Я знаю: ты сможешь меня найти

      Покоцанный кассетный магнитофон, стоящий в ногах Андрея, играет их с Мишкой любимую песню, кажется, раз десятый или двадцатый. Машина давно остановилась посреди поля, где под ритмом неспешного ветра, наливного ржавеющего неба и влюблённых сердец колышется наливная травка. Горшок отворяет дверь отцовского красного «Запорожца» и выходит на улицу, полной грудью вдыхая аромат природы, сырости, весны, а ещё чего-то сладкого, тёплого и родного. Рысью Михаил бежит вперёд, протаптывая дорожку и собирая цветы. Вскоре в его руке собирается скромный полевой букет: сирени, ромашки, колокольчики, одуванчики и незабудки.       Вернувшись в автомобиль, Мишаня будто немеет и стынет, язык словно приклеивается к нёбу, а мысли в его голове куда-то испаряются. Неловкое молчание в который раз сопровождается повтором песни «Весна» группы «Дельфин», лишь разжигая смущение в животах и грудях каждого.       Князев поворачивается в сторону Горшенёва и пристально смотрит на букет — собранный не просто так, с чувствами, с желанием выразить что-то важное. Но Миша никогда не скажет ничего прямо: такова натура.       Князев, знающий этого человека, мечтательного, тихого, с непростой судьбой, как облупленного, выучивший его наизусть, сидел справа на пассажирском сиденье, откинувшись назад; волосы его растрепаны ветром, губы слегка приоткрыты, как бутон, ждущий раскрытия. Михаил пока сидел рядом, не двигаясь, только дыхание стало тяжелее — глубже, медленнее, как будто время замедлилось, чтобы не упустить ни одной секунды.       Но в один момент Горшок решился. Брюнет поднёс руку к Дюшкиной щеке — пальцы, ещё в пыли от полей, коснулись кожи, и Князь вздрогнул не от холода, а от ожидания. Михины пальцы скользнули к его затылку, впились в пряди, мягкие, как лепестки мака. Андрей не сопротивлялся. Он ждал.       Горшенёв наклонился.       И тогда всё взорвалось.       Его губы коснулись Княжеских. Нет, не просто коснулись — взорвались, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Как первый вдох после долгого плавания под водой. Мягко, но несомненно, Миша захватил губы Андрея, и голубоглазый ответила с такой силой, будто целый год хранил этот поцелуй в груди, и теперь, наконец, отдавал его обратно.       Они не просто целовались. Они поглощали друг друга. Язык — пламя, ласкающий, исследующий, требующий. Губы — лепестки, сливающиеся в один цвет, один запах, одну боль и одну радость. Руками Княже впился в рубашку Горшка, пальцы дрожали, вытягивая ткань, словно пытаясь прижать его к себе насквозь, приткнуться им. Мишаня откинул голову назад, чтобы глубже войти в этот миг. И в этот миг его зубы мягко сомкнулись на Андрюхиной нижней губе — не больно, но с оттенком страстной жадности. И Миша застонал, низко, почти неслышно, и это звук стал частью ветра, частью шелеста цветов, частью сердцебиения, которое теперь билось в унисон.       Внешний мир исчез. Ни звука магнитофона, ни шума мимо проезжающих машин... только шепот лаванды, травы и их дыхание. Прерывистое, жаркое, как дыхание двух существ, впервые обнаруживших, что они — два конца одного и того же огня.       Горшенёв оторвался на мгновение, лишь на мгновение, чтобы посмотреть Князеву в глаза. В них отражалось всё: солнце, поле, мириады цветов, и он, маленький, но непреклонный огонёк в лазурных зрачках. Андрей улыбнулся и снова прижал его к себе.       Михаил поцеловал Князя вновь, но на этот раз медленнее, глубже, словно пытался запечатлеть каждый уголок партнёрского рта, каждый вздох, каждую каплю слюны, каждую дрожь. Рука Горшка скользнула под Андреевскую майку. Холодные пальцы коснулись спины — горячей, как солнце, что пекло поле. Дюша прижал лоб к его лбу. И ребята задышали одним воздухом — влажным от пота, от слёз, от аромата цветов и страсти.       За окном километрами раскинулось поле, бесконечное, цветущее, как сон. Посреди него — машина, где пыльца осела на коже, где кожа горела, где губы не разъединялись, будто если оторвутся, то весь мир рухнет. – Андрей... – Мишутка прошептал имя возлюбленного не как зов, а как молитву.       Князев ответил. Не словами, а поцелуем, который говорил: «Я здесь. Я всегда буду здесь. Пожалуйста, не отпускай».       Солнце продолжало окрашивая всё в ржавчину, и в этот момент, когда мир погружался в вечернюю тишину, Андрей и Миша целовались не как любовники, не как пара, а как два элемента, которые, наконец, нашли друг друга, чтобы стать единым целым.       И когда наконец Горшенёв отпустил Князева, их губы остались влажными, дрожащими, как лепестки роз после дождя. Дюха не отвёл взгляд. Мишка не сдвинулся. Они просто сидели в тишине, в цветах, в тепле, в безмолвном восторге, зная: это был не просто поцелуй.       Это было начало всего.       Такой поцелуй не забывается. Он остаётся в коже. В памяти. В аромате сирени, который будешь чувствовать даже спустя годы. И вдруг, в один момент, снова почувствуешь: он там, рядом, и снова хочет целовать тебя.

***

      На старенькой, но одновременно и уютной кухне веет липким напряжением. Настенные часы тикают медленно, ритмично и нервозно. Но Миша чувствует, что он здесь не один, пока Андрей пропадает в ванной. Он чувствует, как ему что-то ласково шепчут на ухо. Как нежно массируют плечи, как гладят по голове. Как прижимают к себе. Как целуют в лоб или нос. Как всё ещё любят, несмотря на то, что недавно ушли в лучший мир. Горшок слышит голос покойной матери везде: в стуке капель дождя по стеклу, в свисте ветра, в речи часов, в тусклом дрожащем свете уличного фонаря, остающемся на скатерти. Не может Михаил принять эту трагедию. Никак. Перед глазами так и мечется её разбитое тело и открытое окно их квартиры.       Незаметно для Михи Князев входит в комнату. Останавливается. Вытирая мокрые волосы полотенцем, смотрит на любимого. Горшенёв сидит за столом мёртво, подперев голову рукой. Между пальцами его мелко трясущейся ладони зажата сигарета, которая отдаёт полупрозрачным дымом и слабым запахом жжёного табака. Он не пьёт. Он просто смотрит в одну точку, будто пытается удержать что-то внутри, что вот-вот вырвется наружу. Его глаза красны. Он в том же свитере, что надел в день похорон Татьяны Ивановны. Не снимал. Не стирал. Пахнет пылью и чем-то неуловимо материнским — может, её духами, которые ещё живут в ворсинках и которые Мишка боится стереть, эти последние остатки памяти. В глазах отражается смесь тревоги, обиды и растерянности. Дюха уже неделю пытается «достучаться». Говорит: «Ты поешь хоть что-нибудь!», «Может, сходим куда-нибудь?» — и прочее, но получает в ответ молчание или кивок. А сегодня Князь больше не может. – Мишут, это уже несерьёзно. – каким-то холодным и едва агрессивным тоном начинает диалог Андрей, закурив сигарету. – Ты вообще никак со мной не контактируешь: не разговариваешь, не ласкаешь, не ешь, не спишь, никуда не выбираешься. Ты... ты исчезаешь.       Миша не отвечает. Он просто сжимает пальцы вокруг чашки. Внутри растёт ком. Горшенёв чувствует вину и горечь. Он знает, что Андрюшка прав. Но каждое движение даётся с болью, будто тело заполнено свинцом. Михаилу не лень — ему невозможно. Он хотел бы ответить, объяснить, только слова не идут. Ибо как объяснить, что внутри — пустота, которая жжёт? Что не хочется жить в «реальности», где мамы нет? Что приходится цепляться за воспоминания, потому что в них — всё, что у Михи осталось? – Ты ведь знаешь, что тёть Таня не хотела всего этого! – неожиданно рявкает Князь, продолжая бестолковую реплику. Русоволосый ставит руки на стол, голос дрожал: то ли от жалости, то ли от злости, то ли от их помеси. – Она бы хотела, чтобы ты жил! Чтобы учился, работал, чтобы ты был! А ты... ты просто сидишь и ждёшь, что всё пройдёт само?       Горшок поднимает глаза. С глубокой, бездонной болью смотрит на Андрея и шепчет: – Я не жду, что всё пройдёт... Я просто не знаю, как быть без неё.       Но Княже не слышит. Он устал. Он боится. И сейчас говорит то, что не должен был: – Ты не хочешь быть без неё. Ты не позволяешь себе быть без неё. Ты живёшь в мире мечтаний! Будто если не выйдешь из этой квартиры, если не назовёшь вещи своими именами — мама вернётся! Но она не вернётся, Миш! Она умерла!       Последнее слово висит в воздухе, как удар хлыста, как раскат грома. Миша вздрагивает, бледнеет в лице. Михаил встаёт неспеша, словно боится развалиться на части. Внутри бушует не гнев, а лёд. Холодный, режущий лёд. – Я-то по-твоему не знаю, что она умерла! – теперь и Горшенёв срывается. – Ты думаешь, я не ощущаю каждую секунду, что её больше нет? Что я не просыпаюсь ночью и не зову её имя? Что мне не больно?! – Мишаня делает паузу, глотает слёзы и тычет Князеву в грудь. – Ты безбожно называешь это «миром мечтаний», когда для меня это — всё, что осталось. И если ты, сука, не способен понять таких вещей... то, наверное, мне здесь не место.       Пока Андрей стынет от ответа, Миха рысью ускользает в прихожую. Он сдирает с вешалки свою куртку, спешно шнурует берцы. Дюша выходит в коридор и опирается плечом о стенку и осознаёт: пару минут назад переступил черту. Ему хочется сказать: «Подожди, Мишут, прости... Я не то имел в виду!», но слова нарочно застревают в горле. Он лишь наблюдает, как Горшенёв берёт рюкзак, быстро складывает туда несколько вещей, документы и фотографию матери в рамке. – Куда тебя чёрт понёс, Мишань? – с тяжёлым вздохом спрашивает Княже. – Может, останешься? На улице холод, дождь, да и поздно. Давай лучше погово... – Я буду в деревне у бабушки. – перебивает голубоглазого Михаил, уже положив пальцы на дверную ручку. – Там, где весна. Там, где она не уходит. Это та весна, что мы с тобой слышали, которой мы дышали, когда гуляли по берегу в шестнадцать лет. Там пахнет сиренью... и дымом от костра. И там меня не просят «вернуться к реальности».       В следующий миг дверь закрылась. Без хлопка — просто тихо щёлкнул замок. Андрей остался один. На кухонном столе одинокая остывшая чашка. За окном так и лил дождь.       Когда-нибудь Миша вернётся. У него просто эмоциональный срыв. Ему просто нужен отдых.       Но и Князь палку перегнул. Не разделил боль.       Проходит неделя. Горшенёв не пишет и не звонит, даже не читает сообщения. Нет, в той деревне под Москвой, куда уехал Михаил, нет проблем со связью и интернетом. Возможно, он думает. Возможно, решил просто взять отдых и от телефона. И от бабушки, Тамары Васильевны, вестей никаких дня два.       Андрюха набирает её номер. Идут гудки. Так томительно, так тревожно.       Когда Тамара сняла трубку, Князев сразу же спросил про Мишку, как он и что делает. Ответ бабушки был весьма пугающим: «Ушёл Мишута. Сама голову сломала, куда. Ни слова не сказал, представляешь? Я как на участке прибралась, зашла в дом — его и след простыл. Как будто растворился».       Ушёл... Растворился... Что это значит?       Как ушёл? Куда ушёл? Зачем?       Андрей сообщает, что сейчас же выдвигается в деревню.       В смутном перепуге он одевается, едет на такси до вокзала и едва ли не опаздывает на последнюю электричку.       Поездка оказалась неспокойной, что неудивительно. Княже не отрывал взгляд от окна, пристально всматриваясь в каждый лучик света, в каждую травинку, в каждый сугроб, ловя каждую тень, надеясь где-то увидеть Мишины очертания; он периодически поглядывал на тамбур, наивно полагая, что вот-вот войдёт Горшок, что они встретятся, что смогут обнять друг друга. Но ничего не было. Только стук колёс и мигание ламп, усиливающих градус закипающего ужаса.

Мы обязательно встретимся,

Слышишь меня? Прости

Там, куда я ухожу, весна

Я знаю: ты сможешь меня найти...

      К поискам Горшенёва подключилась вся деревня: кто с фонарями, кто с ружьём (на случай, если придётся стрелять волков), кто просто с горячем чаем термосе и едой, кто просто с верой, что Горшенёв ещё жив. Была вызвана полиция: сначала местный участковый, потом подкрепление из районного центра. С ними — кинологи с двумя служебными собаками. Псы нервно фыркали, вдыхая морозный воздух, но свежий след терялся у опушки — снег успевал всё стереть. Поисково-спасательный отряд прибыл к полуночи. Люди в оранжевых куртках с фонарями и тепловизорами прочёсывали лес гребёнкой, выкрикивая имя Михаила.       Андрей искал отдельно. Не мог смотреть в глаза бабушке Миши, не мог вынести мысли, что всё началось из-за глупого слова, брошенного в сердцах. Князев бродил по самым глухим тропам, где они с Горшком раньше строили шалаши, собирали ягоды и ловили рыбу. Звал, кричал, ломал ветки — напрасно. Ноги уже не чувствовали холода, пальцы онемели, но Дюха шёл дальше.       К утру, когда над густыми кромами леса начало рассветать и метель чуть стихла, Князь напоролся на поваленное бревно у ручья — тот самый, где он и Миха ночевали под звёздами. Именно там, почти прижавшись к древесине, словно пытаясь впитать остатки её тёплой жизни, лежал Миша. Бледный, с синими губами, с покрытыми инеем ресницами... Андрей упал к нему на колени, снял с себя куртку и набросил на тело любимого. – Миша... Мишенька! – голос Князева срывался на плач. Парень приложил ухо к груди и ощутил слабое, еле уловимое дыхание. – Он здесь! Я нашёл его!       Мутнеющее утро закончилось радостью и горем одновременно: Михаил нашёлся, однако отчего-то не приходил в себя.       Его забрали в больницу и подключили к аппарату жизнеобеспечения — Горшок впал в кому. Все врачи как один твердили: «Михаил не хочет просыпаться. Его разум ушёл туда, где он чувствует себя в безопасности — в воспоминаниях о весне». Докторская молва ощущалась, как начало конца, как удар серпом по шее, как тяжёлая рука, перекрывшая кислород. Несколько дней Князь не спал, беспокойно блуждал по квартире, по городу и много курил, пытаясь забыться.       Киснуть было нельзя. Потому что Мишка ждал.       Год шёл вязко, тревога не покидала души Андрюхи и Мишкиной бабушки. Князь изо дня в день навещал Горшенёва, сутками торчал у его койки. Как молитву повторял песню «Весна», которую они когда-то слушали в машине, под которую они впервые целовались, которая стала символом их преданной любви и символом их трагедии. Каждый день Андрей целовал его в лоб, в щёку, в нос, в губы; каждый день рассказывал воспоминания из детства (в том числе и то, как они ловили бабочек в саду и как Миша плакал, когда их пришлось отпустить); каждый день плакал угасающей надеждой.       В день весеннего равноденствия, двадцатого марта, Михаил открывает глаза. – Мы обязательно встретимся... – едва слышно вырвалось из его уст.       Следом — тишина. Бьющая сердце, больная. Липкая и гадкая.       Горшок не помнит себя. Не помнит, кто Андрей.       Но когда Князев включает «Весну», Мишка начинает безутешно плакать.       Князев не требует того, чтобы Горшенёв его вспомнил. Дюша просто обнимает Михаила, как прежде, по-родному любовно и тепло, и говорит: «Я здесь. Я ни да что не оставлю тебя одного».