Наши бурные наслаждения

— Сир Кристон Коль был назначен Десницей Короля. Эймма вскидывает голову, когда малый совет впадает в шок. Мать тоже удивлена. Её рука, словно коготь, сжимает чашу с вином, глаза сосредоточены на пергаментном свитке в другой руке. — Этого не может быть. — Королевский гвардеец теперь – Десница Короля? — Кого Эйгон назначит следующим? Своего дракона? Смех эхом разносится из дальнего угла комнаты, где восседают старшие члены малого совета. Вассалы драконьего камня, что пережили десятки лордов, сидят и смеются при одной лишь мысли о том, что сира Кристона Коля назвали вторым самым могущественным человеком в королевстве. Рейнира остаётся неподвижной. — Конечно это какая-то ошибка? — Спрашивает Джейс, обращаясь к своей матери. — Что с Отто Хайтауэром? — Похоже, что он отстранён от дел, — читает Рейнира, её брови нахмурены. — Эйгон устал от него. — Алисента должно быть недовольна, — комментирует Лорд Корлис. — Её собственный отец… выслан из столицы с позором. — Эйгон впадает в отчаяние, — говорит Джейс, — Почему ещё он заменил бы своего деда рыцарем? — Сира Кристона нельзя недооценивать, Джейс, — рявкает Рейнира, складывая пергамент в руках. — Он – собачка королевы, — замечает Корлис, — и не боится проявить жестокость. Эймма вспоминает рыцаря, который насмехался над её братьями на тренировочном дворе. Она помнит сира Харвина с окровавленными костяшками пальцев и извинениями на губах. Её отца выслали за то, что он испачкал руки в крови сира Кристона. А после сир Харвин поплатился собственной кровью. Возможно, именно поэтому её мать так злится при одной только мысли о рыцаре, что поднялся так высоко. Эймма, конечно же, слышала слухи. Придворным нравилось сплетничать о принцессе и гвардейце, что когда-то был её верным рыцарем. Но что бы ни было между ними раньше, сейчас у матери не осталось никакой любви к новой Деснице узурпатора. — Эйгон желает крови, — подводит итог Королева, — и он её получит. Эймма покидает малый совет, уже зная, что времени на обучение осталось в обрез. Эймонд выглядит таким серьёзным, давая ей уроки, каким она никогда его не видела. — Дракон – это не лошадь. Эймонд стоит позади неё. — Ты не можешь заставить его подчиняться, просто накинув седло на его спину. Эймма ощущает его призрачные прикосновения на своей шее. — Но ты это и так знаешь, — бормочет Эймонд, — Ты уже летала среди облаков и прочувствовала, как пламя бежит по венам. Ты знаешь, что, как бы ты ни старалась, ты не смогла бы оседлать Вермакса или Сиракс, даже если бы захотела. Эти звери принадлежат своим всадникам, и, учитывая, что они связаны с ними, действительно глупо пытаться взобраться этим драконам на спину. Эймонд усмехается. — Я провел годы, слушая предупреждения хранителей драконов. Как бы я ни хотел оседлать дракона своего брата, мне сказали, что я разобьюсь насмерть, а может быть, даже буду съеден, если Солнечный Огонь будет голодным. Мне сказали, что я не смогу оседлать ни одного дракона, кроме своего собственного. Эйгон любил напоминать мне об этом на каждом шагу. Как и ты, насколько я помню. Эймма вздрагивает. — Иронично не правда ли? — спрашивает Эймонд, его дыхание щекочет её кожу. — Тебе нравилось насмехаться надо мной много лет назад. Вы даже подарили мне свинью. — Я была ребёнком. — Дети могут быть жестоки, — говорит Эймонд, — ты была именно такой. Эймма оглядывается через плечо и встречается с ним взглядом. — Я и не подозревала, что ты так обижен, Эймонд. Он ухмыляется, касаясь шрама на лице. — Мои обиды всегда при мне, племянница. Эймма отворачивается, чувствуя, как грудь сжимается. — Мой отец сказал мне, что, чтобы оседлать дракона, я должен знать историю нашего дома, — продолжает Эймонд. — Я был мальчишкой, мечтавшим впечатлить его. Король был последним человеком, летавшим на Балерионе Чёрном Ужасе, а я мальчиком, чьё яйцо даже не вылупилось в колыбели. Я разговаривал с каждым мейстером, которого только мог найти. Знаешь, чему я научился? Эймонд пристально смотрит на неё. — Ничему, — говорит он с горечью в голосе, — мейстеры мало разбираются в магии, а Дом Таргариенов – реликт разрушенного города. Наша история была уничтожена во время Рока, а то, что уцелело, было украдено временем. Эймма сглатывает. — А что насчет хранителей драконов? — Они ничем не лучше конюхов, — плюет Эймонд. — Они могут говорить на нашем языке и кормить наших зверей, но на этом их власть заканчивается. Они ничего не знают о полёте на спине дракона или ощущении пламени, разгорающегося в груди. Эймонд наклоняется над Эйммой, кладя книгу на стол перед ней. — Чтобы соединиться с драконом, ты должна представиться ему и подчиниться его воле, — бормочет Эймонд, дыхание щекочет ей ухо, — моя мать любит молиться семерым, но Дом Таргариенов не знает никаких богов, кроме драконов, на которых мы летаем. Если ты хочешь соединиться с Богом, ты должна стать достойной этого. Он целует кожу на её шее, обжигая её плоть жаром. Эймма зажмуривается, прерывистое дыхание срывается с губ. — Ты уже преклонила колени передо мной, — бормочет Эймонд, скользя губами от её шеи к уху, — тебе не составит труда снова встать на колени. — Драконы требуют силы, а не подчинения, — Эймма чувствует, как её сердце бьется в горле. Эймонд замолкает, его пальцы скользят по её спине, когда он перекидывает её косу через плечо. Она слышит его дыхание, тихое и теплое. Вдох и выдох. — Дракон не раб, племянница, — шепчет Эймонд, его слова пронизаны насмешливым тоном, — чтобы дракон служил своему всаднику, ты должна сначала подчиниться ему. Она чувствует, как его рука обводит её затылок, а пальцы впиваются в горло. — Но ты не любишь подчиняться, не так ли? — спрашивает он, надавливая на кожу. Его касание обжигает. — Ты слишком гордая. Эймма вырывается из его объятий, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. — Я не такая. — Гордость – враг победы, — поучает Эймонд. — Дракон чует твоё высокомерие за лигу. Как дочь Дома Стронгов, я думал, что ты знаешь цену гордости. Эймма вздрагивает. — Харрен Чёрный был горд, — продолжает Эймонд, — он стоял перед Эйгоном Завоевателем и утверждал, что его замок не сгорит. Балерион Черный Ужас доказал, что он ошибался, и к ночи его род прервался навсегда. — Эймонд усмехается. — А что насчет сира Харвина? Эймма встречается с ним взглядом, в его фиолетовых глазах назревает буря. — Он был горд, не так ли? — спрашивает Эймонд, прищурившись, — Достаточно горд, чтобы спать с наследницей семи королевств. Достаточно горд, чтобы стать отцом бастардов и возложить на их головы короны. Он заплатил ту же цену, что и Харрен Чёрный. Смерть пришла за ним в пожаре в том же проклятом замке. — Сир Харвин был человеком чести, он не был гордым, — огрызается Эймма, чувствуя, как ярость воспламеняется в глубине груди. — Он был добрым и порядочным и… — Он сгорел, как жареная свинья, — прерывает Эймонд, на его лице появляется восторг при виде её ярости. — Его гордость стоила ему жизни, и она будет стоить тебе твоей, если ты не обуздаешь собственное высокомерие.

***

Эймма подобна солнцу в своем гневе, ослепляющая и обжигающая. Эймонду ничего не остается, как смотреть на неё, не в силах отвести взгляд. Её ярость — его наслаждение, неистовое, инстинктивное и горячее. Его кожа пылает под её взглядом, сердце колотится в груди. — Ты совсем меня не знаешь, если считаешь меня высокомерной, — выдыхает Эймма, тяжело вздымая грудью и краснея. — Конечно, ты высокомерная! — Он громко смеется, — В тебе достаточно высокомерия, чтобы встать перед железным троном и назвать короля узурпатором. В тебе столько высокомерия, что ты можешь стоять пред собственной матерью и просить помилования для человека, который украл её дочь. Ненависть зажигается в её глазах, и Эймонд настаивает на своем дальше. — Высокомерная и гордая. Подчинение не легко даётся бастарду Дома Стронг. — Ты мерзок, — выплевывает Эймма, — и ты не прав. — Докажи это, — осмеливается он, — подчинись мне. Глаза Эйммы расширяются, и она сглатывает. Она – существо неуверенное, но в сердце Эймонда нет места для сомнений. Он шагает вперёд, приближаясь к ней, как охотник к своей добыче. Она не отступает и не трусится. Эймма Веларион может быть высокомерной, но она не трусиха. Она смотрит на него стальным взглядом и не вздрагивает, когда он хватает её за лицо. — Подчиняйся, — отрезает Эймонд, наблюдая, как её глаза темнеют. Она стоит прямо. — Если бы я был драконом, ты была бы уже мертва. Его рука ложится на её плечо, направляя её вниз. — Подчиняйся, — говорит он ей, — я больше не буду просить. Она опускается на колени медленно, но, когда она, наконец, падает на землю, она смотрит на Эймонда тёмными глазами, полными ярости. Она носит ненависть, как корону, и Эймонд обожает это. — Когда ты преклоняешь колени перед драконом, которого хочешь оседлать, ты должна говорить на языке наших предков. Его хватка на её щеках ослабевает, и его большой палец ложится на её розовые губы, оттягивая. —Lykirī, — шепчет он. Успокойся. Рот Эйммы повторяет Валирийское слово. Её губы шевелятся под его пальцами. — Dohaerās, — шепчет он. Повинуйся. Она встречается с ним взглядом, её щеки порозовели, а губы приоткрыты, и он задается вопросом, есть ли на свете большее чудо, чем смотреть на Эймму Веларион. — Dohaerās, — повторяет она, и Эймонд теряет контроль, которого и так почти не осталось. Бросившись вперед, он хватает её за руки и поднимает. Её губы принадлежат ему, и, боги, как же он жаждет попробовать их на вкус. Он глотает её дыхание, наслаждаясь вкусом слив и мёда. Его язык скользит по её губам, когда он толкает её обратно к столу, руки тянутся к талии, чтобы помочь ей приподняться. Она стонет ему в рот, когда он задирает юбки вверх по её бедрам, руки начинают сжимать кремовую кожу. Это легко — сорвать её бельё, поцеловать её в шею и покусать кожу. — Видишь, что происходит, когда ты подчиняешься? — Спрашивает Эймонд, потираясь своим твёрдым членом о её голую промежность. — Ты снова можешь оседлать дракона. — Так вот, что ты подразумеваешь под этим словом? — Эймма задыхается, чувствуя каждый миллиметр его возбуждения на самом чувствительном месте. Его пальцы хватают её лицо, сжимая щеки одной рукой. — Помни о своей клятве, милая. Мое удовольствие принадлежит тебе. Её глаза закрываются, когда другая его рука касается кожи между её ног. Эймма резко вдыхает, когда он чувствует гладкость её складок, мокрых для него. — Ты знаешь, что следует за подчинением? — Её влагалище сжимает его палец, когда он входит в неё, его большой палец касается той самой точки. Его губы приближаются к её уху, когда он шепчет: — Завоевание. Быстрый взмах его большого пальца, и она стонет: — Эймонд. — Ты встаёшь на колени, а потом забираешь его себе, — говорит Эймонд, сгибая пальцы внутри неё и обводя горошину сверху большим пальцем. — Возьми то, что принадлежит тебе по праву рождения. Дракон узнает огонь в твоей крови. Он кусает её за мочку уха, и она запрокидывает голову, раскрасневшиеся щеки скрываются за буйными чёрными кудрями. — Только боги могут заявить свои права на драконов, — шепчет он, двигая пальцами внутри неё. Она сжимается вокруг него, её дыхание сбивается, когда она цепляется за его руки. — Мы и есть боги. Эймма сотрясается от крика, её влагалище превращается в тиски, когда она сжимается вокруг его пальцев. — Чудесная девочка, — он прикусывает её челюсть. — Моя милая, милая девочка. Он болезненно тверд, а его член пульсирует у её бедра. Он вытаскивает пальцы из неё, покрытые её соками, и подносит их к губам. У неё затуманенные глаза и покрасневшие щёки, но она не может смотреть никуда, кроме как на Эймонда. Он облизывает свои пальцы, наслаждаясь её вкусом. Терпкие, как её губы. Эймма отворачивается, её грудь вздымается из-за тяжелого дыхания. — Я бы вкушал тебя каждый день, — признается Эймонд, посасывая пальцы, — если бы ты только позволила мне.

***

Дверь с лязгом захлопывается, когда Эймма выходит из покоев Эймонда, щеки раскраснелись, коса распущена. Охранники смотрят на неё с опаской, но Эймма не обращает на них внимания. Она уже набила их карманы золотом в надежде завоевать их благосклонность. Или скорее их молчание. Её ноги подрагивают при каждом шаге. Наслаждение, которое Эймонд так легко вырвал из её тела, наливает её конечности свинцом. Голова раскалывается. — Эймма! Она узнала бы голос брата где угодно. Он останавливает её в коридорах, за пределами покоев заключенного. — Чем ты занималась? — спрашивает Джейс, переводя взгляд с её покрасневшего лица на непослушные волосы. — Выглядишь так, будто только что отстаивала свою честь в драке. — Не глупи, — огрызается Эймма, отпихивая брата и глотая желчь, подступающую к горлу. Предатель, предатель, предатель. Джейс идет за ней, хватая её за руку. — Ты была у него? — Джейс плюётся, его лицо морщится от отвращения. — У кого? — У нашего дяди, — говорит Джейс, критически оценивая её лицо. Он бросается вперед, сжимая обе руки. — О чем ты думаешь, сестра? Посещаешь его одна? Ты знаешь, что сказали бы люди, узнав это? Шлюха, шлюха, шлюха. — Они и без того говорят достаточно, — бормочет она, высвобождая руки и стремительно удаляясь. — До тебя доходили слухи? — спрашивает Джейс, его голос эхом отдается позади неё, когда он идет в ногу с её тенью, — Я слышал. И они мерзкие. Эймма оборачивается так быстро, что брат чуть не врезается в неё. — И что ты слышал? Джейс потрясен ядом в её голосе. Давай, хочет сказать Эймма, скажи это. Эймма жаждет услышать, как её брат расскажет о всех тех шепотках, что окружают его не одну неделю. Каждый раз, глядя на неё, он видит перед собой слухи из Королевской Гавани. Она хочет, чтобы он, наконец, выплюнул из себя те гнусные сплетни, дошедшие до его ушей. — Эймма… — кривится Джейс, — это такая грязь, что я не хочу её озвучивать. — Если ты не можешь озвучить её, нечего о ней упоминать, — рычит Эймма, — и, конечно же, ты лучше всех знаешь, что глупым слухам верить нельзя. — Ну, сплетни не всегда лживы, не так ли? — спрашивает Джейс, на его лице застыло что-то похожее на стыд, — Нас называют Стронгами, а мама называет их лжецами, но ведь мы все знаем правду, не так ли? Эймма хмурится. — Правда, из-за которой наш дядя лишился глаза, — размышляет Джейс. — Или ты забыла его оскорбления? — Он потерял глаз, потому что пытался убить нас, — огрызается Эймма, — Я защищала тебя, Джейс. — И все же ты развлекаешь его своей компанией? — Что тебе нужно от меня? — Эймма требует ответа, — Если у тебя есть обвинение, будь добр его озвучить. Я не собираюсь тратить своё время на твой трёп, танцуй свои танцы с бубном вокруг этих слухов сам, меня в этот хоровод не тянет. — Действительно ли это просто слухи, когда ты выходишь из его комнаты в таком виде, будто … — он останавливается, не в силах произнести ни слова, — я только пытаюсь защитить тебя, сестра. — Защитить меня? — спрашивает Эймма, её голос напряжен. — Ты? Ты, который даже не попытался придти за мной, пока я гнила в Королевской Гавани? Шок отражается на лице Джейса. — Эймма… Эймма начинает уходить, чувствуя, как щиплет её глаза и сдавливает грудь. Она не хочет плакать на глазах у брата. — Эймма, пожалуйста... — Джейс бежит, чтобы не отставать от неё, — пожалуйста, ты должна знать, что я пытался. — Разве? — Она не верит в это, — Я жила там месяцами, Джейс. Каждый раз, когда я слышала рёв дракона, я думала: «Вермакс здесь. Вермакс прилетел за мной». И каждый раз этого не происходило. — Прости, — выдыхает Джейс, чувство вины наконец переполняет его. Её брат, всегда более высокий, всегда более сильный, всегда более важный, в этот момент кажется меньше неё в два раза. Он несет тяжесть войны на своих плечах. И они опускаются, когда он извиняется: — Ты должна знать, что я пытался. Эймма вздыхает, останавливаясь перед братом. — Я знаю это. — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, — шепчет Джейс, — в безопасности от зелёных, в безопасности от слухов, в безопасности от всего этого. — И в безопасности от драконов? — спрашивает Эймма, мысленно возвращаясь к Малому Совету, и вспоминая свой гнев, — Тебе меня не остановить, Джейс, а я хочу ещё одного. Её брат качает головой. — Нам нужно больше драконов! — настаивает Эймма, — Ты знаешь, что это так. — Пусть другие заберут их, — говорит Джейс, — у нас нет нужды подвергать тебя такой опасности. — Это не опасность, это моё право по рождению. — Мать не переживёт, если потеряет тебя, — твердо говорит Джейс, — Сколько раз мы должны сказать тебе «нет»? Сколько ещё раз повторить, чтобы ты поняла? Это слишком опрометчиво и слишком опасно. Его слова – оружие, вонзающееся в неё и оставляющее шрамы на её коже. — Я буду осторожна, — умоляет она тихим голосом, с отчаянием в сердце. Джейс делает шаг вперед, с силой дёргая её за косу. — Если хочешь быть осторожной, порадуй свою мать и прекрати болтать о драконах. Эймма открывает рот, чтобы возразить, когда он ставит её на место одним взглядом. — И держись подальше от Эймонда Таргариена.

***

Его племянница начинает посещать его по ночам. Эймонд слышит, как двери в его покои открываются в час волка, когда ночь достигает пика своей черноты, а луна сияет ярче всего. Он моргает пару раз в темноте, после чего может разглядеть фигуру, стоящую у его кровати. Он встаёт, сердце колотится. — Не обмочись, — слышит он шутку в её голосе, — это всего лишь я. Эймма стоит у изножья его кровати в ночной рубашке. Её накидка достаточно хорошо скрывает её скромности, но Эймонд упивается видом Миррисового кружева и взлохмаченных тёмных волос. — Мне было интересно, сколько же времени это займет, — размышляет Эймонд с порочной улыбкой на губах. Эймма в замешательстве смотрит на него, прежде чем он откидывает меха и хлопает по перине рядом с собой, — присоединяйся. Щёки Эйммы пылают. Она закатывает глаза. — Я пришла сюда не за этим. — Нет? — Эймонд закидывает голову набок, наблюдая за тем, как её взгляд скользит по его обнаженной груди. — Ты приходишь ко мне в спальню в час волка, едва одетая, едва ли это порядочно. И ты хочешь... чего? Поговорить? — Я порядочная, — отвечает Эймма, закутываясь сильнее в свою накидку. — Ты искушаешь судьбу, — парирует Эймонд, наслаждаясь видом кремовой кожи и распущенных волос, — почему ты здесь? — Мой брат ужасно много времени проводит у твоих покоев, — объясняет Эймма, — и когда он не следит за коридорами, он следит за мной. Всегда в моей тени, за каждым углом. У меня едва хватает личного пространства, чтобы дышать, не говоря уже о наших уроках. — А я уж было подумал, ты меня бросила, — он хотел, чтобы это прозвучало, как шутка. Не прозвучало. Слишком уж очевидно было его одиночество, — я решил, может, ты нашла учителя получше. Эймма усмехается. — Моя мать не хочет, чтобы я оседлала нового дракона, никто в этой крепости не поможет мне, кроме тебя. — И поэтому ты пришла ко мне среди ночи? — спрашивает Эймонд, — Знаешь, что скажут люди, если узнают? Шлюха. Запятнанная. Испорченная. — Я плачу за молчание, — признаётся Эймма, — стража получает своё золото, а я получаю свои уроки. А теперь вставай и учи меня. Так ночь снова становится их. Она приходит в его покои, когда весь Драконий Камень спит, с золотом в одной руке и книгами в другой. Эймонд с радостью отказывается от сна, ибо она лучше любых грёз. — Ты уже решила, кого из драконов собираешься оседлать? — Спрашивает однажды ночью Эймонд, наблюдая за тем, как его племянница штудирует очередную книгу про Эйгона Завоевателя. Она сидит на полу, скрестив ноги, её халат распахнут. Она смотрит вверх, пораженная вопросом. — Ты, конечно же, уже задумывалась об этом. Она молчит какое-то время, прежде чем отмахнуться от него: — Это не имеет значения. Он наклоняется вперёд со своего места на полу, прищурившись. — Я не терплю лжи, милая племянница. Скажи мне, кого ты хочешь забрать себе? Глаза цвета обсидиана встречаются с глазами цвета фиалки, когда она шепчет: — Вермитора. — Думаешь, ты сможешь оседлать дракона по имени Бронзовый Гнев? — Эймонд хихикает, — Боги, неужели ты совсем не знаешь границ? Лицо Эйммы будто бы искажается болью, и она отшатывается. — Ты думаешь, я не смогу? — Я не говорил этого. — Я могу заявить свои права на любого, какого только захочу, — рычит Эймма. Её огонь настолько ярок, что ослепляет. Эймонд желает одного – сгореть в этом пламени, чтобы и кости обратились в пепел. — Все думают, что я слабая только потому, что я женщина, но это не так. Во мне горит пламя Балериона, и я оседлаю Вермитора. А ты будешь смотреть на меня. Он твердеет от этой мысли. Эймонд хочет взять её прямо здесь и сейчас, на полу. Он хочет сорвать с неё ночную сорочку и целовать каждый сантиметр её тела. Он хочет полакомиться соком между её ног, вылизать её соски и забрать её девственность. Он хочет почувствовать, как она сжимается вокруг его члена. Он хочет умереть со вкусом слив на губах. Но больше всего он хочет посмотреть, как она парит над облаками на Бронзовом Гневе. Он хочет сидеть на её драконе, когда она летит. Он хочет подняться с ней в небо, трахнуть её в седле и заставить срываться на стоны там, где только боги смогут это услышать. Эймонду нужна каждая её частичка, и он не остановится ни перед чем, чтобы заявить на неё свои права. — Я не считаю, что ты слабая, — наконец произносит Эймонд, смотря на то, как вздымается её грудь из-за неровного дыхания, — я никогда так не считал. Чёрные глаза горят чем-то большим, чем просто желание. Шок, может быть. Освобождение. — Иди сюда, — он подзывает её пальцем к себе. Она с опаской смотрит на него, прежде чем двинуться вперед, ползком к нему. Когда она, наконец, оказывается на расстоянии досягаемости, он встаёт на колени, и она поднимается, чтобы быть на уровне его лица. Они преклоняют колени друг перед другом, две стороны одной медали, и стоят на пороге чего-то большего. — В тебе нет слабости, — шепчет он, проводя пальцами по её губам, прежде чем поцеловать в челюсть, — ты сильная*, — его рука ложится ей на грудь, играя с завязками её ночной сорочки, — и у тебя сильное сердце. Его пальцы ныряют под сорочку. Она резко вдыхает, когда он целует её грудь. — Ты не слабая, — он стягивает с неё одежду, открывая её грудь ночному воздуху. Он берет её в рот, посасывая соски. Руки Эйммы находят опору в его волосах, она притягивает его ближе. Он ласкает её сосок, прежде чем отпустить её и прошептать ей в кожу: — Ты моя сильная девочка. Тонкие пальцы расчёсывают его волосы, и он поднимает глаз, чтобы встретиться с ней взглядом. — Никогда слабая, — говорит он. — Никогда слабая, — обещает она.

***

Эймма покидает его покои, когда ночь еще темна. Она медленно прогуливается по коридорам. Её щеки всё ещё горят, а кожа покалывает в тех местах, где касался её Эймонд. Она шла по этой дороге много раз до этого, и каждый раз её преследовало чувство стыда, в котором ей не хотелось сознаваться. Сейчас его не было. В её сердце, наполненном им, для стыда не было места. Ты была ненависть, желание, доверие, и всё, что было между ними. Она не понимает этого. Она и не хочет понимать. Она всё ещё думает о нём, когда её грехи настигают её. — Что я тебе говорил? Чья-то рука грубо хватает её и затаскивает в открытые покои. Джейс стоит перед ней, словно живой шторм в теле её брата, и требует ответов. — Ты покидаешь его покои ночью? — спрашивает Джейс в ярости, — Ты хоть понимаешь, какой это риск? Джейс не даёт вставить ей и слова. Он настолько сильно утопает в своем гневе, что не хочет слышать никаких оправданий. — Я сказал тебе держаться подальше от него, и ты просто пропустила это мимо ушей. Ты… провела с ним ночь. Беспорядочно одетая. Джейс приглаживает свои волосы. На его лице отвращение. — Ты… Ты спала с ним? — Нет! — Настаивает Эймма в панике, — Нет, конечно же нет! — Кто-нибудь тебя видел? — Спрашивает Джейс, его пальцы впиваются ей в руки, оставляя синяки на коже, — Я спрашиваю, тебя кто-нибудь видел? — Стража знает, — Эймма пытается успокоиться, но её паника душит её, — они знают, что я провожу с ним время, но я плачу им за молчание! — И ты думаешь, золото не даст им болтать языком? — Вопрошает Джейс, глаза его безумны, — Ты зашла слишком далеко, Эймма. Ты не слушаешься меня… — Не слушаюсь тебя? — Эймма удивленно смеется, — Ты мне не хозяин, Джейс. — Я наследник железного трона, — кричит Джейс, и она отшатывается, — я твой брат, и я пытаюсь тебя защитить. И все же ты позволяешь этому человеку, этому трусу, прикасаться к тебе? Густая ложь появляется на языке молниеносно. — Он не прикасался ко мне, Джейс. Клянусь. — Осквернена под крышей нашей матери, — выплевывает Джейс, отпуская её и отступая назад. Он даже смотреть на неё не может. — Это не так, — настаивает Эймма, умоляя его поверить ей, — я остаюсь нетронутой, Джейс. Он отшатывается. — Клянусь тебе! У неё щиплет глаза и болит грудь. Ей кажется, что её сердце вырывают из груди. — Ты думаешь я не вижу, когда ты лжёшь? — Спрашивает Джейс, прищуриваясь. У него могут быть тёмные волосы их отца, но он всё ещё выглядит, как дракон, — Ты моя сестра, Эймма. Ты не можешь скрыть от меня правды. И от матери тоже. Джейс приводит её к Королеве и выкатывает свои обвинения к её ногам. Рейнира ещё толком не одета, но вынуждена выслушивать эти нападки с задумчивым выражением лица. В её глазах нет ужаса, когда её старший сын говорит о грехах её старшей дочери. Королева научилась скрывать свой страх, даже если он горит глубоко у неё в животе. — Это правда? — Спрашивает её мать, пристально глядя на дочь, — Эймма? — Я девственница, — шепчет Эймма. Щёки мокрые от слез, а зубы впиваются в губу. Она унижена. Она обнажена перед своей матерью, к её ногам брошены гнусные обвинения, и ей хочется плакать. Но слова Эймонда звенят в её ушах, и она сдерживает рыдания. Никогда слабая. — Клянусь, — выдавливает она. Рейнира смотрит на своего наследника, прежде чем сделать шаг вперед. — Оставь нас, Джейс. — Но… — Я поговорю с твоей сестрой наедине, — командует Рейнира. Её глаза выглядят уставшими. — Возвращайся в свои покои. Солнце ещё не взошло, ты ещё можешь поспать. Эймма не смотрит на своего брата, когда он уходит. Она боится, что заплачет, увидев отвращение в его глазах. Чувство предательства сидит глубоко в её груди, и она знает, что оно никогда не покинет её. Она слышит, как мать вздыхает, когда дверь с лязгом захлопывается. Эймма оглядывает спальню своей матери, такую знакомую и в то же время такую чужую. Когда-то это было тёплое место, где она искала убежища, когда бури обрушивались на крепость. Это было место, где она пряталась от Джейса и Джоффри, когда они играли в свои игры, смех эхом разносился по комнатам, когда они находили её спрятанной под периной матери. Это было то же самое место, где она встречала своих братьев, серебристоволосых и лиловоглазых, и так на неё не похожих. Это было то же место, куда её привели после того, как она впервые расцвела. Тогда мама утешала её добрыми словами и давала небольшие советы. — Женственность начинается с крови, — прошептала тогда её мать, целуя дочь в лоб, — и какой же прекрасной женщиной ты станешь. Сейчас в спальне её матери холодно. Эймма стоит перед Королевой, чувствуя себя ребенком и незнакомкой в одно и то же время. Она не узнает человека, которым она стала. Дракон без крыльев. Принцесса без стыда. Бастард без имени. — Твой брат рассержен, — начинает Рейнира, у неё мягкие глаза, — но он не понимает тех обвинений, что он озвучивает. — Всё он понимает, — огрызается Эймма, сморгнув слёзы. Рейнира отрицательно мотает головой. — Мужчины не знают какого это, когда тебя называют шлюхой. Они используют свои слова против женщин, как оружие. Рейнира закусывает губу, пробуя на вкус собственную кровь. — Меня много раз называли шлюхой, — признает Рейнира, подходя поближе к своей дочери. Она приглаживает её волосы и морщится, — и я знаю, какого это пожертвовать своей добродетелью в угоду удовольствия. Эймма в шоке поднимает взгляд. — Мы не так уж и отличаемся, — говорит Рейнира, — ты выглядишь, как твой отец, но каждый день я узнаю себя в тебе. Я вижу тот же огонь, ту же злость. Ту же страсть. — Рейнира берёт ладони дочери в свои, — Так что ты должна понимать, что в моём сердце нет осуждения. Ты можешь сказать мне правду. Эймма думает об украденных поцелуях в библиотеках и полученных удовольствиях. Она думает о постыдных прикосновениях и яростных спорах. Лишь мысль об одноглазом принце заставляет кровь пылать, и она с ужасом понимает, что своим эгоизмом навлекла на себя гнев всех Семерых. Ей уготовано Седьмое пекло. И тем не менее, она не может найти вины в своём сердце. Она хочет его. Эймонда. И она не хочет потерять его. — Я уже сказала правду, — лжёт Эймма, — он меня не трогал. Когда мы были в столице, он был единственным, с кем я могла поговорить. И теперь, когда я дома, мне часто бывает одиноко. — По ночам? — спрашивает Рейнира, — Я не дура, Эймма. — Я знаю! — Говорит Эймма, — Но я говорю правду. Моя добродетель нетронута. Я не могла уснуть, и я хотела компании. Я рисковала собой, и об этом я сожалею. Но ведь нет греха в том, чтобы нуждаться в друге? — В друге? — Вторит Рейнира, нахмурив брови. Она роняет руку дочери, — В друге… укравшего тебя у твоей семьи? — Моё сердце мне не подчиняется. — Твоё сердце? — Рейнира неверяще выдыхает, — Ты… ты любишь его? Её сердце колотится. Её желудок скручивает. И она лжёт. — Как я могу любить человека, убившего моего дракона? — Спрашивает Эймма, и её сердце превращается в камень, — Я просто хотела поговорить с ним. Это все. Рейнира смотрит на свою дочь так, словно она чужая ей. Словно она незнакомка, а не девочка, которую она выносила и родила. — Ложь на войне дорого обходится, Эймма. — Я говорю только правду.

***

Эймонда вытаскивают из постели и тащат к сводной сестре. Чёрная Королева ещё даже не надела короны в столь раннее утро, когда луна всё ещё царит на небе. — Сестра, — стонет Эймонд, когда его швыряют на пол перед королевой, — не слишком ли рано ты меня подняла? — Замолчи, — рявкает Рейнира с отвращением на лице, прежде чем распустить большую часть стражи. В конечном счёте в зале остаётся лишь сир Стеффон, — тебе повезёт, если ты покинешь эту комнату вместе со своим с языком. — Тебе ещё не наскучило мне угрожать? — Спрашивает Эймонд. Его сводная сестра сужает глаза и скалит зубы. — Тебе не помешало бы следить за своими манерами, Эймонд. Этим утром я услышала гнусные обвинения. — Пожалуйста, скажите, что это за обвинения? — Спрашивает Эймонд, — Я уже целую луну заперт в своих покоях. Я мало что мог сделать. — За исключением того, что погубил мою дочь, — усмехается Рейнира, глядя на сира Стеффона. Он вонзает рукоять своего меча в голову Эймонда. Одноглазый принц вскрикивает, почувствовав удар, — ты забрал её добродетель, ты, грёбаный предатель. Эймонд стонет от боли. — Я не сделал ничего, о чём она сама меня не просила. Меч опускается снова, ударяя его по ребрам. Эймонд не может дышать от боли. — Надеюсь, теперь ты заткнёшься, мальчик, — рявкает сир Стеффон, — королева запросто может снести тебе голову. — Тогда покончим с этим, — хрипит Эймонд, — с меня хватит болтовни. Лезвие меча приставлено к его горлу, и Эймонд знает, что вот-вот встретит смерть. Он закрывает глаза и думает о ней. Он думает о ней в ярости. Её взгляд сжигает всё, что попадается на глаза. Он думает о её губах, таких нежных и терпких. Он думает о её пальцах, перебирающих его волосы. Но больше всего он думает о её глазах цвета драконьего стекла. Он хочет умереть с этой мыслью. Но у королевы другие планы. — Подними его, — командует Рейнира, и Эймонда срывают с пола, ставя на колени, — я хочу знать правду, Эймонд. — Если ты хочешь правды, можешь узнать у своей дочери, — всё ещё хрипит Эймонд, — она всё вам расскажет. Рейнира полна ярости. Она так похожа на Эймму, что Эймонд не может отвести взгляд. — Моя дочь лжёт из-за тебя, — говорит Рейнира, — она стояла передо мной и лгала. Эймонд не может сдержать ухмылку, которая расползается по его лицу. — Значит, ты расскажешь мне правду, — требует Рейнира, — ты спал с ней? Эймонд смеётся над этим обвинением. — Ты лишил её девственности? — Какое это имеет значение? — Спрашивает Эймонд. Сир Стеффон снова опускает рукоять своего меча, и Эймонд падает на руки, — Мы на войне. — А она всего лишь девочка. — Она взрослая женщина, — огрызается Эймонд, — или ты слишком слепа, чтобы увидеть? — Я вижу тебя таким, какой ты есть, брат, — она выплевывает эти слова, словно яд, — ты паразит. — Твоя дочь, кажется, так не считает. На этот раз кулак сира Стеффона приходится по лицу принца. Проливается первая кровь. Эймонд сплевывает её на пол и вытирает рот. Его руки окрашены в красный цвет, его снова ставят на колени. — Чего ты хочешь, Эймонд? — Спрашивает Рейнира. Эймму Веларион. Но у него во рту кровь, а в горле пересохло. — Я не дура, Эймонд, — говорит Рейнира, — я знаю, что есть причина, по которой ты позволил себя схватить. Прилетать сюда на Вхагар – глупость. Она самый древний дракон в мире, но даже она не пережила бы нападения всех драконов, что есть на острове. Так для чего ты так рисковал? Из-за Эйммы? Ты любишь её? Дыхание Эймонда сбивается. Он не может вдохнуть, стоит только вопросу прозвучать вслух. — Если это так, то ты должен сказать мне об этом сейчас же, — командует Рейнира, — говори прямо. Эймонд слышит стук своего сердца в ушах и чувствует, как тошнота подкатывает к горлу. — Я… — он проглатывает слова, язык кажется ему неподъёмным. Рейнира недоверчиво моргает и ругается, качая головой. — Боже мой, это правда. Ты любишь её. Эймонд не может этого отрицать. — И она это знает? Эймонд вспоминает все те случаи, когда он говорил ей правду. Забери мой меч. Забери мое сердце. Возьми всё. Он кивает. Рейнира снова проклинает его и начинает расхаживать перед ним. Он никогда не видел Чёрную Королеву такой взволнованной. Она сохраняла самообладание, стоя прямо перед железным троном, когда Веймонд Веларион заклеймил её шлюхой. Но теперь, узнав, что одноглазый принц любит её дочь, она пришла в ярость. — Ты понимаешь, что это значит? — Спрашивает Рейнира, — Пока ты борешься за зелёных, ты никогда не сможешь заполучить её. — А ты бы позволила мне? — Спрашивает Эймонд, глядя на Чёрную Королеву, — Я просил у тебя помолвки, но ты отказала. — Она уже обещана другому. — Обещание можно нарушить, — говорит Эймонд, сплёвывая кровь изо рта, — выдай её замуж за меня, и я преклоню колено. Стоит словам прозвучать, как глаза Рейниры расширяются от изумления. — Или, по крайней мере, дайте ей выбор, — вновь сплёвывает Эймонд, вытирая рот, — позвольте ей выбрать. — И ты преклонишь колени передо мной? Эймонд усмехается. — Отдайте мне Эймму Веларион, и я отдам вам вашу корону.

***

Эймма не сдерживает слёз, когда берёт лошадь и бежит из замка. Гнев её брата обдирает её сердце, а его слова проникают глубоко под кожу. Может, он и не называл её шлюхой, но его отвращение было очевидно. Он считал её испорченной. Он считал её сломанной. Её дракон был мертв, её крылья были подрезаны, и её брат не мог смотреть на нее. Ветер хлещет её по лицу, когда она уносится прочь от крепости, не сводя глаз с Драконьей горы. Если когда-то она парила над вулканом, то теперь была вынуждена взбираться на него верхом на лошади. Эймма знает, что ей следует подождать. Эймонд сказал бы, что она не готова. Но она хочет быть ценнее, чем её чрево. Она хочет, чтобы её брат ещё раз посмотрел на неё с удивлением, а не как на проблему, которую нужно решить. Шлюха, шлюха, шлюха. От её гордости действительно не осталось и следа. На её месте появилось желание быть чем-то большим. Она пускает лошадь в галоп и мчится вверх по каменистым тропам к горе. Дымящиеся пещеры Драконьего логова внушительны, но Эймма знает, что у неё нет выбора. Спешившись с лошади, она оглядывает вход в пещеру, в которую у неё никогда не хватало смелости войти. Солнце начинает рассветать вдалеке, и Эймма благодарит богов за свет. Вдыхая запах дыма и соли, она хватает один из факелов у входа в пещеру и смотрит на пламя. Защитите меня, молится она богам старой Валирии. Оставьте меня в живых. Её руки дрожат, когда она идёт по пещере, единственным источником света является пылающий факел в её руках. Сердце бешенно колотится в груди, когда она вспоминает слова Эймонда. Если ты хочешь соединиться с Богом, ты должна стать достойной этого. Эймма слышит визг из глубин пещеры и понимает, что времени осталось мало. — Вермитор, — окликает Эймма, вставая на колени. Темнота пещеры теперь освещена драконьим пламенем. Эймма держит спину прямо, отказываясь убегать от огня. Она опускает горящий факел на землю и впервые видит вблизи дракона, которого называют Бронзовым Гневом. Он крупнее любого другого, кроме Вхагар. Его крылья цвета кожи, желтовато-коричневого и бронзового. А глаза у него такие же черные, как у неё. — Lykirī, Вермитор, — её голос ясный и властный, она становится на колени перед королевским драконом, — lykirī. Успокойся. Когти Вермитора впиваются в стену пещеры, его глаза устремлены на неё. У него огромные зубы, из пасти разит дымом и кровью. Он наклоняется вперёд, прежде чем зарычать ей в лицо. Его рёв настолько силён, что она чуть не падает с колен. Но Эймма сидит ровно, держа глаза открытыми. — Dohaerās, — командует Эймма, протягивая руку к дракону. Он снова ревёт, посылая драконий огонь над её головой. Её конечности дрожат. И Неведомый зовет её по имени. Но она не поникнет перед драконом. — Dohaerās, Вермитор, — командует она еще раз, — Dohaerās. Служи мне. И тогда приходит пламя.

***

Вхагар визжит. Эймонд слышит её из покоев Рейниры и пытается встать. — Что-то не так, — говорит Эймонд, подходя к окну. Он видит, как Вхагар выдыхает в небо языки пламени. И тогда все драконы на драконьем камне начинают реветь. — Сиракс, — Рейнира хватается за грудь, — мы должны идти. На рассвете весь замок разбужен рычанием драконов. Солнце поднимается, а вместе с ним и рёв старой Валирии, сотрясающий крепость до самого основания. Каждый драконий всадник на острове бежит к своему зверю, стремясь утешить бушующее в их сердцах смятение. — Где Эймма? — Рейнира спрашивает, хватая Джейса, — Где твоя сестра? — Не знаю, я её не видел, — бормочет Джейс, глядя туда, где плачет Вермакс. Эймонд не может найти её. Он пытается найти в толпе черноволосую девушку, но всё безрезультатно. Паника начинает сжимать его сердце, поднимаясь в груди и распространяясь по всему телу, как болезнь. Он изо всех сил пытается дышать, когда смотрит на Драконью гору, страх разворачивается в его животе, когда он понимает, что произошло. — Нет, нет, нет. Она была не готова. Она была не готова. Эймонд едва может вынести страх, охвативший его тело. Он должен найти её. Он обязан её найти. Он бросается к Вхагар, прежде чем слышит новый рёв, пронзающий воздух. Люди драконьего камня смотрят в небо и видят возвращение Короля. Бронзовый Гнев парит над их головами, рассекая воздух, как Валирийская сталь рассекает человеческую плоть. Эймонд спотыкается, не в силах отвести взгляд. И когда Вермитор приземляется со сломанной принцессой на спине, даже Семь Богов не смогли бы удержать Эймонда от неё. — Эймма! — Он стаскивает её с неоседланного дракона, её руки покрыты ожогами. Эймонду хочется забрать её боль себе, когда он замечает их. Рейнира рядом с ней, в её глазах ужас, когда она видит свою изувеченную дочь. — Боги, что ты наделала? — Все в порядке, — шепчет Эймма, маленькая в его руках, и повторяет знакомые слова, — это был честный обмен. И тут она начинает смеяться. — Может, я и обожглась… но я заполучила дракона.