моя милая гуннюй.

Шанна пришла в себя от резкой боли в плече, пульсирующей в такт бешено колотящемуся сердцу. Темнота. Сырой, затхлый запах старой мешковины и пыли. Чулан. Женщина попыталась вдохнуть глубже, чтобы унять дрожь, но воздух горько застрял в горле, оседая на слизистой, будто крупная пыль. Голова шла кругом — душно, невозможно вдохнуть полной грудью. Она сжималась от боли и отдавала гулким шумом в уши. Шанна постепенно приходила в себя. Мысли бешено роились в разболевшейся голове. И тут воспоминания ударили по разуму с особой силой. Чьи-то руки. Грубая ладонь, зажавшая рот, пока она отбивалась, пытаясь выбраться из крепкой хватки чужих рук. Мгновение ужаса, жалкая попытка закричать, и острая вспышка в плече, когда ее с силой прижали к кровати. А затем — абсолютная темнота. Сейчас плечо горело огнем, запястья ныли от туго стянутой веревки. Шанна моргнула несколько раз, видя перед глазами бегающие точки и шум. Нет, нет, все это кошмар. Она еще пару раз моргнула, привыкая к мраку и томно вздыхая, а затем увидела его. В тени чулана, у стены напротив, занесенной пылью. Перед ней на корточках сидел стражник. Саон. Тот, что схватил недавно Фуа и обвинял его в воровстве. Женщина узнала его по глазам — и головная боль тут же стихла, сменившись ужасом. Животный страх заиграл в карих глазах Шанны, и, казалось, это только сильнее раззадорило стражника. Его очи блеснули, сощурившись. Будто он ядовито ухмылялся. — Тише, — прошептал он. Шанна поежилась — попыталась вдохнуть ртом пыльный сухой воздух, но тот комом встрял поперек горла. — Будешь кричать — сделаю больно. Что происходит? Зачем все это? Какого черта? Шанна отшатнулась, на стертых коленях отползая дальше к стене. Коснулась спиной и голым плечом дерева. Тусклый свет ловил каждую пылинку, застилавшую взор на мужчину, что опасливо крутил в руке перочинный ножик. Дверь чулана со скрипом отворилась, впуская тонкую полоску теплого света из коридора. На пороге возник силуэт. Сердце Шанны сначала подпрыгнуло от надежды — возможно, это шанс на спасение, — а затем рухнуло в ледяную пропасть. Фуа. Это был ее Фуа. Тот, с которым они делили последнюю лепешку на кухне в один из вечеров, когда Мо Сян наказал мальчишку за опрокинутый таз с бельем. Тот, кто помогал ей осваиваться в этом мрачном доме. Тот, которого она с дрожащим сердцем защитила от нападения стражника, чувствуя, будто защищает близкого родственника. Единственная душа в этом холодном доме, где ее ни во что не ставят. Доме, где ее будущее сводится к служению господину, к которому женщина чувствует невесть для самой себя что. — Фуа? — Шанна прокашлялась, голос у нее был хриплым от скопившейся в глотке слюны и воздуха. Фуа шагнул внутрь, плотно закрывая за собой дверь. Свет погас, но Шанна видела его лицо в тех юношеских солнечных образах, что рисовало ее воображение. Он не смотрел на нее. Он смотрел на Саона. Но глаза у него были все теми же, что и раньше, а шрам в темноте чулана ловил на себе черноту теней. — Ты что, рехнулся? — голос Фуа был тихим, в нем звенела оторопь. — Я сказал: привести тихо. Зачем ты поранил ее? Кто будет платить за испорченный товар? Товар. Это слово выбило почву из под ног Шанны стремительнее, чем удар Саона и впоследствии полученная им же обжигающая рана на плече. Она смотрела на Фуа и не узнавала его. Где тот добрый мальчишка с вечно взлохмаченными волосами? Перед ней стоял чужой человек. Сердце забилось с новой невиданной скоростью, но Шанна готова была поклясться — оно вот-вот остановится на почве страха и клокочущего непонимания. — Она царапалась, — лениво огрызнулся Саон, поигрывая ножом. — Плечо заживет, не переживай. Доставим в целости. — Фуа, — снова хрипло позвала Шанна, и теперь ее голос дрожал от подступающих слез. Она дернулась, но это было вызвано скорее сводящими ее тело судорогами, нежели желанием приблизиться к юноше. Она уже не знала, что думать. — Что происходит? Фуа, наконец, перевел на нее свой лисий хищный взгляд. В его глазах гуннюй увидела то, что разбило ей сердце окончательно: боль, вину… и решимость. Он явно не шутил. — Прости меня, Шанна, — тихо сказал он. — Так будет лучше. — Лучше?… — выдохнула она, чувствуя, как мир рушится. Голос становился чуть громче на децибел — она жадно глотала пыльный воздух. — Ты продаешь меня? — Пф… — горько усмехнулся Фуа, проведя рукой по лицу. Он выглядел измотанным, загнанным в угол. Но Шанна уже не могла смотреть на него с прежней теплотой. — Думаешь, мне легко? Саон усмехнулся, полностью прильнув к стене чулана. Продолжал вертеть ножик меж пальцев, смотрел строго перед собой и скучающе вертел головой набок. Фуа сжал кулаки. Ногти впились в кожу ладони — он опустил голову, и короткие его волосы спали на измотанное лицо. — Моя Лин. Ее забрали люди из клана Конма. Они грозились сделать с ней… неважно. — на этом моменте он отворачивается, будто сметая с обеспокоенного лица любой намек на тревогу. — Они отдали бы ее в солдатский бордель, если бы я не пообещал им равноценный обмен. Живая, молодая, здоровая служанка из клана Лин Куэй. Ты — равноценная плата за ее жизнь. Слова падали на нее, как тяжелые камни. Предательство, приправленное благородством. Он спасает свою любовь, принося в жертву ее. Иллюзия их крепких взаимоотношений рассыпалась в прах, и под ней оказалась только грязь и расчёт. — Фуа… — прошептала она, глотая струящиеся по раскрасневшимся от жара щекам слёзы. — Как ты мог? — Я… — отрезал он, но его голос заметно дрогнул. Он и до этого дрожал. — Ты… Он рыкнул себе под нос, не найдя оправдания. Шанна чувствовала, как внутренности сделали ловкий кульбит. Он ведь понимал. По голосу ощущается — понимал, что поступает плохо. Тогда зачем? — Саон, через пятнадцать минут перевозчики будут у восточной калитки. Выведешь ее тихо, через сад. И смотри у меня, — он шагнул к стражнику, сверля его блестящим взглядом, — пальцем ее больше не тронешь. Саон криво усмехнулся под черным шарфом, скрывающим его лицо, окинув Шанну долгим, раздевающим взглядом, от которого по коже побежали мерзкие и холодные мурашки. — Посмотрим, — протянул он. Фуа замер на мгновение, словно борясь с собой, а затем снова повернулся к Шанне. Он опустился перед ней на корточки, тяжело задышал. Шанна отшатнулась, отпрянула, всей своей сущью вжимаясь в стену. В этом доме у нее больше некому доверять. — Прости, Шанна. Правда. Но я должен был ее спасти. Надеюсь, однажды ты поймешь. Он встал и вышел, не оборачиваясь. Старая скрипучая дверь в чулан захлопнулась, оставив ее в темноте с самым страшным чудовищем, которое только могло быть — с тем, кого не остановил даже приказ Фуа. И с тем чувством, что теперь свербело в сердце женщины. Несколько секунд Шанна просто смотрела на дверь, в которой юноша исчез. В груди образовалась огромная, холодная пустота. Это было похоже на смерть. Та, кому она верила, только что собственноручно подписал ей приговор. И хуже всего было то, что она понимала его мотив. Любовь. Ради любви люди совершают самые страшные поступки. Просто в его любви не нашлось места для нее. Тишина в чулане стала противно липкой. Шанна вздрогнула, когда почувствовала на себе взгляд Саона. Он не ушел. Все еще сидел перед ней, видимо, ожидая заявленного Фуа времени, и теперь, когда тот ушел, его усмешка стала шире, а взгляд — откровенно голодным. — Ну вот, — протянул он, поглаживая лезвием ножа свою забинтованную черной тканью ладонь. Шанна тут же вспомнила, как он смотрел на нее в тот день у кухни. Захотелось помыться. — Друг твой ушёл, цыпа. Оставил нас наедине. Знаешь, что я думаю? Шанна вжалась спиной в холодную стену, пытаясь с нею безнадежно слиться. Сердце колотилось где-то в горле. Нет, нет, только не это. Быть женщиной и родиться в семье слуг — автоматически зарубить на носу, к чему ведут такие взгляды и подобные словечки. — Они и не узнают, в каком ты виде, — продолжил Саон, с шорохом толстых и дорогих одежд поднимаясь. Он заслонял собой весь свет, и без того едва освещаемый чулан. — А если узнают — какая разница? Товар и товар. Главное, чтобы дышала. Он бросил нож на пол и шагнул к ней. В этот момент животный ужас перед тем, что должно было произойти, затмил собой даже боль предательства. Шанна забилась, как птица в силках, но он навалился на нее всем телом, грубо зажимая рот ладонью, пахнущей потом и железом. Перед глазами не проносилась жизнь. Лучше бы проносилась, считала Шанна. Потому что перед глазами она видела его голодный взгляд. Мерзкий. — Тише, мышка, — прохрипел он ей в ухо, разрывая ворот ее простого ханьфу. Тот с треском разошелся по швам. Женщина широко раскрыла глаза, пытаясь вырваться и старательно вереща в мужскую ладонь. Безуспешно — он был слишком огромен и прижимал так сильно, что в такой позе ей не выбраться. Если предательство мальчишки она переживет — то изнасилование не переживет ни за что. Вскроет свои вены собственными зубами. Руки Шанны были связаны, но не намертво, что она поняла в тот момент, когда диким зверем забилась в попытках выбраться. В отчаянии, когда его колено раздвинуло ей ноги, а свободная рука полезла под подол спадающего с плеч на уровень ключиц ханьфу, она перестала быть служанкой и стала загнанным в угол зверем. Разум помутился, остался только инстинкт — выжить, спастись. Она перестала вырываться на мгновение, заставив тело обмякнуть. Саон, почувствовав это, довольно хмыкнул, ослабляя хватку, чтобы справиться с поясом своих штанов. Этого мгновения ей хватило. Шанна рванула голову вверх, высвобождая рот, и изо всех сил впилась зубами в его ладонь. Саон взвыл от боли и неожиданности, отшатнувшись. — Сука! Поганая шкура… — в тот же миг ее освободившиеся руки, которые она лихорадочно терла о веревку, вцепились ему в лицо. Не кулаки, не пощечины. Ее пальцы, тонкие, но сильные пальцы гуннюй, нащупали единственное уязвимое место. Она надавила. Всем своим страхом, всей своей болью, всей своей злостью на Фуа, на этот клан, на свою никчемную жизнь. Когда выдавила ему глаза и Саон отшатнулся, Шанна запихнула руку ему в глотку — сама не понимала, что делает. Нащупала мягкими пальцами его скользкий язык и именно в момент ощущения влаги на своей коже поняла, что именно нужно делать. Она услышала хруст подъязычной кости мужчины, когда толкнула руку прямо в его глотку вместе с языком. Саон захрипел так, что, казалось, хлипкие стены чулана затряслись. Это был не крик ярости, это был визг умирающей твари. Его руки взметнулись к лицу, и трясущаяся от шока Шанна, отшатнувшись, увидела их — свои пальцы, по локоть уже в темной, липкой жидкости и чужих слюнях. Саон катался по занесенному пылью и грязью полу, зажимая то окровавленные глазницы, то собственное горло, и его крики быстро перешли в бульканье. Он затих так же внезапно, как и закричал. Умер от болевого шока. Или от того, что задохнулся. Или от того, что она вывернула ему подъязычную кость. В чулане снова стало тихо. Только стук ее собственного сердца, готового проломить ребра. Шанна смотрела на распластанное тело и не могла пошевелиться. Что она наделала? Она… убила человека. Руки пробирала крупная дрожь. К горлу подкатила тошнота — от вида выдавленных глазных яблок и вида мертвого Саона на полу. Страх перед тем, что только что произошло, сменился новым, всепоглощающим ужасом. Она убила стражника Грандмастера. Она искалечила слугу Би Хана. Шанна, дрожа всем телом, отползла от тела, забиваясь в самый дальний угол чулана, под какие-то старые тряпки. Ее трясло крупной дрожью, руки, всё ещё влажные и тёплые от крови, она прижимала к груди, не в силах их никуда деть. Она смотрела на темный силуэт Саона, на лужу, растекающуюся под его головой, и не могла осознать реальность. Неужели это сделала она? Та, которая боялась смотреть на людей, что сновали в стенах ее нового дома? Но физический ужас перед трупом был ничем по сравнению с тем, что заполнило её разум следом. Гнев Би Ханя. Почему она все еще находит в себе силы думать об этом человеке? Хватается, как утопающая, за последнюю мысль о нем. — Господин… — прошептали ее губы сами собой. Стон обреченного существа. Она представила его лицо, когда ему доложат. Ни гнева, ни крика. Просто легкое движение бровью, и ее судьба будет решена. Он даже не вспомнит, как ее зовут. Может, он все еще даже не знает. Холод проник в самую душу. Предательство Фуа обожгло, но эта ледяная рука страха перед хозяином сковала все тело. Она убила. Она замарана кровью в его доме. Шанна сжалась в комок, зажмурилась и заткнула уши, пытаясь не слышать воображаемых шагов за дверью. Ее трясло. В голове билась одна-единственная мысль, пульсирующая болью в раненом плече: «Господин… Простите… Я не хотела… Я только защищалась… Господин…»

***

— Ворота? — голос Би Хана был ровным, без интонаций, отчего стоящий в проходе десятник вздрогнул, словно от удара хлыстом. — З-закрыты, господин. Патрули стен не видели, чтобы кто-то покидал территорию. Би Хан молчал ровно три удара сердца. Этого хватило, чтобы воздух в помещении стал густым, как вода в горном озере Лима. — Она ранена, — наконец произнес он, скорее утверждая факт, чем спрашивая. — Продолжайте искать. Если спугнете похитителя — головы сниму. Два десятка теней в черном бесшумно скользнули за ним, рассыпаясь по переходам резиденции. Пальцы Би Хана сжались в кулак. Глупость. Женская глупость — гулять одной, или чья-то наглость — тронуть то, что принадлежит ему. Пусть даже служанку, пусть даже вещь. Но вещь из его дома. В голове пульсировала только одна мысль, холодная и ясная: найти. Он шел быстро, почти беззвучно ступая по камню. Факелы с треском пламени разгоняли тьму впереди, но позади них она тут же смыкалась. Проходя мимо двери в кладовую для старых свитков, он замедлил шаг всего на мгновение. Внутри, казалось, было тихо, но где-то в подсознании кольнуло — едва уловимый, звериный хрип и скуление. Би Хан остановился. Десятник за его спиной тоже замер. Мужчина тут же протянул руку к деревянной задвижке. Костяшки пальцев коснулись холодного дерева, но он не спешил открывать. Вместо этого он прикрыл глаза, вслушиваясь в тишину. Внутри кто-то был. Дыхание — слишком частое для крысы, слишком испуганное, чтобы оказаться засадой. А судя по реакции стражника за спиной, что с тревогой следил за каждым движением господина, стало ясно — чулан этот они еще не проверили. Слишком большой была резиденция. Резким движением он откинул засов и толкнул дверь. Внутри пахло сыростью, старой бумагой, пылью и… ею. Тем самым легким, почти неуловимым ароматом лилий, что росли в его саду, который он замечал каждый раз, когда она появлялась рядом. Он не мог ошибиться. Слишком отчетлив был этот аромат. Чертов аромат чертовой женщины. Скромная фигурка вжалась в угол между стеллажами. Свет из коридора упал на бледное лицо, на разорванный рукав задранного до бедер ханьфу и тёмное пятно на ткани. Глаза, карие, огромные от страха, смотрели прямо на него. Би Хан замер на пороге, закрывая собой весь проем. Его лицо ничего не выражало, лишь желвак на скуле едва заметно дрогнул. — Шанна, — голос прозвучал низко и ровно, без тени облегчения или злости. Он впервые назвал ее по имени, но женщина пропустила это мимо ушей — в них кипела кровь. — Выходи. Она тяжело дышала. Не могла поверить в происходящее. Сердце бешено билось и готово было выскочить из грудной клетки, раздробив ребра. Юнец, который помогал ей освоиться в резиденции, предал ее и чуть не продал в рабство через угрюмого стражника. Предательство гадко отпечаталось на языке и в голове. На теле, на сетчатке глаза. Она поджала под себя ноги. Все тело дрожало. Белые волосы были испачканы кровью и неряшливо растрепаны. Би Хан слышал, как тяжело она дышала. Шанна все это время боялась Грандмастера. Но бояться нужно было ближнего — того, в кого она верила. Кого не боялась. Мальчика, в котором видела чуть ли не сына. Пухлые смуглые губы скривились. Свет из коридора вырезал из темноты только часть ее фигуры, оставляя лицо в тени, но он видел достаточно. Дрожащие плечи, поджатые ноги, этот лихорадочный блеск в глазах. Белые волосы, перепачканные чем-то темным, прилипли к виску. Он не видел чужого тела в углу. Видел только ее испуганные глаза с застывшим в них животным испугом. От нее смердело страхом и слабостью — он ненавидел это. Но что-то остановило его от гадливой кривизны на губах. Би Хан не шелохнулся. Стоял в проеме, как каменное изваяние, заслоняя собой и свет, и путь к свободе. Свободе, о существовании которой Шанна уже и забыла. — Ты оглохла? Слова упали в тишину тяжело, как камни в глубокий сухой колодец. Он шагнул внутрь, и кладовая сразу стала тесной. Потолок словно опустился, обветшалые стены сдвинулись. От него пахло морозным воздухом, кожей, потом и тем особенным, горьковатым запахом, который всегда сопровождал Грандмастера — запах власти. Би Хан остановился в двух шагах от нее. Сверху вниз посмотрел на съёжившуюся фигуру. Взгляд скользнул по разорванному рукаву, по темному пятну на ткани, по тому, как судорожно вздымается грудь. Он не протянул руку. Не наклонился. Просто стоял. — Кто? Одно слово. Не вопрос даже — приказ. За его спиной, в коридоре, замерли тени стражников, ожидая команды. Где-то вдалеке капала вода — мерно, глухо, как отсчитываемые секунды. Он ждал. Терпение у него было, как у змеи, выслеживающей добычу. Шанна не могла даже слова сказать. Или, может, не хотела. Она не хотела верить. Не хотела выдавать. Женщина сконфуженно свела брови к переносице, покачав головой. Не скажет. Хватка ее пальцев на плечах, которые она обнимала, ослабла. Сзади подошел Мо Сян — шифу, заметив Шанну, тут же широко раскрыл глаза, и морщинки в их уголках разгладились. Старик запыхался и с тревогой смотрел на забившуюся в угол женщину. Бедное дитя. Перевел встревоженный взгляд в угол, туда, где мелькнуло темное пятно — увидел труп. Взгляд его очерствел. — Би Хан, — произнес он, кивая господину куда-то вглубь чулана. Би Хан, не двигая головой, тут же посмотрел в сторону. Хмыкнул себе под нос. Разве удивишь его чьим-то трупом? В воспоминаниях их мелькало сотни. — Мальчишка пропал. Шанна поежилась. Во время самообороны она забила стражника до смерти и выдавила ему глаза ногтями. А Фуа сбежал. Взгляд Би-Хана стал острее лезвия. Он даже не обернулся на подоспевшего наставника — только желвак на скуле перекатился под кожей. — Кто это? — повторил он ровно, будто пробуя слово на вкус. Мо Сян переступил с ноги на ногу, бросил быстрый взгляд на Шанну и понизил голос: — Наверное, кого-то из главной стражи. Судя по одеждам. Тишина в кладовой стала тяжелее. Даже капель где-то в коридоре словно стихла. Би Хан медленно, очень медленно опустил взгляд на хрупкие руки Шанны. На ее пальцы. Длинные, тонкие, сейчас сжатые в кулаки. На ногтях — темная кайма. Ну, явно не грязь. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними оставалось не больше локтя. От него веяло холодом, и этот холод, казалось, просачивался сквозь кожу, добираясь до костей. Шанна тряслась как вынутая из воды рыба, бьющаяся в агонии. — Ты, — голос упал до хриплого шёпота, в котором, однако, слышалась сталь. — Защищалась? Би Хан чуть наклонил голову, разглядывая ее лицо в полутьме. Испуганная, дрожащая, забившаяся в угол. И с кровью под ногтями. Всегда отстраненная, изнеженная, не от мира сего — забила его человека, как скотину. — Фуа сбежал, — он повторил слова Мо Сяна, но теперь в его голосе появилась опасная, вкрадчивая мягкость. — А ты молчишь. Жалеешь? Мужчина быстрым движением руки коснулся ее щеки, но это было не просто прикосновение. Он как будто отвесил ей пощечину — заставил смотреть ему в глаза. Женщина продолжала молчать. Гребаная альтруистка. — Отвечай, когда я спрашиваю. Когда он грубо коснулся ее пылающей от жара кожи пальцами, Шанна всхлипнула. Из носа шла кровь. Прядь волос спала на ее смуглое лицо. Женщина снова покачала головой. Нет, не скажет. Не скажет. — Я не хотела… — прошептала она тихо, сквозь хрип и вставшую в горле слюну, закусив нижнюю губу. Ее тело пробрала очередная волна дрожи. Хотелось скорее спрятаться, отмыться, найти безопасное место и затеряться. Лин Куэй теперь казался ей адом, полным дьяволов. И тот, кого она считала Люцифером — Би Хана, своего вечно угрюмого господина, — оказался куда более святым чем тот, кого она считала своим другом. Пальцы на ее лице дрогнули — едва заметно, почти неуловимо. Кровь из носа коснулась его кожи, теплая и живая, и этот контраст с его ледяными пальцами был до одури неприличным. Он смотрел на женщину сверху вниз. На прядь волос, упавшую на смуглое лицо. На закушенную губу. На всхлип, который она пыталась задавить в груди. — Не хотела она, — повторил Би Хан эхом. Глухо. Без насмешки. Он мог бы приказать. Мог бы вытрясти из нее правду за пару минут. Мог бы бросить здесь, в этом чулане, и пусть сама выбирается — раз такая гордая и молчит. Но он не убирал руки с ее лица. Даже если он едва касался кончиками пальцев ее разгоряченной кожи. — Трясешься, — заметил он все так же ровно, когда пальцами почувствовал очередную дрожь, что пронеслась по ее щеке. — Воняет от тебя страхом. Слова грубые, но в голосе… в голосе не было привычного презрения. Скорее усталое разочарование. От этого Шанне стало еще хуже. Она уже перестала хвататься за любое желание взять себя в руки и прийти в сознание. За спиной кашлянул Мо Сян, напоминая о своём присутствии. Би Хан словно очнулся. Резко убрал руку, разжимая пальцы, и выпрямился во весь рост. Между ними снова возникла пропасть — расстояние, чин. Обстоятельства. — Встань, — приказал он коротко. — Идти можешь? Он не предложил помощи. Но и не отошёл в сторону, освобождая проход. Ждал. Смотрел, как она будет подниматься — сама, на дрожащих ногах, гордая даже в этом унижении. И в этом было что-то свое по-особенному прекрасное. — Мо Сян, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Труп убрать. Фуа найти. Живым. Шанна поднялась с пола, на ватных ногах пройдя к дверному проходу. Ханьфу спустилось с ее бедер и с шорохом коснулось прохудившегося пола. Ее запутанные длинные волосы лоснились по спине, с которой сползал разорванный рукав дорогих одежд. Мо Сян кивнул. Половина стражи отправилась на поиски Фуа, остальная — молча стояла и смотрела. Шанна глядела на всех, как на хищников, сама же казалась всем забитой в угол раненной зверюгой. Только сейчас женщина поняла, что она — дичь для них. Стало еще страшнее. — Грандмастер, — Мо Сян обратился к Би Хану полушепотом. — К ней нельзя больше никого подпускать. Старик принюхался к женщине. Пахла она кровью и пылью. Шанна застыла под гнетом десятка мужских взглядов, окруживших ее, взявших в тиски. — Ее бы в лазарет. И отмыть. Би Хан молчал несколько долгих ударов сердца, глядя, как Шанна переступает порог кладовой. Её шатало, разорванный рукав ханьфу сползал с плеча, открывая смуглую кожу, на которой уже начинали проступать синяки. Волосы — спутанные, в крови — падали на спину тяжёлым грязным полотном. Она смотрела на стражников, как затравленная скотина. И этот взгляд резанул по чему-то внутри, чему Би Хан все еще отказывался давать имя. — Пошли вон, — бросил он страже коротко, почти не разжимая губ. — Все. Стражники попятились, растворяясь в полумраке коридора. Шифу открыл было рот, чтобы возразить, но под взглядом Грандмастера осекся и лишь коротко поклонился. «Бедное, бедное дитя…» — последнее, что пронеслось в голове старика, когда он вновь взглянул на гуннюй. Би Хан шагнул к Шанне. Взял её за локоть выше того места, где начинался разрыв ткани. Хватка была твёрдой, но не грубой — скорее, не дающей упасть. Пальцы снова ощутили жар её кожи сквозь холод собственных рук. Мерзость... — Пошли, — коротко бросил он и повел ее по коридору. Они шли молча. Мужчина специально выбрал не главные переходы, где полно прислуги и стражников, а узкие служебные галереи, где горело меньше фонарей и где их шаги отдавались глухим эхом от каменных крепких стен. Шанна споткнулась о выступающую доску пола. Его пальцы на локте мгновенно сжались крепче, удерживая равновесие. Би Хан даже не повернул головы, но шаг замедлил — самую малость, почти незаметно. Надменно вздохнул, закатывая глаза. Гуннюй шмыгнула носом. Кровь, что текла ручьем из ноздри, вернулась обратно в слизистую, отчего женщина неприятно сморщилась. Хотелось просто уснуть и больше не проснуться. Уснуть и забыть весь кошмар, который стал теперь неотъемлемой частью ее никчемной жизни, в которой она и может только что прислуживать. Лазарет находился в дальней части резиденции, рядом с покоями прислуги. Маленькая комната с низким потолком, пропахшая травами, маслами и свежими бинтами. Старый лекарь Чжан, сгорбленный годами человек с трясущимися руками, поднялся при их появлении и едва не выронил ступку. — Г-грандмастер… — залепетал он, с тревогой глядя на женщину. Редко видел ее в резиденции — сам едва ли выходил из лазарета, погруженный в свою работу. Би Хан жестом крепкой руки оборвал его. Подвёл Шанну к широкой койке, застеленной чистой тканью, и только тогда разжал занывшие от напряжения пальцы. — Осмотри ее, — приказал он лекарю. — Раны обработай. Он повернулся к двери, но на пороге остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — Чжан, — голос низкий, ровный. — Никого к ней не пускать. Вообще никого. Кроме меня. И торопливо, со скрипом двери вышел, оставив за спиной недоумевающего Чжана, запах целебных трав и женщину, которая, кажется, до сих пор не верила, что осталась жива, прижимая ноющий от крепкой мужской хватки локоть к груди.

Хотелось бы мне

Разорвать эту слабую нить,

Затем чтобы после

Любовь нашу крепче связать.

Готов шелкопряд

Весною свой облик сменить, 

Затем чтоб в личинках 

Потом возродиться опять.