моя милая гуннюй.

Шанна провела в лазарете три томительных дня. Она не была сильно ранена — лишь глубокая, сквозящая алой кровью царапина на плече, пара ссадин на коленях и синяки на руках от цепкой веревки. Зато внутри у нее бушевала пустота. И настороженность. К ней за эти дни никто не приходил. Ни слуги, ни стражи, ни шифу. Ни Грандмастер. Три дня в компании молчаливого Чжана, мужчины средних лет, но с глазами измученного старика, что подавал ей горячий рис со свежей рыбой каждый день, казались женщине просто затянувшимся сном, пьяным бредом. Она даже есть не могла — в рот ничего не лезло, и из-за этого живот крутило неимоверно. А мысль о том, что Грандмастер — человек, которого она боялась и на которого таила обиду, в глубине души чувствуя к нему что-то невероятно сложное и обжигающе запретное, — казался теперь единственным, кому она могла верить, заставляла все внутри переворачиваться и связываться в тугой мерзкий узел. Но даже ему она не могла до конца доверять. Лекарь второпях перевязываеь ей ослабевшую руку, пока женщина сидит в позе лотоса на низкой напольной постели. Волосы распущенны и вымыты, хоть Чжану и пришлось обкорнать пол длинны с одной стороны, запах крови еще не успел впитаться в кожу. Шанна безжизненно смотрела в тлеющую пустоту перед собой. Почему все так? Седзи в лазарет с треском дерева отодвинулись. Би Хан вошел внутрь, на нем — только темное ханьфу из плотного шелка, рукава собраны тугими ремешками у запястий. Волосы, обычно убранные в строгий пучок, сегодня были стянуты низко на затылке. От него пахло уличным воздухом и благовониями, которые теперь другие слуги временно жгли в его покоях, пока Шанна сидела в лазарете, как раненная птица в клетке. Взгляд его сразу упал на женщину. Она сидела на постели, волосы — чистые, длинные, разметались по плечам и спине. Лекарь Чжан, застывший с пучком сухих трав в руках — ромашки, подорожника, стеблей крапивы, — настороженно поклонился, и Би Хан остановил его коротким жестом руки. — Оставь нас. Старик засеменил к седзи и исчез, прикрыв их за собой. Би Хан подошел ближе. Остановился в изголовье ее скромной постели, глядя сверху вниз. Глазами скользнул по перевязанному плечу, по безжизненному лицу, по пустым глазам, устремленным точно в стену. На низком столике рядом с постелью стояла миска с остывшим рисом и чашка с лечебным отваром — абсолютно нетронутые. — Чжан сказал, ты совсем не ешь, — Шанна поежилась, услышав его голос — он стоит совсем рядом, но она не могла даже поднять на него глаза. Би Хан опустился на корточки рядом с ее постелью, оказавшись на одном уровне с ней. Взял миску с остывшим рисом, повертел в пальцах и поставил обратно с глухим деревянным стуком. — Думаешь, если с голоду умрешь, станет легче? — спросил он жестко. — Или надеешься, что кто-то тебя будет жалеть? Он помолчал, разглядывая ее профиль. Тонкая шея, линия смуглой скулы, дрожащие ресницы. Молчала, горделиво молчала. — Фуа нашли, — произнес вдруг ровно, с заметным наплевательством в голосе — будто он говорит о сбежавшей скотине. Хотя, по сути, так и было. — Прятался в амбаре у восточных ворот. Думал, успеет сбежать, пока мы ищем тебя. Шанна легко повела плечами. Имя Фуа болезненной дрожью отозвалось в сердце, но оно забилось чуть чаще лишь на мгновение, затем снова войдя в привычный тяжелый ритм. Би Хан выдержал тяжелую паузу. — Послезавтра казнь. Он смотрел, как она воспримет это. Ждал реакции — слез, облегчения, злости, чего угодно. Но ее лицо оставалось непроницаемым, только в глубине карих глаз тлело что-то темное и тяжелое. Любопытно. Мужчина наклонил голову набок, изучая. Видно было, что ее это тронуло — чувствовал всеми фибрами души. И она продолжала молчать. Ни слова ни сказала про то, что произошло. Хотя ему это было не нужно — Фуа уже давно признался во всем, пока его пороли. Был, конечно, шанс, что он мог что-то утаить. — Ты будешь есть? — спросил Би Хан с усталостью в голосе. Чертова женщина, опять с ней возиться. — Или силой прикажешь кормить? Гуннюй ничего не ответила. Лишь поежилась, ниже опустив голову. Этот клан оказался для нее адом. Она рвалась прочь из Шин Суа, променяла свою подругу и свою спокойную нищую жизнь на позолоченные цепи и какие-то наивные мечты — и теперь жалеет. Женщина молча, почти неслышно дыша, потянулась к миске с рисом и взяла ее обеими ладонями, поставив в пространство между своих ног. Палочками собрала рис и медленно потащила в рот. Внутри все гудело. Фуа… Будет казнен. Шмыгнула носом, чуть шевелясь на кровати. Было неловко, больно, обидно, страшно. Ее карие лисьи глаза все еще отчаянно сверлили пространство перед собой. Мужчина смотрел, как она ест. Медленно, безжизненно. Рис падал обратно в миску, пальцы дрожали, но она продолжала жевать. Хорошо. Значит, не совсем потеряла инстинкт самосохранения. Би Хан не поднялся с корточек. Остался сидеть рядом с ее постелью, положив локти на колени и сложив руки в замок. — Сопли вытри, — заметил он без выражения. Он смотрел, как женщина продолжает жевать, как прячет взгляд, как ее лисьи глаза — невинные, наивные, как у ребенка, который только узнал, насколько жесток мир — смотрят куда-то сквозь стену. И внутри что-то неприятно кольнуло. Она боится. Его. Всех. И правильно делает. Но этот страх сейчас почему-то дико раздражал. — Этот Фуа, — имя мальчишки, отозвавшееся вновь в ее ушах, прозвучало как пощечина. Как будто господин специально издевался над ней. — Ты за него переживаешь? Голос стал тише, но от этого только опаснее. — Он продал тебя. За девку. А ты сидишь, трясешься и слезы льешь. Би Хан резко поднялся, разрывая неожиданно близкую для них обоих дистанцию. Отошел к окну — узкой бойнице, затянутой промасленной бумагой. За ней угадывался серый свет позднего вечера, игравший с теплыми отзвуками бумажных фонарей, что освещали господский двор. Шанна не отвечала. — Ему отрубят голову во дворе, — бросил, не оборачиваясь. — Можешь прийти. Посмотреть. Руки за спиной сжались в кулаки. Он чувствовал ее дыхание, дрожь, что пробирала от сказанных им слов — спиной чувствовал, кожей. — Ешь давай, — скомандовал уже жестче. — Чтоб миску доела. Повисла тишина. Только хруст риса и ее дыхание — слишком частое, влажное. Би Хан стоял у окна, широкоплечий, статный, и не уходил. Ждал чего-то. И сам не знал чего. Шанна опустошила миску в мгновение ока, как и кружку горячего лечебного отвара, обжигая чувствительное горло. Продолжала молчать. — Спасибо. — тихо и хрипло прошептала она, не смотря на мужчину у окна. — За то, что никого не пускали. Би Хан услышал. Даже через разделяющее их расстояние, через поднявшийся шум ветра за промасленной бумагой окна — услышал этот хриплый шепот. Он не шелохнулся. Стоял у окна все так же — спина прямая, плечи развернуты, темный силуэт возвышался на фоне серого света по ту сторону внезапно ставшим душным лазарета. Только пальцы, сцепленные за спиной, чуть дрогнули. Умная. Понимает, кто ей враг, а кто не совсем. — Не за что, — ответил коротко, не оборачиваясь. Голос прозвучал глуше обычного. В нем не было привычной стали — скорее усталая хрипотца. Мужчина резко повернулся. Подошел к ее постели, но не сел — навис, глядя сверху вниз. Сверлил взглядом карих глаз сначала макушку, затем — глаза, обрамленные белыми длинными ресницами, которые хотелось рассматривать бесконечно. — Чжан сказал, рана чистая, — проговорил он, разглядывая теперь повязку на хрупком, округлом женском плече. Он запнулся. Всего на мгновение. Так незаметно, что никто бы и не понял. Но он сам это почувствовал — эту чертову заминку. — Послезавтра можешь вернуться в свои покои и приступить к своим обязанностям. Или… Он не договорил. Что «или»? Или остаться здесь? Или переехать ближе к его части резиденции? О чем он вообще, черт возьми, думает? — В общем, как тебе заблагорассудится, — отрезал он резче, чем следовало. — Не дитя ведь. Отвернулся, собираясь уйти. Но у двери внезапно остановился. Рука легла на деревянную раму, пальцы побелели от накатившего на тело напряжения. Шанна исподлобья следила за каждым его шагом, каждым движением его пальцев, каждым шорохом его ханьфу, что струилось по полу. Смотрела, прикусив внутреннюю часть щеки. — Мальчишка просил передать, — бросил через плечо, не глядя на женщину. Это далось ему достаточно тяжело. — Что ему жаль. Он не хотел, чтобы так вышло. Просил прощения. Би Хан усмехнулся — горько, зло. — Я передал. Делай с этим что хочешь.

Холодные ветры

Навевают тоскливую осень,

Жемчужные росы,

Застыв, превращаются в иней.

Высоко-высоко

Летят перелетные гуси,

Тоска и тревога

На сердце у тех, кто в пути.

***

Настал день казни. Внутренний двор был заполнен не только стражниками — прибыла делегация из Эдении вместе с самой императрицей Милиной и ее дорогой сестрой Китаной. Их пригласили стать зрителями сия зрелища — казни предателя, слуги, что посмел осквернить резиденцию своего господина. Поднялся слабый ветерок, подхватывающий аромат яств, что готовились на кухне и ждали, когда господа соберутся на пир в гостевом зале. Би Хана мало заботило нахождение здесь Эденийской делегации — Мо Сян и то был больше взволнован, не способный найти себе места. Императрица Милина с сестрой сидели в специально возведенной для них палатке и окружены собственными послами и стражей. Расслабленные, чувствующие себя как дома — Би Хан знал, что императорская семья всегда ведет себя так. Как короли, чья власть подчиняет себе весь мир — только вот даже его армия была куда способней, чем армия Эдении. И Би Хан упивался не только этим. — Повезло-то как, — Эденийский стражник, застывший со своим напарником под сводом балок, вдалеке от других своих людей, подтолкнул мужчину в плечо, — Хоть какое-то зрелище. — Зрелище? — второй непонимающе выгнул бровь. — Они мальчишку казнят. Это не по-человечески как-то. — Поделом. Предателей надо нака… Смотри куда прешь, дура! — стражник шикнул на какую-то служанку, проскочившую рядом. Проводил взглядом, покачав головой. Шанна, словно мышка, затерялась в толпе. Сама не понимала, зачем пришла. Наверное, хотела посмотреть в глаза Фуа. Солнце стояло высоко, заливая внутренний двор резиденции Лин Куэй жестким, белым светом. Оно не грело — только слепило, отражаясь от лезвий алебард и металлических заклепок на чернеющих доспехах стражи, точно послах смерти, стоявших на своих постах. Би Хан сидел на возвышении в позе лотоса. Темные одежды струились по каменным плитам, длинные рукава скрывали кисти рук, спокойно лежащие на коленях. Волосы убраны в строгий пучок, ни одной выбившейся пряди. Лицо скрыто маской, на нем не отражалось ничего, кроме легкой, едва уловимой скуки. Взгляд скользнул в сторону палатки. Императрица Милина — хищная, грациозная, с той опасной плавностью движений, которая отличает таркатан — о чем-то тихо переговаривалась с сестрой. Китана, более сдержанная, более холодная, послушно кивала в ответ. За их спинами замерли послы и стража Эдении — разноцветные шелковые одежды среди черно-серой гаммы Лин Куэй смотрелись весьма вызывающе. Би Хан перевел взгляд на пустой помост в центре двора. Ждал. Где-то в толпе слуг, прижавшихся к стенам, чтобы не мешаться под ногами у важных гостей, мелькнуло что-то светлое. Волосы. Он не обернулся. Даже не повернул головы. Слишком далеко, слишком много народу, слишком занят мыслями о том, как будет рвать глотку предателю. Просто почудилось. Ворота открылись. Двое стражников вывели Фуа. Мальчишка был бледен, как та самая промасленная бумага на окнах. Глаза бегали по толпе, по возвышению, по палатке с гостями — искали кого-то. Рот был открыт, но слов не слышно — только сиплое, сдавленное дыхание. Он перестал говорить после пыток. Мог только хрипеть, потеряв голос. Его толкнули к помосту, и он упал на колени, даже не пытаясь сопротивляться. Из под белой рубахи проглядывались свежие шрамы от плетей — ткань стремительно впитывала багровую кровь. Би Хан чуть наклонил голову, разглядывая эту дрожащую фигуру. Жалкая крыса, что тряслась перед лицом смерти. Под маской у господина сверкнула усмешка. — Фуа, — голос Грандмастера разнесся над площадью, негромкий, четко врезавшийся в тишину. — Слуга этого дома. Предатель, продавший мою собственность за шлюху. Он сделал паузу. Краем глаза видел, как перешептываются Эденийские гости — его это только больше забавило. Все должны видеть, какой властью он обладает. — Ты знаешь приговор. Фуа задрожал сильнее. Губы зашевелились — беззвучно, отчаянно. Он снова шарил взглядом по толпе, по лицам, и вдруг замер. Кого-то увидел. Би Хан этого не заметил. Он подал знак палачу, махнув рукой — широкоплечему мужчине с топором, чье лицо скрывала черная ткань. Тот без промедления шагнул к скрипучему помосту. Где-то за горизонтом гортанно вскрикнула горная цапля. В голове возник белый шум — все вокруг стихло для нее. Когда палач вознес топор над головой мальчишки, Шанна незаметно для самой себя охнула. Нет. Фуа. Ее Фуа, ее мальчик… В голове что-то щелкнуло, сердце моментально ушло в пятки. К черту. Будьте вы все прокляты. Она кинулась прямо к помосту. Упала на колени, закрывая своим фигуристым телом связанного пленника. Ее волосы распластались по земле, по телу Фуа, повсюду. Шанна дышала тяжело. Ее взгляд — точно взгляд дикой кошки, защищающей свой умирающий с голоду выводок. Она не понимала, почему. Почему кинулась. Смотрела на своего господина. Взглядом молила обо всем на свете, рукой обнимая Фуа за лицо. Ей было плевать, что все на нее смотрели. Плевать, что ее видела сама императрица Милина. Тишина во дворе стала напряженной, горькой. Даже ветер, кажется, перестал дуть, а птицы, клокочущие в саду, встрепенулись, поднимаясь в небесную ввысь. Би Хан смотрел на фигуру, распластавшуюся на помосте. На эти белые волосы, разметавшиеся по грязным доскам, по телу предателя. На пухлые руки, обнимающие лицо Фуа. На взгляд — дикий, отчаянный и умоляющий. Взгляд, обращенный к нему. Пальцы Грандмастера, скрытые широкими рукавами, сжались в кулаки так, что ногти болезненно впились в ладони. Внутри все кипело от ярости. Горячей, обжигающей и глубокой. Она здесь. Пришла все таки. И теперь лежит на помосте, защищая того, кто ее гнусно, позорно предал. Краем глаза Би Хан уловил движение в палатке. Милина подалась вперед, на губах императрицы играла легкая, хищная улыбка — ее точно забавляло происходящее. Китана, напротив, смотрела на Шанну с каким-то странным выражением — то ли сочувствием, то ли любопытством. Би Хан медленно, очень медленно перевел взгляд на Милину. Их глаза встретились. Императрица чуть приподняла бровь — будто задавала мужчине немой вопрос. Он ответил коротким, едва заметным движением головы. «Разберусь сам». — Увести, — голос его прозвучал ровно, без единой эмоции. — Обоих. Стражники замерли на мгновение, не веря своим ушам. Но повторять приказ Грандмастер не привык. Палач, вовремя успевший отшатнуться от накинувшейся на пленника женщины, с грохотом опустил топор на поверхность помоста. Фуа грубо выдернули из-под Шанны. И тут мальчишка закричал — истошно, отчаянно, как резаный: — Мама! Мама! Этот хриплый крик повис в воздухе, врезаясь в каждого, кто его слышал. Стражники замерли. Кто-то из слуг ахнул. Даже Милина перестала улыбаться. Би Хан смотрел, как Фуа волокут прочь, как он вырывается и орет это дурацкое слово. Потом перевел взгляд на Шанну, все еще стоящую на коленях на помосте. Волосы растрепаны, на лбу — кровь, глаза безумные, руки дрожат. — Эту — запереть в покоях, — приказал он двум стражникам из личной охраны. — Никого не пускать. Он поднялся с возвышения одним плавным движением. Подошел к помосту. Остановился в шаге от Шанны, глядя на нее сверху вниз. Взгляд — тяжелый и темный. Тишина давила. Все ждали, что он скажет. Вот только Би Хан не сказал ничего. Просто смотрел на нее долгие пару секунд, щурясь от негодования, а потом развернулся и пошел прочь, бросив через плечо: — Гостей проводить в зал для приемов. Продолжим вечером. Гуннюй не помнила больше ничего — дальше все было как в густом тумане. Слышала лишь кровь, что била в ушах. Шанну затащили в ее покои. Она дышала так прерывисто, так громко — словно вот-вот задохнется. Мысли путались. Что она натворила? Опозорила себя, господина… Но она не могла иначе. Мальчишка просто ошибся. Все совершают ошибки. Фуа еще молод… Два часа она пролежала на кровати, скрутившись калачиком. Трясло, она билась в конвульсиях от страха — того, что ее ждет. Что с ней сделает господин. Ругала себя за альтруизм — всегда знала, что она гребаная слабачка, которая выжила в этом жестоком мире по счастливой случайности. Когда седзи ее покоев раскрылись, Шанна тут же обернулась, лежа на кровати. Из-за накатившего жара на лбу выступила испарина, к горлу подступил ком горького воздуха. Волосы путались, глаза широко раскрылись. Сердце билось так, будто с мясом вырвется из груди сию же секунду. Седзи тут же с глухим стуком закрылись за его спиной. Би Хан стоял на пороге, и даже в полумраке комнаты было видно, как ходили желваки на его скулах. Он не кричал, не метал громы и молнии. Мужчина просто стоял и смотрел — от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю, рассыпаться, исчезнуть. Тишина, казалось, длилась вечность. Он двинулся вперед. Еще один. Обувь мягко ступала по циновкам, но каждый шаг отдавался в груди Шанны глухим ударом. Би Хан остановился в изножье ее кровати. Посмотрел на нее — скрюченную, дрожащую, с безумными глазами и спутанными волосами. На то, как она сжимается под его взглядом, как пытается стать меньше и незаметнее. — Встань, — грубо сказал он. Голос низкий, ровный. Но в этой ровности таилось такое напряжение, что воздух в комнате, казалось, стал мерзко горчить. Она не двигалась. Смотрела на него снизу вверх, в глазах плескался такой животный ужас, что у Би Хана свело челюсть. Он был ведом разочарованием, граничащим со звериной злобой. — Я сказал встань. Би Хан не повысил голоса. Ждал. Руки вдоль тела, пальцы расслаблены — любое его движение сейчас казалось Шанне угрозой. Она опозорила его перед гостями. Перед императрицей. Перед всем кланом. Бросилась под топор защищать предателя. Крики этого мальчишки — «мама», — до сих пор стояли в ушах. Но глядя на нее сейчас — дрожащую, жалкую, все еще с этим безумным блеском в карих, почти шоколадных глазах — он почему-то не мог выдохнуть ту ярость, что клокотала внутри. Шанна забыла, как дышать. Руки и ноги онемели — она почти не контролирует собственное тело. Женщина медленно поднялась с кровати на негнущихся ногах, вставая чуть поодаль от мужчины. Будто боялась. Боялась, что он ее обидит. В голове с белым шумом граничил ужас, на глазах наворачивались слезы. Нет, она не заплачет. Не заплачет ни за что. Воздух разрезал короткий, злой выдох — и мир для Шанны сжался до крепких холодных пальцев, сомкнувшихся на ее хрупком горле. Би Хан двигался куда быстрее, чем глаз успевал уследить. Одно мгновение — он стоял в изножье, другое — уже вдавливал ее в стену, приподнимая над полом так, что ноги ее едва касались циновок. Ладонь сжимала горло — не до удушья, но достаточно, чтобы перекрыть воздух, чтобы почувствовать, как бьется под пальцами чужой пульс. — Ты… — прошипел он, впервые за все время повышая голос. — Как ты посмела? Лицо в дюйме от ее лица. Глаза — темные, бешеные, с плескающимся в них тем первобытным, что Грандмастер Лин Куэй никогда никому не показывал. Дыхание срывалось, обжигая пухлые женские губы. — Перед гостями. Перед Эденией. Перед всем чертовым миром, — каждое слово касалось ее лица вместе с его дыханием, как удар гнутой плети. — Ты опозорила меня. Опозорила клан. Ты понимаешь это, глупая женщина? Пальцы на горле дрожали — от ярости, от напряжения. Другой рукой он вцепился в стену рядом с ее головой, блокируя любую возможность бегства. Но она даже не пыталась выбраться — или он держал ее настолько крепко, всматриваясь в эти глаза, что не чувствовал ни одной попытки. — Скажи хоть слово, — выдохнул он ей в губы, голос сел до хриплого шепота. — Хочу услышать, как ты будешь лгать. Но в глубине его глаз, в самой темной глубине, плескалось не только звериное бешенство. Чувство, которое он все это время пытался выжечь каленым железом. Шанна не плакала. Смотрела на него с ужасом, но не плакала. И это раздражало сильнее всего. Слезы высохли в ее глазах. Она пыталась вырваться — задыхалась, брыкалась. Вцепилась мягкими пальцами в его руку, пытаясь отцепить — но сил не хватало. Пыталась заскулить, жалобно хрипела. Стало страшно — он ее убьет. Женщина уже почти смирилась. — Я… я… — все, что она смогла выдавить. Выпучила глаза, смотря на господина. На его озлобленное лицо. Она билась в его руке, как птица в силках. Тонкие пальцы царапали его запястье, ноги дергались в попытке найти опору. Хрипела, скулила, смотрела испуганными глазами — и в этом взгляде не было мольбы. Был ужас, был страх. Но вот мольбы не было. Она опять в западне. Снова это угнетающее чувство безысходности — пришлось приложить все усилия, чтобы перед глазами не мелькал силуэт вертящего в руках перочинный нож стражника в черном. Гуннюй уже смирилась. Би Хан видел это — тот самый миг, когда человек внутри себя говорит «все» и перестает бороться. Должно было стать легче. Должна была прийти та холодная, чистая ярость, которая всегда помогала ему вершить правосудие. Не пришла. Вместо нее пришло иное. Би Хан чувствовал ее горло под пальцами — тонкое, горячее, такое живое. Чувствовал, как бьется пульс — бешено, часто, как у загнанной в лесной чаще лани. Чувствовал запах ее чистых, неровно остриженных с одной стороны волос, с легкой сладостью трав, которыми пользовался лекарь. Чувствовал тепло ее тела сквозь ткань, чувствовал, как вздымается грудь в тщетных попытках вдохнуть. И вдруг осознал, насколько она близко. Насколько она мягкая под его руками. Насколько она… женственная. — Я… — повторила она вновь, и этот хриплый, сдавленный звук ударил куда-то в низ живота. Би Хан замер. Казалось, он вовсе перестал дышать. Пальцы на ее горле все еще сжимались, но хватка перестала быть смертельной. Он смотрел на нее — на приоткрытые губы, на блестящие от подступивших слез глаза, на то, как прядь волос прилипла к виску. И не мог отвести взгляд. Внутри боролись два зверя. Один требовал добить, наказать и вышвырнуть вон, чтобы не мучиться больше этой дурацкой юношеской тягой. Второй… второй хотел прижать ее сильнее. Вдохнуть этот запах и чувствовать это тепло. Мужчина не ослабил хватку. Не отпустил. Только спросил — тихо и хрипло, даже интимно: — Чего ты добилась? Все еще вжимал ее в стену. Все еще держал за горло. Но в голосе не осталось ярости — только темная, тягучая усталость. Шанна приоткрыла пухлые губы в немом вздохе. Она пальцами впилась в кожу его руки, ладони обжигали его кисти. Голова закружилась. Из уголка глаза потекла тонкая струйка соленой слезы. Грудь вздымалась быстро. Касалась его тела, невесомо, пока он прижимал ее к стене. Грубо, злобно. Точно зверь. Она снова заскулила. Как кошка. А внизу живота потянуло — и это пугало больше, чем происходящее. Какое дурацкое, абсолютно ужасное стечение обстоятельств… Би Хан почувствовал это раньше, чем осознал. Ее пальцы, вжавшиеся в его руку — не царапают, не отталкивают, а именно вжимаются, будто неумолимо ищут опору. Ее грудь, касающаяся его груди с каждым судорожным вздохом. Невесомо, но достаточно, чтобы сквозь ткань одежд передавался жар. А потом этот скулеж. Тихий, жалобный, кошачий. И даже в глаза у нее что-то изменилось. Би Хан замер, вглядываясь в это лицо в опасной близости. Слеза скатилась по смуглой щеке, запуталась в прядях, прилипших к вспотевшей щеке. Губы приоткрылись в беззвучном вздохе — пухлые, теплые, такие близкие. Он хотел бы не заметить. Хотел бы не понять. Но он почувствовал. Телом почувствовал, кожей, каждой чертовой клеткой — как изменилось ее дыхание, как расширились зрачки, как дрожь, бьющая ее, стала иной. Это ударило под дых. — Ты… — выдохнул он, и прозвучало это почти как ругательство. Пальцы на ее горле дрогнули. Не разжались — именно дрогнули, погладив кожу вместо того, чтобы сдавить. Он сам не понял, как это вышло. Тело жило своей жизнью, опережая разум на несколько ударов бушующего сердца. Би Хан смотрел на нее и не мог пошевелиться. Внизу живота тянуло так, что хотелось выть. Она чувствует это? Догадывается? Видит ли по глазам? Расстояние между ними было исчезающе малым. Би Хан все еще вжимал ее в стену. Шанна все еще дрожала под ним. Но теперь эта дрожь была другой — и это ломало все внутренние барьеры, которые он выстраивал в их взаимоотношениях. — Зачем… — прошептал мужчина вдруг, и в этом шепоте не осталось ни гнева, ни привычной стали — скорее, хриплая, надорванная растерянность. — Зачем ты так смотришь? Шанна не ответила. Только смотрела. Продолжала одаривать его взглядом своих очаровательных глаз. Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. И Би Хан вдруг понял, что больше не хочет его слышать. Не хочет думать. И себя останавливать он не хочет. Он рванул вперед — но не губами в губы, нет. Этого он позволить себе не мог. Слишком честно и слишком открыто. Мужчина впился ртом в ее шею. Резко, жадно. Губы прижались к бьющейся жилке, к горячей коже, пахнущей травами и ею самой. Он целовал — хотя, скорее, кусал, вбирал, пил этот жар, чувствуя, как под языком пульсирует кровь. Рука на горле скользнула выше, пальцы зарылись в волосы на затылке, фиксируя и притягивая ближе — будто мало. Будто можно стать еще ближе. Вторая рука — та, что упиралась в стену — сжалась в кулак, глухо ударив по деревянной панели. Шанна пыталась собрать мысли воедино. Пыталась понять происходящее, но в голову господина ей проникнуть было невозможно — не узнать, о чем он думает. Не понять, чего он хочет. Она не понимала даже, чего хочет сама. Но, пока дрожала под ним, впитывая его укусы, поцелуи на шее, Шанна поняла одно — она точно хочет. Просто признать стыдно. Би Хан не контролировал себя. Впервые за долгие годы — не контролировал. Дыхание срывалось, обжигая ее шею. Язык проводил по солоноватой коже, срывая с ее губ новый скулеж — звук этот отозвался в паху тугой, болезненной волной. Би Хан оторвался от ее шеи на мгновение, тяжело дыша, лбом прижимаясь к ее разгоряченному виску. Глаза закрыты, ресницы дрожат. Голос севший. — Замолчи. И снова припал к шее, теперь медленнее, но не менее жадно — вбирая этот вкус, этот запах, это вожделение, которое она в нем пробудила. Пробудила в тот самый момент, когда посмотрела на него своими жалобными глазками. Когда дрожала под ним, сидя в горячей воде. Когда опустилась на колени, впервые появившись в его доме. Мир сузился до точки соприкосновения его губ и ее кожи. Би Хан целовал ее шею так, будто пытался выпить всю ту боль, тот страх, что кипели между ними последние дни. Язык скользил по солоноватой коже, зубы смыкались — не больно, но достаточно, чтобы оставить след. Шанна стояла, вжатая в стену, и не могла пошевелиться. Пальцы все еще сжимали его запястье — но не для того, чтобы оттолкнуть. Скорее, чтобы удержаться. Чтобы не упасть в ту пропасть, куда тянуло все ее тело. Она чувствовала его дыхание — горячее и сбившееся. Чувствовала, как дрожит его рука в ее волосах. Грандмастер. Холодный, неприступный, жестокий, дрожит прямо над ней. Сколько они простояли так — минуту? Час? Время потеряло какой-либо смысл. Были только его губы на ее шее, его тяжелое дыхание и то, как внутри нее самой что-то таяло, ломалось и судорожно уступало. Они оба молчали. Шанна молчала все эти дни в лазарете, глотая обиду и страх, пытаясь похоронить внутри то странное, теплое, что возникало каждый раз, когда он появлялся в дверях. Признаться себе в этом было страшнее, чем признаться в любви самому дьяволу. Служанка и Грандмастер. Женщина, которую купили, и мужчина, который купил. Би Хан молчал дольше. Молчал, когда впервые увидел ее в собственном дворе — испуганную, но гордую, с этим взглядом дикой кошки. Молчал, когда исследовал запах ее тела на источниках в тот вечер. Отрицал любое теплое чувство, стоило тому появиться. Слабость. Все это слабость. Но сейчас, чувствуя ее запах, ее вкус, эту дрожь — он не мог больше врать себе. Би Хан оторвался от ее шеи. Посмотрел в глаза — мутные, с расширенными зрачками, испуганные и жадные одновременно. И понял, что сейчас не отпустит. Просто не сможет. Не простит себе, если опять пасанет. Одним движением он подхватил ее под бедра — грубо, без предупреждения. Шанна вскрикнула, вцепилась в его плечи, ноги рефлекторно обхватили мужскую талию. Он понес ее к заправленной холодной постели, не глядя, не думая, повинуясь тому звериному, что рвалось наружу. Она упала на спину, утонув в ворохе одеял. Би Хан навис сверху — тяжелый, горячий, с темными сощуренными глазами. Колени резко раздвинули ее бедра, руки уперлись по бокам от ее головы. Грудь тяжело вздымалась, дыхание срывалось. Шанна смотрела на него снизу вверх. Сердце билось где-то в горле, стуча о стенки трахеи. Би Хан неотрывно смотрел на нее. На разметавшиеся белые волосы, на припухшие от его собственных губ участки ее кожи, на глаза — огромные, влажные, в которых ужас мешался с чем-то другим. На то, как вздымается ее грудь под тонкой тканью ханьфу. Внутри все горело. Хотелось просто взять — грубо, жадно, не спрашивая. Хотелось сорвать эту дурацкую одежду, вжать в кровать, сделать так, чтобы забыла, кто она и кто он. Чтобы только его имя и могла выдыхать. Но… Он замер. Напрягся так, что жилы на шее вздулись. — Не хочу тебя насиловать, — выдохнул он хрипло, с трудом ворочая языком. Би Хан смотрел на нее, не говоря больше ни слова. Не двигался, не касался больше. Просто ждал, сжимая зубы так, что скулы болезненно свело. Шанна смотрела на него в ответ. На этого мужчину — жестокого, страшного, того, кого боялась весь клан. Который только что вжимал ее в стену и целовал так, будто хотел съесть. Который мог бы взять ее силой — и никто бы слова не сказал. Но он спросил. Она медленно, очень медленно и наивно подняла дрожащую руку и коснулась его щеки. Пальцы — холодные, все еще трясущиеся — провели по жесткой линии скулы, по напряженной челюсти. Остановились на губе, которую он закусил едва ли до крови. Глаза смотрели прямо на него. Ее пальцы на его губе — легкие, дрожащие и теплые. Би Хан перехватил ее запястье. Сжал — не больно, но достаточно, чтобы она поняла: контроль вновь вернулся к нему. Отвел руку в сторону, вжимая в подушку. Глаза потемнели еще гуще — теперь в них не было и тени прежнего сомнения. — Руки убери, — приказал он глухо. — Не мешай. Он не ждал ответа. Резким движением перекатил ее на живот — Шанна только ахнуть успела, уткнувшись лицом в сбившееся одеяло. Тяжелая ладонь легла между лопаток, прижимая к постели, не давая пошевелиться. Вторая рука рванула пояс ее ханьфу — грубо, нетерпеливо, чуть не сорвав ткань. Она всхлипнула — скорее от неожиданности, чем от боли. Дернулась, пытаясь приподняться, но его ладонь на спине даже не дрогнула. — Лежать, — коротко бросил он. Шанна замерла. Сердце бешено колотилось в горле, дыхание сбивалось, щека горела от трения о грубую ткань одеяла. Она чувствовала его вес сзади — колени раздвинули ее бедра, грудь нависла над спиной, не касаясь, но прожигая жаром через ткань. Би Хан рванул край ее ханьфу вниз, оголяя плечо. То самое — где была царапина, где еще виднелся след от повязки. Он замер на мгновение, глядя на эту бледную полоску заживающей кожи. Пальцы осторожно, невесомо провели по краю борозды. — Дура, — выдохнул он ей в затылок. В голосе его не было злости. Только усталая, темная нежность, от которой у Шанны свело живот. Она не ответила. Только закусила губу и зажмурилась, чувствуя, как его губы касаются ее затылка — коротко, почти украдкой. Как тяжелое дыхание обжигает кожу. Как пальцы сжимают ее бедро поверх ткани, больно и собственнически. — Не оборачивайся. И Шанна не оборачивалась. Только вжималась лицом в подушку, чувствуя каждое его движение, каждый вздох, каждое прикосновение сквозь тонкую ткань одежд. Чувствуя, как его тело вожделенно прижимается к ней — жесткое, горячее и нетерпеливое. Он пока не раздевал ее. Женщина вжималась бедрами в его руки, ловя ртом воздух и сходя с ума от этого грубого, невозможного счастья, которое казалось ей единоразовой акцией. Шанна лежала под ним — покорная, теплая, все еще пахнущая его лилиями. Би Хан рванул ткань вниз. Ханьфу сползло с бедер, открывая взгляду тонкую полоску нижнего белья — простого, из хлопка, совсем не подходящего для таких интимных, казалось бы, мгновений. Пальцы замерли на секунду, обводя край ткани. Медленно, почти лениво, он стянул белье вниз, оголяя ягодицы. Шанна вздрогнула от холода и от его взгляда, который она чувствовала спиной. Вжалась лицом в подушку, зажмурилась, пытаясь спрятаться от реальности. От того, что происходит. От того, как ее тело отзывается на каждое его движение. Мужчина коснулся пальцами завязок собственного господского ханьфу, исшитого серыми узорами — оно разошлось, оголяя его грудь и широкие штаны, которые медленно, с сопутствующим шорохом спустились вниз по его крепким бедрам. Он вошел резко. Без предупреждения — просто рванул ее бедра на себя и вошел одним грубым толчком. Шанна гортанно заскулила. Коротко, сдавленно, закусывая собственные пальцы, чтобы не выть в голос. Было больно — сухо, тесно. Он был слишком большим, слишком быстрым, слишком… чужим. Би Хан замер на мгновение, чувствуя, как она сжимается вокруг него — туго, горячо, до дрожи в коленях. Выдохнул сквозь зубы, останавливая себя. Но сдерживаться было невозможно. Затем начал двигаться. Ритмично, грубо и безжалостно. Ладонь все еще вжимала ее в постель между лопаток, не давая приподняться. Вторая рука сжимала бедро до синяков, фиксируя под нужным ему углом. Каждый толчок отдавался в пухлом женском теле глухим ударом, каждое движение заставляло ее болезненно скулить в подушку. Шанна задыхалась. Слезы текли по щекам, смешиваясь с соплями, впитываясь в ткань. Было больно — невыносимо, дико больно. Но хуже боли было чувство… пустоты. Чувство, что она просто вещь. Просто тело, которое используют. Что для него это ничего не значит. Она всхлипнула чуть громче, чем следовало. Плечи затряслись, пальцы вцепились в подушку так, что ногти порвали тонкую ткань наволочки. Би Хан услышал. Сквозь шум крови в ушах, сквозь туманящее разум желание — услышал этот всхлип. Не скулеж страсти, не стон боли — именно всхлип. Отчаянный и сломленный. Он замер. Прямо внутри нее — замер, чувствуя, как она сжимается вокруг него в такт рыданиям. — Ты… — выдохнул хрипло. Рука, вжимавшая ее в постель, неконтролируемо расслабилась. Пальцы скользнули по позвоночнику вверх, к затылку, запутались в разметавшихся волосах. Он наклонился, почти лег на нее сверху, прижимаясь грудью к спине. Дыхание обожгло женское ушко. — Чего ревешь? Шанна не ответила. Только всхлипывала, уткнувшись в подушку, вздрагивая всем телом. Такая маленькая под ним. Такая хрупкая… Би Хан коротко выругался сквозь зубы. Медленно, очень медленно начал двигаться снова. Но теперь иначе. Толчки стали глубже, плавнее, без той звериной спешки, что была вначале. Рука, сжимавшая бедро, разжалась. Пальцы скользнули вперед, вниз по животу, к тому месту, где их тела соединялись. Он чувствовал кожей мягкую линию пушка, тянущуюся с живота к промежности. Нащупал вслепую, неуверенно — он никогда не делал этого раньше, никогда не думал, что придется заниматься чем-то подобным. Но главное — двигался уверенно, даже если не знал, как иначе удовлетворить женщину. Пальцы коснулись ее клитора. Нежно? Нет, не нежно — скорее старательно, пытаясь понять, как сделать лучше. Круговые движения, медленные, в такт его толчкам. Шанна ахнула. Слезы все еще текли, но всхлипы стали другими — тише, прерывистее. Она приподняла бедра навстречу его руке сама, неосознанно, повинуясь тому, что вспыхнуло внизу живота с новой силой. — Так? — спросил он хрипло в самое ухо. Пальцы нажали сильнее, описывая круги. Чувствовал ими влагу, что начала скапливаться в ее промежности. — Отвечай. Женщина не могла ответить. Только застонала — длинно, тягуче, срываясь на новый всхлип. Голова запрокинулась назад, ударившись о его плечо. Глаза закрыты, губы наоборот, приоткрыты, на щеках — мокрые дорожки. Би Хан смотрел на нее сверху — на это лицо, такое открытое сейчас, такое беззащитное. И внутри что-то стремительно переворачивалось. Мужчина поцеловал ее во влажный от пота висок. Коротко, украдкой — и тут же уткнулся носом в мокрую прядь волос, вдыхая запах слез и телесной влаги. Пальцы продолжали работать — теперь увереннее, настойчивее. Толчки стали ритмичнее, глубже, но без прежней грубости. Он чувствовал, как она тает под ним, как расслабляется тело, как сжимается вокруг него уже не от боли — от того, другого. — Ну же, — выдохнул он ей в висок. — Давай. И Шанна сдалась. С криком, со стоном, с судорогой, пронзившей все тело от макушки до пяток. Сжалась вокруг него так сильно, что у него потемнело в глазах. И он позволил себе кончить следом — глубоко, отчаянно, теряя контроль окончательно. Отпустило. Он все еще был в ней — тяжелый, горячий, чужой и одновременно такой необходимый. Дышал с хрипом, уткнувшись лицом в ее затылок, в спутанные седые волосы. Пальцы, которые только что творили с ней это похотливое безумие, все еще лежали на животе — расслабленно, собственнически. Имел ли он право так ее касаться? Би Хан не мог себе ответить. Шанна не двигалась. Тело горело, ныло, пульсировало там, где только что было больно и сладко одновременно. Хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы он ушел. Хотелось, чтобы остался. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались вдребезги. Она противоречила сама себе. Прямо как и он. Гуннюй медленно подтянула колени к груди, насколько позволяла его тяжесть. Свернулась в клубок, когда он вышел из нее — осторожно, стараясь не делать больно. Отвернулась к стене, поджала ноги, обхватила себя руками. То ли пытаясь скрыть наготу, то ли в попытке согреться, даже не смотря на то, что все ее тело горело от жара. И тихо, беззвучно заскулила. Не от боли. От всего сразу, что на нее навалилось за такой, казлось, короткий срок. От того, что случилось. От того, что позволила себе слишком много. От того, что понравилось. От стыда, который жег щеки ярче, чем его сладкие поцелуи. От страха — что теперь будет. От отчаяния — потому что ничего не будет, конечно ничего. Служанка и Грандмастер. Дура. Какая же она дура. Плечи затряслись. Шанна закусила губу, пытаясь задавить эти проклятые слезы, которые уже который раз за день вырываются наружу, но они все равно текли, заливая подушку, смешиваясь с потом и запахом их тел. Би Хан смотрел на нее со спины. На этот клубок, съежившийся у стены. На дрожащие лопатки, мокрые волосы, разметавшиеся по подушке. На то, как она пытается стать маленькой и незаметной, чтобы он ушел и оставил ее наедине с этим кошмаром. Он должен был встать. Уйти. Вернуться к гостям, к Милине, к делам. Сделать вид, что ничего не было. Что это просто похоть, просто разрядка, просто женщина под рукой. Что все будет как раньше — он снова скажет ей, что этого не повторится. И соврет. Он не мог. Раньше — мог. Раньше — встал бы и ушел, не глядя. Раньше — не думал, не чувствовал и не позволял себе этого. Би Хан сел на постели. Провел ладонью по своему лицу, размазывая чужую влагу и собственный пот. Посмотрел на свои пальцы — на них все еще блестело то, что было между ними. Сжал кулак. Отрицать бесполезно. Мужчина наклонился, торопливо убрал волосы с ее затылка — осторожно и невесомо. Пальцы задержались на тонкой шее, там, где недавно сжимались в ярости. — Не реви, — сказал он тихо. Гуннюй всхлипнула громче в ответ, зарываясь лицом в подушку. Би Хан выдохнул. Убрал руку. Поднялся с кровати одним плавным движением. Одежда на нем была измята, но он даже не взглянул на себя — смотрел только на нее. На этот дрожащий комок у стены. Подтянул штаны выше бедер, завязал помятое ханьфу на талии. — Я вернусь, — голос прозвучал тверже, чем он предполагал. — Слышишь? Не смей выходить. Он шагнул к выходу, но у седзи остановился. Резко обернулся, закатывая глаза от усталости. Тут же подошел к кровати, наклонился и взял женщину за мокрый подбородок — как тогда, в кладовой, но теперь иначе. Без грубости. Заставил посмотреть на себя. Глаза красные, опухшие. Губы искусанные. Волосы — свалка. Самая прекрасная женщина, которую он видел в своей жизни. — Жди, — произнес, глядя в самые зрачки. — И не смей больше реветь. Поняла? Плачущая перед ним женщина не ответила. Только смотрела на Би Хана — испуганно, недоверчиво. Би Хан отпустил ее подбородок. Выпрямился, поправил одежду — насколько это было возможно. И вышел, плотно закрыв за собой седзи. В коридоре он остановился на мгновение. Прислонился лбом к холодной деревянной балке. Закрыл глаза, истошно и протяжно вздохнув. — Идиот, — выдохнул он тихо. Мужчина шагнул в сторону главного зала, где его ждали гости из Эдении. Мозгами и разумом он был уже там, среди всей знати. А телом и душой — в покоях своей гуннюй.

***

В главном зале горели фонари, разгоняя вечерний сумрак. Стол ломился от яств — рис, овощи, тонко нарезанное мясо, фрукты, привезенные из Эдении, сладкие и непривычные на вкус. Вино уже успели разлить по пиалам, и воздух пропитался терпким запахом перебродившего риса и чужеземных благовоний. Би Хан вошел бесшумно. Остановился у входа, обводя взглядом зал. Милина сидела во главе стола для гостей — расслабленная, грациозная, опасная. Китана рядом — прямее, сдержаннее, но с тем же хищным изгибом губ. Свита Эдении расположилась чуть поодаль — разноцветные шелковые одежды, приглушенные голоса. — Грандмастер, — голос Милины разлился по залу, как теплый тянущийся мед. — А мы уж заждались. В ее глазах танцевали насмешливые искры. Она догадывалась. Подробности, конечно, не знала — но понимала, что задержка не случайна. Чутье хищницы. Би Хан прошел к своему месту. Опустился на подушку с идеальной выправкой, будто не было получаса назад этой комнаты, этой женщины, чье лицо все еще появлялось перед взором время от времени. — Дела, — ответил он коротко. Поднял пиалу с вином, пригубил. — Прошу прощения за задержку. Милина улыбнулась — довольно, почти по-кошачьи. — О, не извиняйтесь. У каждого правителя свои обязательства. Китана кашлянула в кулак. Понеслась светская беседа. Милина говорила легко, плавно, обволакивая словами, как змея — жертву. О погоде, которая в этом сезоне стоит непривычно холодная для здешних мест. О различиях в чайных церемониях Лин Куэй и Эдении. О том, какие красивые у них в клане шелковые ткани — надо бы наладить торговлю. О том, как она рада, что приглашение на казнь совпало с визитом — хотя казнь, признаться, вышла не очень зрелищной благодаря одной… преданной служанке. Последнее было сказано с легким, едва заметным нажимом. Би Хан не дрогнул. Кивнул, принимая намек, но не комментируя. Змея есть змея. Милина выдержала паузу, допила вино, со стуком поставила пиалу на стол. И вдруг подала вперед — плавно, как текущая вода. — Би Хан, — без титулов обратилась девушка к нему, по-свойски. — Мы с сестрой ценим вашу силу. Ваш клан — один из немногих в Земном царстве, кто способен производить подобное впечатление. Мужчина молчал, ожидая продолжения. — Мне нужны союзники, — сказала Милина прямо. — Война с Хавиком выматывает Эдению. Ваш клан… Лин Куэй… вы могли бы стать опорой. Би Хан чуть склонил голову. Ну давай, змеюка, говори, что тебе нужно. — И чего вы хотите взамен? Милина улыбнулась. Взглянула на сестру. Китана сидела с каменным лицом, только пальцы чуть сжались на рукаве ее иссиня-небесного платья. — Союз, скрепленный кровью, — произнесла императрица. — Моя сестра, принцесса Китана, достигла возраста, когда пора уже думать о браке. Я предлагаю ее в жены вам, Грандмастеру Лин Куэй. Тишина в зале сменила восторженные разговоры присутствующих. Даже свита Эдении замерла, ожидая реакции. Би Хан смотрел на Милину. Потом перевел взгляд на Китану. Та пялилась в стол — спокойно, без эмоций, идеальная принцесса, выполняющая волю старшей сестры. Красивая. Да, безусловно. Статная, благородная, с той особенной, эденийской грацией, от которой у высоких аристократов перехватывало дыхание. Она не вызывала ничего. Ни жара в груди. Ни желания прижать к стене. Ни этой дурацкой, липкой, отчаянной нежности, от которой хотелось выть. — Я не вижу себя в браке, — ответил он ровно. Милина приподняла бровь. — Грандмастер, простите мою прямоту, но вы не молодеете. Клану нужен наследник. Эдении — союзник. Китане — муж. Это выгодно всем. — Я сказал — не вижу, — повторил он тверже. — Брак не для меня. И вдруг поймал себя на мысли. Не для меня? Или не с ней? Перед глазами встало другое лицо. Белые волосы, разметавшиеся по подушке. Красные, опухшие глаза, смотрящие на него с ужасом и скорбной надеждой. Тонкие пальцы, коснувшиеся его губ. Скулеж, который он поймал ртом на ее шее. Би Хан моргнул, прогоняя наваждение. Поднял пиалу с вином, сделал глоток, давая себе секунду на то, чтобы собраться. Нет, он сказал это лишь потому, что сам того хочет — независимо от того, что какая-то там гуннюй привлекла его внимание и занимает куда больше места в его голове, чем того требуется. Милина ждала. Китана ждала. Весь зал канул в ожидание. Это было слишком хорошее предложение. Слишком хорошее, чтобы отказываться от него сейчас — в пылу вожделения и бушующих мыслей. — Я обдумаю ваши условия, — голос ровный, холодный, будто и не было этой внутренней бури. — В ближайшие две недели. Ответ отправлю письмом. Милина чуть склонила голову — то ли соглашаясь, то ли примеряясь к новому, не совсем устраивающему ее раскладу. М-да, не очень уж Би Хан… Умный. Так ей показалось. От принятия предложения его не останавливало ничего — Милине было донельзя интересно, с чем на самом деле связано было его решение. — Разумно. Мы будем ждать, Грандмастер. Она подняла пиалу. Китана подняла следом. Свита зашевелилась, снова зазвенели голоса, задвигались веера — светская беседа вернулась в привычное русло. Би Хан сидел, сжимая пиалу так, что костяшки побелели. Смотрел на танцующие огоньки светильников. И думал лишь об одном. Караван Эдении выстраивался у восточных ворот резиденции. Факелы чадили в вечернем воздухе, бросая оранжевые блики на шелковые балдахины паланкинов, на полированные бока повозок, на чешую доспехов эденийской стражи. Би Хан стоял у ворот, прямой как каменное изваяние. Ветер трепал полы темного ханьфу, задувал под воротник, но он не двигался. Смотрел, как грузят последние сундуки, как суетятся слуги, как Милина прощается с Мо Сяном, награждая старика дежурной улыбкой. Шифу, при всем уважении, был похож на помятого старикашку. Возможно, слишком много выпил. Или тронут печалью от очередного неприемлемого выбора своего господина. Два часа. Два часа светской болтовни, пустых улыбок, намеков и торговли. Два часа он сидел в главном зале, слушая, как свита Эдении обсуждает преимущества их шелка перед местным, и думал о ней. О женщине, которая сейчас сидит в своих покоях и ждет его. Милина подошла к нему последней. Встала близко — слишком близко для императрицы и Грандмастера, но достаточно, чтобы никто не услышал их разговор. — Би Хан, — голос мягкий, вкрадчивый. — Я надеюсь, вы примете правильное решение. Для всех нас. Он смотрел на нее сверху вниз. На эту красивую, опасную женщину, которая привыкла получать все, что захочет. Которая сейчас предлагает ему сестру как скот в большой политической игре. Би Хан никогда такого не понимал. Сватовство было далеко от его взглядов. — Обдумаю, — повторил он свой ответ. Милина улыбнулась. Кивнула. Развернулась и пошла к паланкину, не оборачиваясь. Караван тронулся. Скрип колес, цокот копыт, приглушенные голоса — все это постепенно стихало, таяло в вечерней темноте. Створки ворот закрылись с тяжелым, глухим стуком. Би Хан постоял еще минуту, глядя на закрытые ворота. Потом развернулся и быстрым шагом направился вглубь резиденции. Мо Сян что-то крикнул вслед — он не ответил.

***

В покоях Шанны горел только один светильник — маленький, масляный, поставленный у изголовья кровати. Его огонек дрожал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Пахло благовониями. Сандал, чуть сладковатый, с горькой ноткой — те самые, что она зажигала для него во время чайных церемоний. Зачем зажгла сейчас? Сама не знала. Просто руки потянулись. Просто хотелось, чтобы здесь пахло именно так. Пыталась себя успокоить — не получалось от слова совсем. Женщина сидела на кровати, свернувшись в клубок у стены. Волосы кое-как расчесаны — она пыталась, но пальцы путались в прядях, и в итоге плюнула. Одежда — белое ханьфу, которое принес ей Чжан. Чистое, с серыми узорами, закрытое до самого горла. Стыд жег щеки. Долг кричал внутри: ты опозорила клан. Ты опозорила господина. Ты вела себя как последняя шлюха, раздвинувшая ноги перед тем, кто тебя купил. Но другой голос — тихий, почти неслышный в шуме здравого смысла — шептал: он ведь спросил. Мог же взять силой, но спросил. Вернулся к гостям, но сказал ей ждать. Он… Шанна зарылась лицом в колени. Хватит. Не надо думать. Не надо надеяться. Все равно ничего не будет. Служанка и Грандмастер — это даже не смешно. Это просто глупо. Когда седзи открылись, она вздрогнула так сильно, что ударилась затылком о стену. Би Хан вошел без стука. Впрочем, как обычно. Задвинул за собой седзи, прислонился к ним спиной на мгновение, глядя на женщину через всю комнату. В полумраке его лицо казалось совсем непроницаемым — ни эмоций, ни намека на то, что было между ними пару часов назад. Мужчина подошел к кровати. Остановился в изножье. Смотрел сверху вниз на дрожащую женщину, забившуюся в угол. — Благовония, значит, зажгла. Шанна не ответила. Только вжалась в стену сильнее, обхватив колени руками. Взгляд — испуганный, затравленный, и в то же время жадно ищущий в его лице хоть что-то. Хоть намек. Би Хан сел на край кровати. Не рядом с ней — на противоположном конце, оставляя между ними достаточное расстояние. Положил руки на колени, выпрямил спину. И молчал. Тишина тянулась бесконечно. Слышно было только ее дыхание — частое, прерывистое — и потрескивание фитиля в светильнике. Струйка дыма от сандаловой палочки потянулась в сторону постели. — Не смотри на меня так, — произнес наконец Би Хан. Голос сухой, без той хрипотцы, что была раньше. — Я не буду ничего делать. Женщина моргнула. Непонимание в глазах сменилось облегчением, к собственному удивлению Шанны. — Вы… — начала она и осеклась. Голос сел, перешел на шепот, пришлось прочистить горло. Шанна закусила губу. Пальцы вцепились в ткань ханьфу на коленях. Она хотела спросить столько всего. Зачем вернулся? Что теперь будет? Что он чувствует? Что ей делать с этим стыдом, с этой болью, с этим… Не спросила. Би Хан сидел неподвижно. Смотрел куда-то в сторону, на пляшущие тени на стене. Внутри все клокотало — от желания притянуть ее к себе, зарыться лицом в волосы, принюхиваясь к этим дурацким благовониям, почувствовать тепло ее тела. И от напряжения — да, напряжения — от того, что если он сделает это сейчас, то уже никогда не сможет остановиться. И потом будет жалеть. — Сегодня останусь здесь, — сказал он, не глядя на неё. Она всхлипнула — тихо, испуганно. — Не трону, — перебил он, даже не дав ей хоть слово в противовес вставить. — Сказал же. Грандмастер лег на спину, прямо поверх одеяла, на другом конце кровати. Руки подложил под голову, закрыл глаза. И замер, будто уже уснул. Шанна смотрела на него. На этот профиль в полумраке, на длинные волосы, рассыпавшиеся по подушке, на твердую линию челюсти. То, что сейчас происходит, вообще переходило все рамки. Хотя, они были размыты еще в тот момент, когда на источниках… Впрочем, неважно. Гуннюй не знала, что делать с этой нежностью, что разрывала грудь изнутри. С этим стыдом, что жег щеки. С этим долгом, что кричал — ты должна быть благодарной и молчать. Осторожно, очень осторожно и почти бесшумно она легла на бок, спиной к нему, поджав ноги. Замерла, боясь дышать. В комнате пахло сандалом, стояла мертвая тишина. Прошло несколько минут. Пыталась уснуть, но голова гудела, как и все тело. — Шанна, — вдруг тихо позвал он. Она вздрогнула, не оборачиваясь на его оклик. Второй раз он назвал ее по имени. Пауза. Би Хан хотел сказать что-то еще. Что-то, возможно, сопливое. Что-то про свои чувства. Про то, что с ним происходит. Но не смог. — Спи давай. Больше ни слова. Шанна зажмурилась, прижимая ладонь к губам, чтобы не разрыдаться в голос. Слезы текли по щекам, впитывались в подушку.

Мы сердцем прижались к сердцу

Мы губы слили с губами,

И вдруг двумя родниками

Слезы твои потекли.

 

Рука моя жмет твою руку,

Губы — к твоим приникли.

Как же и мне, дорогая,

В глазах не чувствовать соль?