Искушение инстинктов

      Хуа Чэн никогда не думал, что испытает подобное волнение перед гоном. Обычно он всегда спокоен.       Последний раз он чувствовал себя так неуверенно еще в юности, когда сам гон казался неизбежным испытанием, чем-то, с чем лишь приходилось смиряться. Теперь же, с появлением Се Ляня в его жизни, все изменилось. Нервозность и страх причинить боль любимому становились все более осязаемыми.       Сам же Се Лянь, пережив свой собственный гон, чувствовал себя иначе. Скованность, которая раньше его угнетала, постепенно ушла, уступая место большей тактильности. Хуа Чэн заметил эту перемену: Се Лянь стал чаще прижиматься к нему, а когда рядом проходили другие, будь то бета или омега, в глазах альфы появлялась искра собственничества.       Альфа мог непроизвольно прижаться сильнее, издавая тихий, но отчетливый рык, что выглядело невероятно мило и каждый раз вызывало у Хуа Чэна непроизвольную улыбку.       Хотя их отношения стали глубже и интимнее после того, как они пережили гон Се Ляня вместе, Хуа Чэн все еще не решался поднять важный вопрос о метках. Ему очень хотелось обсудить это с Се Лянем…       Да, они… стали парой, и энигму волновал вопрос метки.       Хуа Чэн не раз ловил себя на мысли, что хотел бы просто спросить об этом прямо. Но каждый раз, когда Се Лянь смотрел на него своими мягкими, ясными глазами, слова застревали в горле. Он боялся не ответа — он боялся увидеть в них тень сомнения.       Но и альфа, казалось, чувствовал что-то подобное. Иногда он как будто собирался что-то сказать — поджимал пальцы, задерживал взгляд на энигме чуть дольше обычного — но затем только выдыхал и отворачивался. Внутренняя борьба была почти ощутима, словно воздух вокруг становился плотнее, когда между ними нависала не произнесённая вслух тема.       И это был не единственный вопрос, который мучал Хуа Чэна       Однажды вечером, когда они сидели вдвоём на скамейке в парке, между ними царила удивительная тишина — не неловкая, а тёплая, спокойная. Се Лянь слегка наклонил голову, его волосы коснулись плеча Хуа Чэна, и тот почувствовал, как альфа снова придвинулся ближе, будто инстинкт был сильнее его попыток держать дистанцию.       — Ты сегодня… тише, чем обычно, — мягко заметил Се Лянь, не поднимая взгляда. Хуа Чэн улыбнулся, но едва заметно.       — Просто думаю.       Се Лянь кивнул, будто знал, о чём именно он думает. Несколько долгих секунд он молчал, потом медленно потянулся, переплетая пальцы с пальцами Хуа Чэна. Его ладонь была тёплой, почти горячей — будто в нём и правда что-то менялось, нарастало.       Се Лянь, в отличие от него, вовсе не переживал о приближающемся гоне Хуа Чэна. Он знал его, и не сомневался ни в своих силах, ни в силе их связи. Для Се Ляня это было естественным этапом — сложным, но вполне преодолимым, особенно если они будут вместе.       Но Хуа Чэн думал иначе.       Хуа Чэн глубоко вздохнул, наконец собравшись с силами. Он посмотрел на Се Ляня и тихо, почти шепотом, начал:       — Гэгэ… Слушай… я переживаю из-за гона. У энигм он… другой. Он не как у альф. Он яростный, интенсивный… и длится больше недели. Я… я боюсь, что не смогу сдержаться, что будет слишком много, слишком сильно… — слова застревали в горле, но он продолжал, не отводя взгляда. — И нам нужно обязательно… использовать защиту.       Се Лянь на мгновение приподнял бровь и улыбнулся.       — Сань Лан, ты шутишь? — сказал он легко. — Не бойся, я не омега, я альфа. Мне нечего бояться.       Хуа Чэн сжал руки в кулаки, ощущая, как напряжение не спадает. Он глубоко вдохнул и сказал осторожно, почти боясь произнести эти слова:       — Это правда… гэгэ… ты можешь… забеременеть.       Се Лянь замер. На мгновение в его глазах мелькнула искра удивления, потом он тихо рассмеялся, но не с насмешкой — скорее с мягкой теплотой, пытаясь снять напряжение.       — Ты серьёзно? — тихо спросил он, чуть наклоняясь ближе.       Хуа Чэн кивнул, ощущая, как сердце сжимается от напряжения и волнения. Он делал шаг за шагом, проговаривая то, что давно держал в себе:       — Я серьёзно…       Се Лянь немного побледнел, а потом, как будто обдумав всё, медленно выдохнул и сказал:       — Хорошо… мы используем защиту.       Хуа Чэн почувствовал, как слова застряли у него в горле, но наконец решился продолжить, голос его был тихим, дрожащим, почти шепотом:       — Гэгэ… Я… хотел бы ещё кое-что прояснить… Мы… ты хотел бы мою метку?..       Се Лянь на мгновение замер, глаза его широко раскрылись, и в них мелькнуло удивление, смешанное с лёгкой улыбкой. Он наклонился ближе, голос был мягким, но уверенным:       — На самом деле… я хотел твою метку ещё во время гона… и это не было помутнением во время инстинктов… Я правда хотел твою метку… и сделать тебе метку…       Сердце бешено заколотилось, а в груди одновременно вспыхнуло облегчение и трепет. Се Лянь продолжал, слегка прижимаясь ближе:       — Я… часто замечаю, как на тебя смотрят… и меня это нервирует.       Хуа Чэн не мог сдержать улыбки. Он не мог поверить своим ушам. Все его страхи, все сомнения, которые терзали его так долго, в одно мгновение развеялись, словно дым. Он смотрел в ясные глаза Се Ляня, полные любви и нежности, и понимал, что все это время боялся напрасно.       — Тогда Гэгэ может сделать ее прямо сейчас.       — Ч-что?       — Раз мой Альфа оказывается такой ревнивый, то может показать, кому принадлежит этот энигма.       В доказательство слов Хуа Чэн убрал ворот рубашки показывая бледную шею.       Се Лянь смотрел на него так, будто мир на мгновение перестал вращаться. Слова Хуа Чэна, его спокойная уверенность и… готовность — всё это накрыла его тёплой, ошеломляющей волной.       Он ожидал чего угодно: смущения, смеха, попытки убрать сказанное назад. Но вместо этого Хуа Чэн медленно, почти торжественно, отодвинул ворот рубашки, открывая бледную кожу шеи — чистую, гладкую, без единого следа чужой метки.       — Сань Лан… — голос Се Ляня сорвался, будто он сам не верил, что слышит это. Хуа Чэн слегка склонил голову, обнажая шею ещё сильнее. Глаза его были спокойными, тёплыми, но в глубине вспыхивала аловатая искра — истинная природа энигмы, зов, который он редко позволял показывать.       — Я ведь принадлежу тебе, гэгэ, разве нет? — мягко, почти шепотом произнёс он. — Только тебе.       Эти слова ударили в грудь сильнее, чем любой рык.       Се Лянь почувствовал, как к горлу подступает жар — смесь эмоций, инстинктов и чего-то древнего, глубинного, что всегда пробуждалось только рядом с Хуа Чэном. Он осторожно поднял руку, будто боялся спугнуть момент, и кончиками пальцев коснулся его шеи. Кожа оказалась горячей, пульс бился быстро, как крылья птицы.       — Ты… правда этого хочешь? — спросил он едва слышно.       — Хочу, — без тени колебания. — Гэгэ, я ждал… А теперь… теперь я хочу, чтобы это сделал именно ты.       Се Лянь закрыл глаза на секунду, собираясь с дыханием. Его собственные инстинкты отозвались бурно, резко — яркое, тёплое чувство, распахнувшееся в груди.       Но когда он открыл глаза, в них было только нежность и осторожность.       — Если я это сделаю… — тихо произнёс он, большим пальцем мягко проводя по линии шеи, где должна была появиться метка, — я не отпущу. Никогда. Тебе придётся терпеть мою ревность… моё упрямство… мою привязанность.       Хуа Чэн усмехнулся едва заметно, подался ближе, его дыхание коснулось губ Се Ляня.       — Тогда, гэгэ… — прошептал он, — не заставляй меня ждать.       И в следующий миг Се Лянь наклонился, его руки легли на плечи Хуа Чэна, а сердце ударило так громко, что казалось — его услышал весь мир. Се Лянь медленно склонился к шее Хуа Чэна — так близко, что чувствовал каждое его дыхание, каждое вздрагивание кожи под своими губами.       Хуа Чэн затаил дыхание, запрокинув голову чуть назад, открывая доступ — жест доверия, почти священный. Его руки сами собой легли на плечи Се Ляня, пальцы сжались в ткани одежды, будто удерживая себя от дрожи.       Се Лянь провёл губами по тёплой коже — едва-едва, невесомо. Это прикосновение было больше, чем ласка: он как будто спрашивал последний раз, уверен ли Хуа Чэн. И когда тот тихо выдохнул, расслабляя шею, — Се Лянь понял ответ.       Он прижал Хуа Чэна ближе. Дыхание его стало чуть тяжелее, в груди нарастало напряжение — не дикое, а глубокое, инстинктивное, древнее.       — Сань Лан… — прошептал он прямо к коже. — Я сделаю это… красиво.       Он сначала поцеловал место, где должна была появиться метка — мягко. Затем ещё раз, уже чуть крепче, будто очерчивая границу будущего следа. Его губы были горячими, а прикосновения — такими бережными, словно он боялся причинить боль.       Хуа Чэн тихо вдохнул, пальцы на плечах Се Ляня дрогнули. Он чувствовал, как сердце стучит так быстро, что отдается эхом в груди.       И тогда Се Лянь наконец вкусил его кожу зубами — не резко, не хищно, а страстно и уверенно, вкладывая в этот укус всё, что копилось в нём долгие месяцы: привязанность, ревность, любовь, признание.       Он держал Хуа Чэна крепко, но аккуратно, позволяя ему выбрать сопротивляться или принять — но тот только глубже прижался к нему, выдыхая дрожащим, но счастливым дыханием.       Зубы Се Ляня мягко сомкнулись на коже, а затем давление стало чуть сильнее — достаточно, чтобы оставить метку, но не причинить боли. Скорее, это было похоже на тёплую, глубокую волну, которая пробежала по всему телу Хуа Чэна.       Альфа удерживал его, гладил ладонью по спине, пока продолжал осторожно усиливать укус — уверенно, но нежно, словно впечатывая своё имя прямо под кожу. Когда он отстранился, его губы оставили на шее Хуа Чэна тёплый след, а сама метка — свежая, немного покрасневшая — словно светилась.       Се Лянь посмотрел на неё, затем поднял взгляд на Хуа Чэна. В его глазах было что-то одновременно хищное и бесконечно мягкое.       — Теперь… — прошептал он, коснувшись губами края метки, — ты мой.       Хуа Чэн улыбнулся — редкой, тихой, искренней улыбкой.       — И всегда был.       Хуа Чэн едва успел полностью выровнять дыхание после метки, как услышал эти слова. Голос Се Ляня стал мягким, почти робким, таким несвойственным для того уверенного альфы, который мгновение назад держал его в объятиях.       — Сань Лан… могу… я высказать своё эгоистичное желание? — спросил он тихо, будто боялся спугнуть воздух вокруг.       Хуа Чэн удивлённо поднял глаза.       Тот самый человек, который только что оставил на нём такую уверенную, прекрасную метку…       Сейчас выглядел словно хрупкий, раскрытый, честный до боли.       — Всё что угодно для моего альфы… — так же мягко ответил Хуа Чэн, сжимая его руку.       Се Лянь отвёл взгляд, на мгновение прикусив губу, будто собираясь с духом. Он никак не походил на того властного альфу, что только что держал его, — в этот момент он был просто Се Лянем. Живым. Настоящим. Неловко смущённым и немного ранимым. И наконец он выдохнул, тихо, почти шёпотом:       — Тогда… сделай мне метку… во время своего гона. Гона энигмы… Я хочу… — он запнулся, но собрался, подняв взгляд — Я хочу… подчиниться тебе.       Хуа Чэн проглотил ком в горле…       — Конечно, Гэгэ…       

***

      Первым метку на Хуа Чэне заметил Ши Цинсюань… и в этом не было ровным счётом ничего удивительного.       Он всегда замечал всё, что не следовало замечать так быстро.       — Это… то, что я вижу??? — протянул он тоном человека, который уже видел слишком много, но всё равно не собирается молчать.       Он театрально опустил свои очки с головы на нос — те самые, что носил исключительно для стиля, а не для зрения, — и прищурился, будто рассматривал редкий артефакт.       — Хэ-сюн, — с подчеркнутой серьёзностью сказал он, — зрение меня не обманывает. У Хуа Чэна метка.       Хэ Сюань, ничего не подозревавший и спокойно жующий лапшу, настолько резко вдохнул, что едва не подавился. Он закашлялся, подался вперёд, а Цинсюань хлопнул его по спине ладонью — скорее для драматического эффекта, чем для помощи.       — ЧТО? — прохрипел Хэ Сюань, пытаясь восстановить дыхание. — Какая ещё метка?!       Ши Цинсюань ткнул пальцем, как обвиняющий прокурор.       — На шее! Прямо! На! Шее! — каждое слово он произносил всё громче, а глаза становились всё шире. — Она прямо говорит: «Привет, я только что поставлена!»       Хуа Чэн, который зашёл в комнату всего на секунду, чтобы взять свой плащ, замер как вкопанный.       Плечи чуть дёрнулись. Щёки слегка разогрелись. Он медленно, очень медленно повернул голову.       — Так, Хуа Чэн. Один вопрос. Один! — он поднял указательный палец. — КАК. ТЫ. МОГ. СЕ. ЛЯНЯ. СЧИТАТЬ. ОМЕГОЙ?! Если он ставит такие метки собственника?!       В голосе было столько негодования, будто речь шла о нарушении законов мироздания.       Ши Цинсюань уже ходил вокруг Хуа Чэна кругами, как голодный сорванец вокруг пирога, — глаза блестят, руки размахивают, в голосе азарт и совершенно нулевая способность к такту.       — Ладно! — заявил он наконец, остановившись перед Хуа Чэном, как инспектор перед подозреваемым. — Хорошо. Метка на тебе — круто, страстно, мощно, да, да, мы это уже обсудили. НО!       Он поднял указательный палец к небу.       — А как ТЫ поставил метку Се Ляню?! Давай! Подробности на стол! Немедленно! Мне нужно знать!       Хэ Сюань издало тихий звук, похожий на молитву о спасении.       Хуа Чэн медленно повернул голову, глядя на Цинсюаня с выражением «нет».       — Я ему не ставил, — сказал он спокойно.       — НЕ СТАВИЛ?! — Цинсюань подпрыгнул. — Как это — не ставил?! Ты ходишь с шикарной меткой, а он что — без?! НЕТ. Так не работает. Сдавай информацию!       Хуа Чэн вдохнул, будто готовясь объяснить что-то ребёнку:       — Я поставлю ему метку во время своего гона.       …тишина.       Ши Цинсюань моргнул.       Потом ещё раз.             Потом третий.       — Подожди… — медленно протянул он. — Ты хочешь сказать… что ты собираешься… метить его… когда ты будешь в ГОНЕ?       — Да, — без тени смущения ответил Хуа Чэн.       — В ПОЛНОМ ГОНЕ?!       — Да.       — В том самом?!       — Да.       Цинсюань, чьи щеки раскраснелись от праведного гнева и неистового беспокойства, медленно поднял руки к своей голове, словно пытаясь удержать собственное здравомыслие. Его взгляд, полный тревоги, был прикован к Хуа Чэну, чье лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало легкое раздражение, смешанное с неким подобием усмешки.       — Хуа Чэ-э-эн… — прошипел Цинсюань, каждое слово было словно острый осколок льда, — ты ему там шею не откуси!       Хуа Чэн, в ответ, лишь прищурился, его красные глаза сверкнули с оттенком вызова.       — Я не откушу ему шею, — его голос был ровным, но в нем чувствовалась металлическая сталь, — Я всегда могу контролировать себя, когда дело касается Се Ляня. Эта фраза, произнесенная с абсолютной уверенностью, явно не удовлетворила Цинсюаня.       Хэ Сюань тихо заметил:       — Хуа Чэн — это не аргумент. Вы встречаетесь недолго и у тебя еще не было гона с ним. В гоне гормоны тебя контролируют.       Но Цинсюань уже снова шагнул вперёд, его палец ткнул в грудь Хуа Чэна, в самый центр его облачения.       — И вообще! Во время гона?! Ты уверен, что он согласился? Что ему это не повредит? Что ты-       — Он сам попросил, — перебил Хуа Чэн.       Цинсюань застыл.       — …чего?       — Он сам попросил, чтобы я поставил ему метку именно тогда.       Повисла тишина.       Затем Цинсюань медленно, словно старик, измотанный долгим путем, опустился на ближайший стул. Он потер лоб, пытаясь собраться с мыслями, которые метались в его голове, как стая испуганных птиц.       — Всё… ясно… Эта пара меня убьёт.       Ши Цинсюань всё ещё тараторил, размахивая руками, словно пытался остановить поезд, который давно набрал скорость.       — …и вообще, Хуа Чэн! Ты хоть представляешь, что такое метка в такие моменты?! Я вот представляю! Я таких историй наслушался, что—       Он не успел договорить.       Хуа Чэн резко выпрямился, плечи чуть дрогнули — не от смущения, а от того холодного, опасного напряжения, которое появлялось у него, когда разговор заходил слишком далеко.       Его взгляд стал острым, как лезвие.       — Достаточно, — сказал он тихо, но так, что тишина упала мгновенно.       Ши Цинсюань застыл с открытым ртом. Хэ Сюань тоже выпрямился, ощутив перемену. Хуа Чэн говорил ровно, но под гладью голоса ощущалась тёмная, сдерживаемая буря:       — Я знаю свои границы. Я знаю, что делаю. И это — не твое дело.       Цинсюань попытался открыть рот, но Хуа Чэн не дал ему.       — И ещё. — Он сделал шаг назад, к двери. — Мой гон не обсуждают, как сплетни за чаем.       Тон был слишком спокойным, чтобы не быть предупреждением.       Он развернулся резко, почти рывком, отодвинул створку двери — движение нервное, быст­рое, будто в нём прорывалось то самое раннее, сбившееся начало гона — и вышел. Дверь хлопнула так, что на полке дрогнули чашки.       Ши Цинсюань моргнул несколько раз.       — …он ушёл? — спросил он шёпотом.       — Нет, пришел, — вторил ему спокойно Хэ Сюань, продолжая есть лапшу.       

***

      Перед гоном Хуа Чэн стал чаще посещать тренировки Се Ляня. Ему нравилось наблюдать за альфой: как он сосредоточен, как выглядит, когда каждое движение точное и выверенное, как дерётся, как его мышцы напряжены, а взгляд сосредоточен на цели.       Каждое мгновение вызывало у Хуа Чэна бурю эмоций. Сердце начинало стучать быстрее, дыхание учащалось, а внутри возникало одновременно волнение, трепет и тихая зависть к той силе, которую демонстрировал Се Лянь.       Он ловил себя на том, что следил за каждым движением альфы дольше, чем следовало бы. Иногда Се Лянь замечал взгляд Хуа Чэна и слегка улыбался — тихая, почти незаметная улыбка, которая заставляла Хуа Чэна снова и снова ощущать сладостное напряжение в груди.       И каждый раз, когда Се Лянь делал резкое движение, блокировал атаку или наносил точный удар, Хуа Чэн ощущал прилив эмоций, которые было сложно назвать одним словом. Это был микс восхищения, беспокойства, желания быть рядом и одновременно страха перед тем, что Гон приближается.       Но, несмотря на все эти чувства, он не мог перестать смотреть, не мог отвести взгляд. Каждая тренировка превращалась для Хуа Чэна в маленькое испытание его собственных эмоций.       Во время тренировки, когда Се Лянь отрабатывал быстрые комбинации ударов, Хуа Чэн вдруг уловил в себе что-то новое: будто под кожей тонко затрещало напряжение, слабый электрический разряд пробежал по позвоночнику. Дыхание непроизвольно сбилось на долю секунды.       Он моргнул, раз сжал пальцы, но чувство не уходило — наоборот, будто усиливалось, пульсировало.       Слишком рано, подумал он, и это заставило его нахмуриться.       Энигмы почти всегда чувствовали приближение заранее, но это… это было слишком выразительно, слишком ярко. Как будто тело предупреждало его, что скоро всё станет намного сложнее.       Се Лянь заметил перемену мгновенно. Он остановился, выпрямился и, слегка нахмурив брови, подошёл ближе.       — Сань Лан… — мягко произнёс он. — Ты странно дёрнулся. Что-то болит?       Хуа Чэн резко поднял на него взгляд, слишком быстрый, слишком напряжённый. Он сразу понял, что выдаёт свои чувства, и поспешил отвести глаза.       — Всё нормально, гэгэ, — сказал он слишком поспешно. — Просто… устал.       — Сань Лан, если гон начнется… обязательно мне сообщи.       Когда он был не с Се Лянем, то никаких ощущений не было о приближении гона. Ни слабого жара под кожей, ни скачков дыхания, ни той странной дрожи, будто тело откликалось на чьё-то присутствие.       Но стоило ему оказаться рядом с альфой… всё менялось.       Хуа Чэн заметил это уже пару дней назад — и это начинало раздражающе чётко складываться в закономерность. Стоит Се Ляню войти в комнату, заговорить, подойти ближе, как внутри что-то будто пробуждалось, тихо, настойчиво, неумолимо.       Хуа Чэн старался держать лицо спокойным, но внутри всё кипело — не от злости, а от того самого смешанного чувства страха и трепета, которое он так ненавидел в себе.       На следующий день он долго думал идти на тренировку или нет… но…       Он хотел — нет, должен был — проверить.       Се Лянь в тот момент отрабатывал уклонения, лёгкие, быстрые, почти танцующие. С каждым движением его волосы взлетали, рассыпаясь по плечам, как серебристая вуаль. На лбу блестела тонкая полоска пота.       Хуа Чэн сделал шаг ближе — всего один. И сразу же внутри щёлкнуло. Жар прошёлся по коже, дыхание сбилось, будто кто-то ударил по нервам изнутри.       Энигма застыл, словно поражённый невидимым ударом, стоило лишь ему сделать этот один незначительный шаг. Эти несколько сантиметров, разделявших его и Се Ляня, оказались роковыми.       Внутри Хуа Чэна вспыхнуло то, что должно было проявиться лишь со временем, постепенно, как у всех других энигм, прошедших через этот этап. Но у него всё произошло преждевременно, слишком сильно, слишком остро, без всякой подготовки. Это было не постепенное нарастание, а взрыв. Просто «бах» — и гон, неведомая, первобытная сила, ударила ему в кровь, словно кто-то сорвал невидимую, но крепкую пломбу.       Грудь сдавило невыносимой тяжестью, дыхание вырвалось из лёгких резким, судорожным рывком. В ушах загудело, заглушая все звуки мира, а в горле поднялось хриплое, необъяснимое желание — опасное, инстинктивное, захватывающее его целиком.       Нет. Нет. Нет. Не здесь. Не рядом с ним. Не сейчас.       Он сделал шаг назад — резкий, неожиданный, как если бы пол под ним начал проваливаться в бездну. Он старался не смотреть на Се Ляня, избегая его взгляда, как чумы.       Если бы он встретился с этим спокойным, внимательным, тёплым взглядом, в котором таилась такая безбрежная доброта, его инстинкты сорвало бы окончательно, и тогда остановить его было бы уже невозможно. И Хуа Чэн знал это. Знал лучше всех, потому что сам был источником этой дикой, необузданной силы.       Он едва нашёл в себе силы, чтобы произнести слова. Голос был сорванным, низким, слишком быстрым, вырываясь обрывками:       — Мне нужно… уйти. Он заставлял себя говорить, хотя каждое слово давалось с неимоверным трудом.       Се Лянь моргнул, его брови нахмурились в недоумении, и он сделал шаг вперёд, намереваясь уточнить, что происходит. Но Хуа Чэн отшатнулся так резко, будто шаг альфы был раскалённым железом, обжигающим его.       — Гэгэ, не подходи, — выдохнул он, голос был напряжён до предела. — Пожалуйста. Эти слова, сорвались почти шёпотом, но в них было не просто страх, а отчаянный, последняя попытка контроля над собой. И это… очень странно… раньше ему казалось… что… его инстинкты так не туманили разум       Се Лянь остановился сразу, почувствовав, что любое лишнее движение, любой неосторожный шаг — и Хуа Чэн слетит с края, потеряв последние остатки самообладания.       — Сань Лан? — осторожно спросил он, его мягкий голос был полон беспокойства.       Но Хуа Чэн уже отвёл взгляд в сторону, его ладони сжались так сильно, что ногти впились в кожу, словно он пытался физически удержать себя от желания сделать шаг обратно. Хотя бы полшага. Хотя бы ещё раз почувствовать его запах, его близость, услышать его голос. Это было хуже, чем он ожидал. Сильнее. Ярче. Произошло гораздо раньше, чем должно было.       Если он останется здесь, рядом с Се Лянем, станет только хуже. Ему нужно уйти, пока он ещё способен думать, пока он ещё не полностью подчинился этой новой, дикой силе.        Хуа Чэн практически вылетел из тренировочного зала, оставляя за собой лишь эхо своих ускользающих слов и тревогу на лице Се Ляня…