Шестеренка

      Одной жизнью больше, другой — меньше. В этом нет ничего такого. Ежедневная практика.       Кавински держит пистолет, который безупречно лежит в руке, словно его изготовили специально для него.       Ах, эти глаза напротив, наполненные страхом перед неизвестностью... Жертва молчит, вжимается в стену — бежать некуда. Кавински подходит ещё немного ближе, так, что холодное дуло упирается в лоб жертвы. Щелк предохранителя — девушка жмурится и коротко вскрикивает. Кавински лишь усмехается и пистолетом убирает упавшую прядь волос с лица девушки, дулом поглаживает по щеке как бы в знак поддержки. В её наполненных слезами глазах появляется что-то вроде надежды или мольбы.       Выстрел. Упавшее тело. Вообще ничего интересного. Кавински просто выполняет свою работу.       Он с безразличием смотрит на то, как лужица алой жидкости с каждой секундой становится все больше. Осталась самая неприятная часть.       Нет, не нажатие на спусковой крючок. Нет, не проверка у жертвы признаков жизни. А нудное заполнение отчёта. Когда-то было иначе, наоборот. Но было давно. Кавински снова нажимает на предохранитель и опускает руку. Он убирает пистолет в кобуру и застегивает белую куртку. Вполне удобное место для хранения оружия, учитывая, что без неё его видят крайне редко. Быть может, это одна из причин, почему Наблюдателям разрешено носить не только форменную одежду.       Или по привычке, или по призыву "внутреннего голоса" на задворках сознания, который твердил, что занимается делом Кавински весьма не благородным, он решает направится в бар. Ближе всего ему был первый вариант. Совесть глушат рабочие часы. Но он и не против.       — Кавински! — кажется, бар временно придётся отложить, — Что ты наделал?!       Он оборачивается на голос. Кавински издаёт прерывистый вдох — его хватают за горло и сжимают несколько секунд, до потемнения в глазах. Но он уверен в своей неприкосновенности. Ему не страшно.       Кавински жадно глотает воздух, когда хватку ослабляют. Он опирается о колени и глубоко дышит. Перед ним, закрывая свет, возвышается фигура мужчины.       — Зачем ты убил её?.. — шепчет силуэт.       — Не тупи, — хрипит Кавински и выпрямляется, — Я просто работаю — вот и всё...       — Ты убил... её...       — Ну... Я вижу. И что дальше? — вздыхает он и, доставав из заднего кармана платок, принимается вытирать брызги крови с оранжевых очков, — Ничего не изменилось, видишь? Все как было, так и осталось! Одна ничтожная жизнь одной ничтожной шестеренки. Какая разница? Мужчина смотрит на Кавински не в силах что-то выдавить из себя — его поражают холод и безразличие. Он просто не верит в происходящее.       Почистив очки, Кавински вытирает лицо, на котором также есть красные следы. Только уже от помады.       — Как ты можешь так поступать со своими друзьями?.. Неужели... Нельзя было просто "стереть" её?..       Кавински в ответ мотает головой и кидает испачканный платок на пол.       — Да и не друг она мне, — пожимает плечами он.       Кавински, честно, не помнит, как зовут этого человека. Но его лицо точно недавно где-то видел...       — Ты просто сумасшедший!       — Может быть, — бесцветно отвечает он, — Но не тебе судить. За мной — власть. А за тобой что?       — За тобой — куча смертей! — выкрикивает мужчина, делая решительный шаг вперёд. — Это уже следствие, — устало отвечает Кавински и смиряет собеседника взглядом, — Но тогда уж не уподобляйся мне. Когда свет падает на лицо мужчины, Кавински всё-таки вспоминает, где и когда видел его. Он думает о сазераке, пока перед ним разглагольствуют на темы морали. Эти слова — пустышки. Он слышал их много раз, но подтверждения не находил. — Впрочем, хорошо, что ты пришёл, — качает головой Кавински. После его слов слышится звук расстёгивания молнии куртки.