Искушение инстинктов

      Хуа Чэн бежал так быстро, что воздух резал лёгкие, а шаги отдавались гулкими ударами по земле. Он давно перестал чувствовать усталость — только отчаянный порыв, только одно имя, что било в висках, будто второе сердце.       Но больше всего его гнала вперёд не тревога — запах.       Тёплый. Тягучий. Сладкий, как солнечный мёд, растекающийся по коже. Он ударил в голову внезапно, будто открылась старая рана памяти. Хуа Чэн едва не споткнулся, потому что такой силы запах он ощущал впервые.       Запах Се Ляня.       Он был как зов. Как тихий, отчаянный шёпот, пущенный в пустоту.       Хуа Чэн вдохнул глубже — и грудь обожгло. Медовая нота дрогнула в воздухе, словно мерцающий след, тянущийся к тому единственному человеку, чьё присутствие могло сломать его волю и в то же время собрать его заново.       — Гэгэ… — прошептал он, не замедляя бега.       Волосы развевались позади, плащ хлестал по ветру, но Хуа Чэн даже не замечал этого. В ушах звенело — тонко, болезненно. Он всегда сохранял спокойствие в гоне, всегда был уверен…       Хуа Чэн едва не выбил дверь, когда влетел в квартиру.       Он захлопнул её за собой и тут же прижался к стене ладонью, пытаясь хоть как-то стабилизировать дыхание. В груди всё ещё бушевал пожар, связанный не с гневом, а с тем самым медовым запахом, который преследовал его до самого порога.       Он чувствовал: гон начинается.       Пока слабый, не накрывающий полностью… но он подкрадывался. Волнами. Внутри тянулось, сжималось, будто что-то готовилось вырваться наружу.       — Чёрт… — Хуа Чэн выругался, вцепившись пальцами в ворот одежды. Кожа горела.       Дыхание сбивалось. Он шагнул в прихожую, шаря рукой в поисках опоры. Он схватился за край стола, пальцы побелели от напряжения.       Нельзя… не сейчас…       Но с каждым вдохом запах меда становился гуще, будто источался прямо из его собственных костей.Колени дрогнули, и он опустился на одно, опёршись кулаком в пол.       — Гэгэ… — выдохнул он хрипло.       Он чувствовал его. Даже сквозь стены и собственную дрожь. И это сводило с ума. Хуа Чэн тяжело вдохнул, пытаясь удержаться на грани. Он заставил себя подняться, даже если мир поплыл перед глазами.Сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу.       И вдруг…       Три тихих, осторожных стука в дверь.       Хуа Чэн замер.       Сердце сорвалось с места, ударило в грудь так сильно, что он едва не охнул. Он обернулся к входу слишком резко, будто услышал не стук, а звук собственного имени.       …он знал этот ритм. Эти паузы. Эту мягкость.       — Сань Лан…? — раздался тихий голос за дверью.       Се Лянь.       Хуа Чэн вдохнул — и воздух будто расплавился в лёгких. Медовый запах, который сводил его с ума, стал в сто раз сильнее. Он понял в ту же секунду:       Се Лянь стоял перед его дверью.       Гон внутри взревел и поднялся, как огонь, а затем накрыл голову жаром. Губы Хуа Чэна дрогнули.Он сделал шаг. Потом ещё один.       Кажется, он даже не дышал, пока не оказался прямо перед дверью.       — Гэгэ… — прошептал он почти неслышно, прижав ладонь к холодной поверхности двери.       Снаружи раздался мягкий, чуть дрожащий голос:       — Сань Лан… открой… пожалуйста. Мы же договорились провести гон вместе… или ты забыл?       Хуа Чэн прекрасно помнил их уговор. Помнил — и всё же…       — Гэгэ… — его голос оборвался, — я… боюсь…       За дверью прозвучал тихий, глубокий вздох.       — Не бойся, — в ответе слышалась уверенность и нежность. — Всё будет хорошо. Тем более… — его шёпот стал ниже, теплее, горячее, — я хочу метку своего Сань Лана.       Хуа Чэн прижался лбом к двери, ладонь дрожала на ручке. Мир вокруг сузился до этой узкой полоски пространства между ними — холодной древесины между двумя горячими, пульсирующими сердцами.       — Гэгэ… — голос сорвался, стал едва слышным, хриплым. — Ты не понимаешь… я… я могу навредить…       Он чувствовал, как внутри поднимается волна — горячая, жадная, голодная. Гон тянулся, просыпался полностью, желал одного — того, который стоял в шаге.       Шаг. Всего один шаг.       За дверью послышалось тихое движение, словно Се Лянь прислонился ближе.       — Сань Лан… — интонация стала мягкой, но в нём дрожал жар, от которого у Хуа Чэна подкосились колени. — Если бы я боялся… я бы не пришёл.       Тишина, а затем дальше:       — Я хочу быть с тобой. — тише, глубже. — В твоём гоне. С тобой. Только с тобой.       Хуа Чэн всхлипнул почти незаметно — звук сорвался из груди сам, как будто что-то внутри в нём лопнуло. Он не плакал… но был на грани.       — Гэгэ… — прошептал он, — я… правда боюсь. Боюсь, что сорвусь… что заберу слишком много… что потребую слишком сильно…       — Забери, — ответ был мгновенным. Такой уверенный, что мурашки прошли по спине. — Возьми всё, что нужно. Я здесь, Сань Лан. Я — твой.       Он замолчал, и в тишине слышалось лишь их дыхание — тяжёлое, горячее, синхронное через тонкую стену.       Потом — почти шёпотом:       — Открой дверь. Пожалуйста.       Рука Хуа Чэна дрогнула. Гон ударил в виски, запах стал невыносимым, словно Се Лянь уже стоял рядом, касался шеи, дышал в ухо. Он медленно повернул ручку. Дверь щёлкнула.       И прежде чем он успел вдохнуть — тепло, мягкое и родное, шагнуло к нему навстречу, обдавая медовым ароматом.       Глаза Хуа Чэна вспыхнули алым.       Се Лянь поднял на него взгляд — чистый, тёплый, наполненный решимостью. Он сделал шаг внутрь. Прошёл границу.       Хуа Чэн даже не осознал, как резко дёрнулся вперёд — тело двигалось быстрее мысли. Он схватил Се Ляня за талию, прижав его к себе так крепко, будто кто-то мог вырвать альфу из его рук.       Дверь хлопнула за их спинами с таким звуком, будто ставила последнюю печать: никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не коснётся его альфы.       Се Лянь чуть выгнулся, проводя пальцами по плечу Хуа Чэна. Его взгляд был затуманенным, губы приоткрыты, дыхание учащённое. Альфа… но сейчас — пьяный от инстинктов, податливый. Льнущий. И это сводило Хуа Чэна с ума сильнее всего.       — Сань Лан… — почти выдох, слова дрогнули. — Ты… горячий…       Хуа Чэн почувствовал, как что-то внутри него хищно щёлкнуло. Этого касания, этого дыхания было достаточно. Одним движением — быстрым, уверенным, почти агрессивным — он поднял Се Ляня на руки.       Потрясение мелькнуло в глазах альфы, смешавшись с чем-то другим — глубоким, сладким, трепещущим.       Ведь обычно всё было наоборот.       Обычно Се Лянь кидал, прижимал, удерживал… на тренировках. А сейчас — он в руках Хуа Чэна, полностью. И это… ощущалось неправдоподобно правильно.       Се Лянь скользнул руками ему на шею, прижимаясь ближе, будто тело само искало его запах, его тепло. Его. Он уткнулся носом в висок Хуа Чэна, и тот едва не застонал от ощущения того, как альфа буквально впечатывает свою доверчивость ему в кожу.       Хуа Чэн открыл дверь в особую комнату — ту, которую создавал под себя, под свои вспышки, под свои слабости, под те дни, когда он боялся причинить вред. Тяжёлые шторы, мягкий свет, приглушающие запах ткани, широкое ложе, укреплённые стены — каждая деталь предназначалась для того, чтобы он не боялся себя. Чтобы он мог сдержать инстинкт, не разрушив дом.       Но сейчас… он не думал о сдержанности.       Только о том, что он держит на руках своего альфу, который мягко прижимается к нему, как будто создан для того, чтобы лежать именно тут.       Хуа Чэн внёс Се Ляня в комнату и тут же положил на кровать.       И дверь позади них снова захлопнулась, словно весь мир остался снаружи.       Хуа Чэн не раздевал Се Ляня — он словно срывал с него оковы ткани, высвобождая кожу для пожара новых ощущений.       Се Лянь не противился, лишь безмолвно молил Сань Лана не останавливаться. Каждое прикосновение обжигало, разжигая в крови пламя столь яростное, что из груди альфы невольно вырвался стон:       — Ах…       Тихий звук стал искрой, воспламенившей сдержанность энигмы. Комнату затопил густой аромат осенней листвы, терпкий, влажный, пьянящий. Он обволакивал, лишал воли, заставляя Се Ляня вновь простонать:       — Ах… С-Сань Лан…       Аромат сгустился до осязаемой плотности. Не успел Се Лянь осознать происходящее, как его перевернули, и жаркое дыхание опалило затылок.       — Мой. Альфа.       От этих слов Се Ляня пронзила дрожь, и в ответ на зов энигмы он выпустил собственный феромонный отклик — робкое приглашение, полное надежды и желания. Медленно, словно дразня, Хуа Чэн провел языком по шее, вызывая бурю предвкушения. Се Лянь замер, затаив дыхание в ожидании метки, но услышал лишь хриплый рык:       — Рано.       Вместо желанного знака рука Хуа Чэна скользнула вниз, к источнику его собственного желания. Член Се Ляня послушно лег в ее жаркую хватку, подчиняясь нежной власти энигмы.       Затем Хуа Чэн вновь повернул его к себе лицом, обрушивая на губы долгий, жадный поцелуй. Неистовый и страстный, он выпивал всю нежность, все тепло, а потом, не прерывая сладостной пытки, вновь начал спускаться ниже, упорно игнорируя трепетную шею.       Из груди Се Ляня невольно вырвался скулеж, протест против этой мучительной несправедливости.       — Рано, — повторил Хуа Чэн, словно заклинание.       Вместо шеи его губы коснулись груди, лаская и дразня набухшие соски.       Се Лянь зажмурился, отдаваясь новым ощущениям. Каждое прикосновение приносило удовольствие. Сознание тонуло в омуте чувственности, где правили запахи, звуки и прикосновения. Он уже не понимал, чего хочет больше — немедленной метки или продолжения этой волнующей пытки.       Но Хуа Чэн, казалось, намеренно затягивал момент истины, играя с его чувствами как с тонкой струной. Пальцы энигмы скользили по телу, очерчивая каждый изгиб, каждый миллиметр кожи, словно изучая его заново. Се Лянь чувствовал, как под их напором тело дрожит, а сердце бешено колотится в груди.       Наконец, Хуа Чэн оторвался от его груди, оставив кожу пылающей от жара. Он поднял взгляд на Се Ляня, и в его глазах плескалось такое обожание, что у того перехватило дыхание.       — Ты прекрасен, мой альфа, — прошептал он, и голос его звучал хрипло от желания. Се Лянь не выдержал и потянулся к нему, жадно впиваясь в губы. В этом поцелуе была вся тоска, вся страсть, все невысказанные слова. Хуа Чэн ответил с не меньшей жадностью, и их дыхание смешалось в едином порыве.       Се Лянь вновь ощутил руку энигмы на своем члене, который уже был весь в смазке. Альфа не хотел только принимать ласку, потому тоже прикоснулся к Хуа Чэну.       Сразу послышался рык, но Се Ляня он не напугал, наоборот еще сильнее возбудил.       Голова кружилась от сильных феромонов, настолько, что Се Ляню казалось, что он растворится в удовольствии, но он продолжал ласкать любимого сквозь одежду. Ведь в отличие от него Хуа Чэн все еще был одет.       Ловко пальцами Се Лянь хотел расстегнуть штаны и доставить наслаждение, не только руками, но и языком… Не успел альфа воплотить задуманное, как его взяли за подбородок.       Се Лянь не растерялся, он готов был ощутить сладкий и страстный поцелуй, но…       Хуа Чэн прижал Се Ляня к себе. Сердце альфы билось так сильно, что казалось, оно хочет выскочить наружу. В каждом вдохе ощущался запах Хуа Чэна, который Се Лянь ждал и искал.       И вот он почувствовал прикосновение на шее — лёгкий, горячий, точный. Метка. Се Лянь вздрогнул, но не от страха — от ожидания, долгожданного, сладкого наслаждения, которое он представлял в самых смелых мыслях.       Горячее тепло Хуа Чэна разлилось по коже, и каждая клетка Се Ляня словно запела. Он почти шептал вслух, едва сдерживая дыхание: сердце переполнялось радостью, волнением и трепетом. Он ждал этого момента — и вот он настал.       — Сань Лан… — прошептал Се Лянь, дрожа от счастья и облегчения. — Я ждал…       Хуа Чэн лишь сжал его крепче, и в этом мгновении Се Лянь понял: он полностью отдаётся.       И тут жар… всепоглощающий жар, опаляющий, словно в пламени гона… Неужели…       Се Лянь почувствовал, как зреет его узел, пульсируя, набухая, щедро одаривая влагой.       — Ах… С-сань Лан…       И вот узел уже в плену жадных, умелых рук. Ласкающие касания обжигают, терзают, распаляют. Властно и страстно.       Его перевернули, толкая в пучину новых ощущений. Се Лянь ощутил внутри податливое проникновение пальцев, более нежное, более спокойное, чем он ожидал. И тут же волна тепла пролилась меж ног. Неужели Хуа Чэн подготовил особенную смазку?.. но что-то было не так…       — С-сань Лан?.. Ах!       Вместо пальцев — обжигающий язык. От одного этого касания тело пронзила мелкая дрожь. Сладостная смазка продолжала изливаться, лишая разума.       Се Лянь терялся в калейдоскопе ощущений. Он попытался отстраниться, вырваться из этого плена, но… Его резко прижали к кровати, лишая малейшей свободы.       — Тихо, — прошептал Энигма, обжигая мочку уха горячим дыханием, — Твое тело — лишь отражение моего гона. Ты в моей власти.       Хуа Чэн оставил новый укус на свежей метке. Боль и наслаждение сплелись воедино, рождая жгучий, всепоглощающий жар. Из груди Се Ляня вырвался истомный, сладкий стон.       — Громче. Дай волю желанию.       Се Лянь подчинился, отдавшись во власть охватившего его пламени.       — Громче…       Узел сжали с такой силой, что взрыв произошел мгновенно, но даже после этого извержения член продолжал пылать, твердый и налитый силой, словно гон и не думал отступать.       — Ах… я… я…       — Тихо, мой хороший, — прошептал ласковый голос, — Да, у моего альфы начался гон.       В глазах Се Ляня отразился шок.       — Да, мой гон может влиять на циклы других, — промурлыкал Хуа Чэн, дразня.       Рука со скользкого от спермы члена переместилась к отверстию, источающему слабую, собственную смазку Се Ляня.       — Но все хорошо, я позабочусь о тебе, — прошептал он, впиваясь в губы страстным поцелуем.       Се Лянь наконец понял, чем гон энигмы отличается от гона альфы. У альфы — вспышка, туман, импульс. Инстинкт, который захлёстывает и требует освобождения. Неконтролируемый, резкий, рвущий наружу.       Но энигма… Энигма был грозой, которая приходит с ясного неба медленно, но неотвратимо. Он держал себя в руках — и именно это делало всё ещё сильнее.       И в этот момент Се Лянь поверил, что может забеременеть       — С… Сань Лан! — Се Лянь нехотя разорвал поцелуй, чувствуя, как румянец заливает щеки. — Ч-что происходит у меня там?..       — Твоя смазка, — с лукавой усмешкой Хуа Чэн слизнул капельку с собственных губ, словно предлагая неоспоримое доказательство.       — К…как моя? Но я альфа… мое тело…       Хуа Чэн вновь завладел его подбородком, на этот раз — с нежной властностью.       — Твое тело жаждет моего узла, поэтому и готовится принять его… и будет готово еще сильнее, когда я выпущу свои феромоны.       И вновь волна знакомого аромата листвы окатила его с головы до ног.             Се Лянь согнулся, его тело пронзила дрожь нестерпимого удовольствия, заставляя забыть обо всем на свете.              — Не бойся, мой маленький альфа, — Хуа Чэн бережно приподнял его голову, заглядывая в глаза, полные смятения и желания, — все будет хорошо.       Однако, словно противореча собственным словам, Хуа Чэн отстранился, оторвавшись от ложа.       Се Лянь в панике уставился на энигму, сердце бешено заколотилось в груди. Неужели его оставят сейчас, на пике гона, в этом мучительном состоянии?       Но Хуа Чэн подошел к прикроватной тумбочке и достал оттуда презервативы.       — Мы ведь не хотим обременять себя заботами о потомстве, не так ли?       Се Лянь судорожно сглотнул, чувствуя, как вожделение нарастает с новой силой.       Нет… Но…       — Повернись, — неожиданно скомандовал Хуа Чэн, и в этом приказе звучала такая сила, что ослушаться было просто невозможно.       Се Лянь, повинуясь, развернулся и принял позу, совершенно не свойственную альфе. Открытую, умоляющую, полную невысказанного желания.       Ему было стыдно, нестерпимо стыдно, но этот стыд лишь подхлестывал возбуждение, и словно в подтверждение его ощущений, над ним нависла фигура Хуа Чэна, опаляющая своим жаром. Горячий язык коснулся метки на шее, обжигая и пленяя одновременно.       — Гэгэ… а ты знал, что энигмы могут ставить две метки?       Глаза Се Ляня расширились от изумления.       — Но не бойся, я не поставлю ее прямо сейчас. Всему свое время.       И вновь пальцы у входа, ласкающие, нежно расширяющие податливое отверстие. Се Лянь не испытывал ни малейшего дискомфорта… Напротив, он подавался навстречу этим касаниям, нетерпеливо насаживаясь на пальцы и скуля от неутоленной жажды. Ему было мало, безумно мало. А когда пальцы покинули его тело, на глазах невольно выступили слезы разочарования.       И вот, наконец, он вошел. Аккуратно, нежно, словно боясь причинить боль, но при этом Се Лянь отчетливо ощущал внутри себя Хуа Чэна, его вес, его силу, его принадлежность. Он входил медленно, дразня, распаляя… Се Лянь явственно чувствовал огромный узел внутри себя, который двигался все глубже и глубже, заполняя собой все пространство.       — Ах… С-Сань Лан! Я… Я!..       Се Лянь кончил.       Альфа тяжело дышал, пытаясь осмыслить произошедшее, разобраться в буре чувств, захлестнувших его с головой.       Колени дрожали, а собственный узел продолжал извергать семя, в то время как сзади продолжали входить все глубже.       — Все хорошо, гэгэ… Все хорошо, — ладонь легла на его сочащийся член, слегка сжимая и помогая излиться до конца.       — Со мной… никогда такого не было… Я…       — Тс… все в порядке.       Движение внутри не прекращалось, и вот… Се Лянь ощутил, что он полностью наполнен Хуа Чэном, сама эта мысль опьяняла, лишая воли и разума.       — Я начну двигаться, когда ты скажешь, гэгэ…       Се Лянь молчал, жадно ловя воздух, растворяясь в захлестнувшем его потоке ощущений. Хуа Чэн еще ничего не сделал, но альфа чувствовал, как внутри зарождается новое, еще более сильное возбуждение.       — Я готов.       Се Лянь ощутил первый толчок, за которым последовал его собственный, сорвавшийся стон.       — Точно? — прошептал Хуа Чэн с нежностью.       — Д-да…       Первый толчок отозвался волной жара, прокатившейся по всему телу. Се Лянь зажмурился, пытаясь удержать ускользающее сознание. Хуа Чэн двигался медленно, методично, заполняя его всего без остатка. Каждый толчок отдавался гулким эхом в теле, заставляя сжиматься в ответ и вымученно стонать. Альфа чувствовал, как узел внутри разбухает, постепенно лишая рассудка.       Но вот, когда он был уверен, что больше не выдержит, Хуа Чэн сменил ритм. Движения стали более резкими, отрывистыми, словно он пытался вытрясти из него всю душу. Этот натиск был настолько невыносим и сладок, что Се Лянь потерялся во времени и пространстве, осознавая только одно: он хочет этого, он жаждет этого, он должен получить это!       Се Лянь чувствовал, что готов вновь излиться, но… не может.       Альфа посмотрел на свой член. На узел, который аккуратно держали умелые пальцы.       — …Сань Лан? — неуверенно позвал Се Лянь       — Что такое? — горячий шепот над ухом.       Се Лянь не знал… как заговорить. Он никогда не кончал столько раз подряд, но… он не мог остановится… Ему очень сильно хотелось. Альфа все думал, какие слова сказать, как…       — Попроси.       Слова прозвучали мягко, но в них был жар, скрытая просьба и вызов одновременно. Се Лянь сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. Пальцы сжались.       — Хочу услышать, — губы Хуа Чэна едва не касались его кожи, — как ты сам просишь меня… кончить.       Се Лянь старался собрать слова в порядок, в единое целое… но движение внутри отвлекали, не давали поймать нить мысли. Будто специально.       — П-пожалуйста…       Вместо ослабления хватки, его узел сжали сильнее, но при этом стали двигаться импульсивнее.       — Скажи дальше.       — Прошу… Мне нужно…       Горячее дыхание опалило метку.       — Дальше.       Се Лянь почти заплакал — не от боли, а от бессилия, горячего, распирающего изнутри. Слезы кололи глаза, и он с силой моргнул, будто мог прогнать слабость. Он — альфа. Он должен быть твердым, уверенным, ведущим.       Но сейчас дрожал, как маленькая омежка, загнанная в угол собственными чувствами. И страшнее всего было то, что в этом что-то было. Что-то, что притягивало, смущало, грело.       — К-кончить… — сказано тихо, почти шепотом.       Энигма улыбнулся и так же тихо прошептал:       — Я не слышу…       — Кончить! — послышался выкрик на всю комнату. — Кончить! Прошу, дай мне кончить, Хуа Чэн!       Как только он произнес имя, то сразу же ощутил… свободу. Его узел был свободен, и из него сразу начала струиться сперма.       — Ах… — у альфы сразу вырвался стон облегчения и наслаждения. Он кончал, так сладко и желанно, что не скрылось от глаз энигмы. — Ах. Я…       Когда тело пронзила еще одна разрядка неописуемой мощи, Хуа Чэн зарычал ему в шею, извергая порцию обжигающей спермы. Се Лянь содрогнулся всем телом. Пусть у них была защита, но он чувствовал, как его заполняет до краев, как он становится единым целым с энигмой.       Хуа Чэн, прежде чем выйти, погладил спину возлюбленного.       — Мне нравится, когда в тебе просыпается сущность альфы.       Се Лянь ничего не понимал… ему сейчас помогают аккуратно лечь на кровать, собираются накрыть одеялом.       — Сань Лан... а… а сцепка?       Хуа Чэн хищно и по лисьи улыбнулся.       — А кто сказал, что ее не будет?