическую цепочку, поддавшись ссоре: — Если здесь ты не претерпел внедрение гена Икс, не сошел с ума, то…никаких голосов быть у тебя не может. Даже в таком странном виде, нет. Это не реальные люди, чтобы встреча с ними была судьбоносной. Выходит… Голый вид собеседника сильно сбивал. Паркер то ли глазел, то ли наоборот, пытался этого избежать. Он однозначно выдохнул с облегчением, когда обиженный за строгость Уэйд молча повязал полотенце на поясе и вопрошающе поднял брови: — Выходит что? — Ты из настоящего мира, как и я?