моя милая гуннюй.

Если здесь плачут,

То слезы непременно

Превращаются в капли далекого мелкого дождя.

Если здесь веселятся,

То смех обязательно

Превращается в далекий луч солнца.

Вот одна из самых леденящих загадок,

Один из самых благостных снов:

Смеешься ты

Или плачешь,

Один человек безмолвно и

вечно любит тебя.

Теплые лучи предрассветного, еще не до конца показавшегося из-за горизонта солнца бережно полоснули по опухшему от ночных слез лицу. Шанна еще даже глаз не открыла — уже чувствовала, как просыпается тело, покрывающееся мурашками от легкой прохлады. Сознание возвращалось медленно, робкими толчками. Сначала — ощущение тепла и тяжести чужого, инородного присутствия рядом. Потом — запах. Сандал, горьковатый и сладкий одновременно, смешанный с чем-то сугубо мужским, терпким, таким знакомым и чуждым одновременно. Шанна наконец открыла тяжелые глаза. За окном едва брезжил серый рассвет, пробиваясь сквозь промасленную бумагу. Свет был жидким, неверным, он юрко скрадывал очертания предметов, превращая комнату в размытое акварельное полотно. Она лежала на боку, лицом к стене, и чувствовала спиной чужое тепло. Би Хан. Мужчина лежал на спине, Шанна слышала его ровное, глубокое дыхание. Она не решалась пошевелиться, боясь разбудить. Шанна осторожно, едва дыша, повернула голову. Его лицо — резкие линии скул, твердый подбородок, длинные ресницы, бросающие тень на втянутые щеки. Волосы разметались по подушке черным шелком, одна прядь упала на лоб, и от этого он выглядел… моложе. Или причина лишь в том, что спящий грандмастер переставал быть Грандмастером, становясь просто мужчиной. Просто мужчиной. Краска прилила к щекам, и она торопливо отвернулась, уставившись в стену. Нет, нельзя об этом думать. Не сейчас. Женщина вспомнила прошедшую ночь. Что ей теперь думать? Что теперь делать? Как теперь смотреть ему в глаза? Как избавиться от ощущения прилипшей к коже пыли и грязи? Ответов не было. Была только звенящая пустота в груди и странное, ноющее чувство — не страх и даже не стыд. Нужно было чем-то занять руки. И голову. Она бесшумно поднялась с постели, стараясь не потревожить его сон. Ноги коснулись холодных циновок, и она поежилась, накидывая на плечи белое ханьфу, оглаживая его складки на подоле и приводя в божеский вид. Седзи отъехали в сторону почти без звука, лишь со слабым треском крепкого дерева, и она выскользнула в коридор. В резиденции было тихо — тот особенный, предрассветный час, когда даже не все слуги еще проснулись. Шанна шла знакомыми переходами к кухне, и каждый шаг отдавался в висках глухим эхом вчерашнего дня. Казнь. Лицо Фуа. Его крик. И то, что случилось после, в ее покоях. Женщина тряхнула головой, прогоняя наваждение. Сейчас важно другое — подать господину завтрак. Когда он вошел в ее покои, уставший и взвинченный, Шанна запомнила это лицо надолго. Может, после пробуждения идеальное исполнение ее обязанностей поумерит его пыл? Кто знает… Она должна позаботиться об этом. Это ее долг и ее работа. Но если бы только в этом было дело. На кухне уже горел очаг, у печи возился повар — невысокий, коренастый молодой мужчина с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами от ожогов. Шанна видела его раньше, но никогда не разговаривала. Он всегда казался угрюмым и нелюдимым, вечно ворчал на молодых помощников, если кто-то из них путался под ногами. Увидев ее на пороге, он замер. Потом медленно, почти церемонно, поклонился. — Гунной, — голос его был хриплым, прокуренным. — Вы рано сегодня. — Господину надобно подать завтрак, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. — Хотела попросить приготовить что-нибудь. На ваш выбор. Гуннюй не сказала, что Господин еще спит. Не сказала и то, что спит он в ее покоях прислуги. Повар кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на женщину, в его выцветших глазах читалось тяжелое принятие. Шанна невольно поежилась под этим взглядом. — Вы спасли ему жизнь, — произнес он наконец. Она замерла. Сердце пропустило удар. — Фуа был моим, скажем, лучшим другом, — продолжил повар, и голос его дрогнул. — Мы вместе росли в этой резиденции. Вместе получали плетей от старшего надсмотрщика. Он был мне как младший брат. Шанна молчала, не зная, что сказать. В горле встал ком. Мужчина усмехнулся, чуть повертев головой. Какое странное стечение обстоятельств — он ведь знал, что сделал Фуа. И видеть, как родной человек поступает неправильно — хуже смерти. — Знаю, что он сделал, — повар опустил голову, сжимая в руках тряпку, которой только что вытирал жилистые руки. — Просто хотел сказать… Он поднял на нее глаза, и в них стояла такая тоска, такой холод, что у Шанны по рукам прошелся табун мурашек. — Спасибо вам. Гуннюй почувствовала, как по щеке побежала горячая капля. Она не заметила, когда начала плакать. Все, что копилось эти дни — страх, боль, предательство, стыд, странная нежность к мужчине, что спал сейчас в ее постели, — все это вдруг прорвалось наружу. Ладно хоть перед равным себе — перед обычным человеком, таким же слугой, как и она. С такой же судьбой — всю жизнь ползать в ногах у своих господ. — Я… — голос сорвался на шепот. — Я не могла иначе. Повар молча кивнул. Потом, не говоря ни слова, повернулся к очагу и принялся за работу. Шанна стояла у порога, глотая слезы и смахивая их рукавом ханьфу. Смотрела, как его широкие, грубые руки ловко нарезают овощи, как он бросает в кипящую воду специи, как над котлом поднимается ароматный пар. — Приготовлю хуншао жоу, — глухо произнес повар, не оборачиваясь. — Тушеную свинину в соевом соусе. Грандмастер любит ее. И рис. И чай. И, пожалуй, — делает паузу, его лицо принимает задумчивое выражение, — паровые булочки с мясом. Ему нужно поесть как следует, а не клевать, как птица, за своими бумагами. Шанна слабо улыбнулась. Слез на щеках уже и след простыл. — Спасибо. Повар обернулся через плечо, на лице его мелькнуло что-то похожее на ответную улыбку — кривую, неловкую, но зато искреннюю. — Идите, гунной. Я пришлю за вами младшего ли, как будет готово. Она кивнула и вышла в коридор, где серый рассвет уже сменялся первыми золотыми лучами солнца. Где-то вдалеке запели птицы. Резиденция просыпалась, наполняясь привычными звуками — шагами стражи, голосами слуг, скрипом открываемых ставен. Шанна остановилась у окна, глядя на внутренний сад. Лилии благоухали, купаясь в утреннем свете. Те самые лилии, чей запах так любит ее господин. Она думала о словах повара. О Фуа. О том, что даже в этом холодном, жестоком доме, где каждый твой жест, каждую мысль могут счесть за нерадивость, есть место для благодарности. И о том, что где-то там, в ее покоях, спит мужчина, который вчера сводил с ума. Гуннюй глубоко вздохнула, вновь вытерла иссохшие остатки слез уже намокшим рукавом и направилась уже не к своим покоям, а к господскому крылу. Нужно было еще успеть вернуться до того, как он проснется. Приготовить чистую одежду. Зажечь свежие благовония. И, возможно, набраться смелости, чтобы посмотреть ему в глаза при свете дня. И все же, может быть, этот долг теперь значит немного больше, чем просто служба.

***

Би Хан проснулся не от света, что стремительно бил в промасленное окно. От звука. Глухой, деревянный стук, за которым последовал тихий, сдавленный вздох. Он открыл глаза мгновенно, без той вязкой, сонной заторможенности, что свойственна обычным людям. Тело воина, годами тренированное просыпаться от малейшего шороха, сработало в разы быстрее разума. Там стояла Шанна. Она замерла посреди комнаты с подносом в руках, и на ее лице застыло выражение, которое он не сразу смог четко расшифровать. Испуг? Смущение? Вина? Возможно, все вместе. Поднос в ее руках слегка подрагивал, заставляя деревянные чашки тихо постукивать — тот самый звук, что вырвал его из сна. О боже. Би Хан медленно сел на постели, проводя ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Волосы рассыпались по плечам, ханьфу было измято после вчерашнего, и он чувствовал себя… странно. Не в своей тарелке. Не в своей постели. И, само собой, не в своей роли. Он обвел взглядом комнату — ее покои, не его. Светлые стены, скромная обстановка, благовония, которые она зажгла. И она сама — в чистом белом ханьфу, с волосами, кое-как убранными в низкий пучок, из которого уже выбились непослушные серебристые пряди. Она смотрела на него так, будто ожидала, что он сейчас закричит, выгонит ее, или сделает что-то еще — что обычно делают хозяева, проснувшись в постели своей служанки? — Что это? — спросил он хрипло, кивая на поднос. Голос со сна звучал ниже обычного, с той гортанной, рычащей хрипотцой, от которой у Шанны по спине побежал щекочущий холод. Она сглотнула, стараясь унять дрожь в руках. Каждый раз одно и то же — обещает себе, что не станет робеть и млеть перед ним, и все таки продолжает глотать страх. — Завтрак, господин, — ответила она тихо, опуская глаза. — Повар прислал. Я подумала… Би Хан перевел взгляд на поднос. Тушеная свинина в соевом соусе, рис, паровые булочки, чай. Хуншао жоу. Его любимое. Откуда она… Неважно. — Поставь, — коротко приказал он, кивая на низкий столик у стены. Шанна послушно опустилась на колени, расставляя посуду. Движения ее были плавными, отточенными — она делала это сотни раз, но сейчас пальцы подрагивали, и чашка с чаем опасно качнулась, прежде чем занять свое место подле миски с мясом. Би Хан наблюдал за ней молча, и в груди что-то непривычно теплело. Он отогнал это чувство, списав на утренний голод и пустующий желудок. — Садись, — произнес мужчина, когда Шанна наконец закончила и замерла в ожидании. Шанна непонимающе подняла на него карие глаза. — Я… простите? — Садись, — повторил он с легким раздражением, сам опускаясь на подушку с одной стороны столика. — Есть будешь. Она замялась, все еще стоя на коленях у стены. — Господин, я не могу. Это ваша еда. Я поем позже. — Шанна. Ее имя, произнесенное этим низким, усталым голосом, звучало точно интимный приказ. Она замолчала, глядя на него широко раскрытыми глазами. Би Хан взял миску с рисом — ту, что стояла перед ним — и молча поставил ее на противоположную сторону столика, перед пустым местом. Потом пододвинул к ней палочки. И, не глядя на женщину, принялся за еду. Несколько долгих мгновений Шанна просто смотрела на миску, не в силах пошевелиться. Рис парил, источая легкий, знакомый аромат. Желудок предательски сжался — она и сама не ела толком со вчерашнего дня, если не считать того риса в лазарете, который запихивала в себя через силу. — Я жду, — Би Хан, не поднимая глаз от своей миски, продолжал трапезничать. Какая же она нерасторопная. Она медленно, все еще не веря в происходящее, опустилась на подушку напротив него. Взяла палочки дрожащими пальцами. Поднесла к миске. Первый кусочек риса показался безвкусным — она слишком нервничала, чтобы что-то чувствовать. Но потом, когда голод напомнил о себе, еда вдруг обрела вкус. Теплый, домашний. Они ели молча. Би Хан не смотрел на нее, полностью сосредоточенный на еде, но краем глаза отмечал каждое движение. Как Шанна неуверенно берет палочками рис. Как ее губы касаются края чашки с чаем. Как она украдкой бросает на него быстрые, испуганные взгляды, будто ожидая, что он передумает и прогонит ее. Би Хан доел первым. Отставил миску, сделал глоток чая. Потом вдруг замер, глядя куда-то в стену, и его брови сошлись к переносице. — Господи. Шанна вздрогнула, чуть не выронив палочки. — Господин? — Тренировка, — бросил он отрывисто, поднимаясь с подушки одним плавным движением. — Я должен был быть там полчаса назад. Он быстро одернул ханьфу, поправил волосы, собирая их в низкий пучок на затылке. Движения были резкими, Шанна смотрела на него, все еще сжимая в пальцах палочки, чувствовала, как цепкая реальность возвращается на круги своя. Би Хан уже шагнул к седзи, но на пороге остановился. Повернул голову через плечо, глядя на нее — все еще сидящую за столиком, с миской риса в руках и растерянным выражением на лице. Мужчина вздохнул. Черт бы побрал эту женщину, ее карие глаза, мягкую кожу, шелковые волосы… — Сегодня, — произнес он. — Ровно в шесть вечера. Придешь в мои покои. Шанна моргнула. — Да, господин, — ответила машинально, как и подобает служанке. Он кивнул, удовлетворенный ответом, и вышел, задвинув за собой скрипучие седзи. Шаги его быстро стихли в коридоре. Шанна осталась одна. В тишине. С остывающим рисом в миске и бурей мыслей в голове. Ровно в шесть вечера. Его покои. Зачем? Что ему нужно? Хочет снова… то, что было вчера? Или, наоборот, хочет объявить, что это была ошибка и она должна забыть обо всем? Она поставила миску на столик. Аппетит пропал окончательно. Что бы он ни задумал, она пойдет. Потому что он приказал. Потому что она — его гунной. Потому что… Полно уже бегать. Она ведь не маленькая девчонка. Женщина вздохнула и принялась убирать со стола. Шесть вечера. Еще целый день впереди. Целый день, чтобы сойти с ума.

***

Тренировочный двор гудел от размеренного топота ног, звона клинков и отрывистых команд. Два десятка бойцов в черном отрабатывали связки — одни с катанами, другие с голыми руками, третьи в спаррингах, где удары хоть и были слабо смягчены, но все равно отдавались глухим эхом от каменных стен. Тренировки личной стражи Грандмастера всегда были жесткими и изнурительными. Би Хан стоял на возвышении у края площадки, скрестив руки на груди. Взгляд его был прикован к бойцам, но мысли витали далеко отсюда. Он отмечал каждую ошибку, каждую заминку, каждый неверный шаг — это происходило машинально, на уровне рефлексов. — Грандмастер. Голос Мо Сяна вырвал его из размышлений. Старик стоял рядом, так же глядя на тренировку, но в его осанке читалось то особенное напряжение, которое всегда предвещало неприятный разговор. Би Хан не ответил. — Я бы хотел вернуться к нашему разговору о предложении императрицы Милины, — начал Мо Сян, тщательно подбирая слова. — Эдения — сильный союзник. Брак с принцессой Китаной укрепил бы положение Лин Куэй на политической арене. Вы должны понимать, что… — Я все понимаю, — оборвал его Би Хан. Голос прозвучал резче, чем он намеревался. — И я сказал, что дам ответ. Этого достаточно. Мо Сян вздохнул, поглаживая седую бороду. Он знал этот тон. Знал, что давить сейчас — значит только усилить сопротивление. И все же не мог промолчать. Он их всех похоронит. Точно похоронит. — Вы медлите, — произнес он тихо, но веско. — А в нашем положении промедление может стоить слишком дорого. Эдения предлагает союз на выгодных условиях. Отказ или даже задержка с ответом могут быть восприняты как слабость. Би Хан медленно повернул голову, и шифу невольно осекся под его взглядом. Не то что бы шифу боялся своего бывшего ученика — и все же их разделял статус. В темных глазах грандмастера плескался могильный холод. — Ты назвал меня слабым? — Я назвал ваше промедление нерасторопностью, — поправил Мо Сян, не отводя взгляда. — Это разные вещи. Вы — сильнейший воин Земного Царства. Но даже сильнейший воин не может вечно откладывать решение, от которого зависит будущее клана. Повисла пауза. Би Хан снова перевел взгляд на тренирующихся бойцов, и Мо Сян понял: тема закрыта. По крайней мере, на сегодня. — Хорошо, — старик сменил тон на более нейтральный. — Тогда позвольте спросить о другом. Би Хан вновь оставил его вопрос без ответа, но и не воспрянул. — Гуннюй, — произнес Мо Сян, и плечи грандмастера едва заметно напряглись. — Ее поступок на казни был… неожиданным. Вы наказали ее? — Наказал, — коротко ответил Би Хан, не глядя на наставника. — И каково же наказание? Тишина. Би Хан молчал, наблюдая, как один из бойцов проводит особенно удачный захват. На лице его не дрогнул ни один мускул, но Мо Сян слишком хорошо знал своего воспитанника, чтобы не заметить эту заминку. — Решил, что изгонять ее не стану, — мужчина удрученно вздохнул. — Клан не должен терять ценного слугу из-за эмоционального порыва. Мо Сян прищурился. Эмоциональный порыв, значит. От Би Хана, человека, который возвел контроль над эмоциями в абсолют, объявив любое их проявление табу, это звучало почти как признание в чем-то большем. Особенно учитывая, что речь шла не о нем самом, а о служанке. — Понимаю, — медленно произнес шифу. — Однако она пережила покушение. Была ранена. А теперь еще и ваше наказание… Не слишком ли много для одной женщины? Этот старик над ним измывается… Би Хан резко повернул голову, нахмурившись. — Не слишком, — отрезал он. Мо Сян открыл было рот, чтобы что-то сказать, но осекся. Нет. Грандмастер слишком умен. Он не стал бы поступать столь неразумно. Старик ничего не сказал. Только склонил голову, пряча в седой бороде тень понимающего осознания. Тренировка подходила к концу. Бойцы, взмокшие и уставшие, выстроились для финального поклона. Би Хан кивнул им — скупой армейский жест — и развернулся, направляясь прочь с тренировочного двора. — Грандмастер, — окликнул его Мо Сян. — Документы из Эдении. Они ждут вашей подписи в покоях. — Знаю я, — бросил Би Хан через плечо, не сбавляя шага. Он шел по коридорам резиденции, и мысли его снова вернулись к ней. К Шанне. К тому, как она вчера смотрела на него — испуганно, но по-своему очаровательно. Насколько очаровательно это все могло быть после покушения на нее. Би Хан даже не думал, что мог сделать только хуже. В покоях его ждал массивный письменный стол, заваленный свитками и пергаментами. Печати, чернильница, остро заточенное нерадивым слугой перо. Документы из Эдении — официальное предложение о брачном союзе, изложенное витиеватым, церемонным языком дипломатов. Би Хан опустился на подушку перед столом, взял первый свиток, развернул. Иероглифы плыли перед глазами, не желая складываться в слова. Он думал о том, что через несколько часов она войдет в эту дверь. Снова будет стоять перед ним — испуганная, трепещущая, с этими огромными карими глазами. И он снова должен будет что-то ей сказать. Перо в его пальцах дрогнуло, едва не оставив на пергаменте крошечную кляксу. Би Хан выругался сквозь зубы и отложил документ в сторону. Работа не шла. Мысли разбегались, как вспугнутые птицы, и все они летели в одном направлении — к ней. Он взглянул на часы в углу комнаты. Четыре. Еще два часа. Два часа, чтобы собраться с мыслями, которые упорно отказывались собираться. Два часа, чтобы решить, что он скажет женщине, которая перевернула его жизнь с ног на голову, сама того не зная. Или зная. Би Хан утомленно вздохнул и потянулся за следующим документом. Нужно было чем-то занять руки. И голову. Хотя бы попытаться.

***

Перо в последний раз скользнуло по шероховатому пергаменту, оставляя за собой размашистую, влажную подпись. Би Хан отложил его в сторону и потянулся, разминая затекшие плечи. Стопка подписанных документов высилась слева — целый день работы, уместившийся в десятки свитков. Часы в углу показывали без нескольких минут шесть. Он вытер пальцы о ткань, поправил ворот ханьфу и уже собирался встать, когда за седзи раздались шаги. Легкие, почти неслышные — он узнал бы их из тысячи. Сердце пропустило удар, потом другой, и Би Хан мысленно выругался. Что за мальчишество? Он не юнец, чтобы трепетать при звуке женских шагов. Седзи с шорохом отъехали в сторону. На пороге, склонившись в почтительном поклоне, стояла Шанна. — Господин. Вы приказывали явиться. Би Хан смотрел на нее, и вся усталость, накопившаяся за день — от тренировки, от бесконечных документов, от разговора с Мо Сяном, этим скупым, вечно тревожащимся по мелочам стариком, — вдруг отступила. Схлынула, оставляя после себя странную, звенящую легкость. Она переоделась. Чистое белое ханьфу с серебристой вышивкой по рукавам, волосы убраны в простой, но аккуратный пучок, из которого, впрочем, уже выбилась пара непослушных прядей. На смуглой щеке — едва заметный румянец. То ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения. Би Хан отложил последний документ и поднялся. Черное господское ханьфу заструилось по широким бедрам. — Идем, — сказал он, направляясь к выходу. Шанна замерла, не понимая. — Простите, господин. Куда? — Гулять. Она моргнула. Открыла рот, закрыла. На лице отразилась та особенная растерянность, которая всегда появлялась, когда он делал что-то, выходящее за рамки ее представлений о том, как должен вести себя грандмастер. Человек, которого боялся весь Китай, которому не смели перечить даже из высших домов. Правильно ли она все услышала? — Гулять? — переспросила она неуверенно. — Я думала вы хотели говорить о делах. — Твоя обязанность как гунной — быть рядом со мной, — перебил он, останавливаясь у порога и глядя на нее через плечо. — Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Или ты забыла? Шанна покачала головой, все еще не двигаясь с места. — Не забыла, господин. Просто… Прогулка? Би Хан вздохнул. Женщины. Вечно им нужно все объяснять. — Через несколько дней начнется миграция да пэнов, — произнес он ровно. — Они пролетают над горами, как раз мимо резиденции. Из старого сада их видно лучше всего. Если хочешь увидеть — идем. Он не стал ждать ответа. Просто вышел в коридор, зная, что она последует. Так и случилось — через мгновение за спиной послышались ее легкие, торопливые шаги. Они шли молча. Коридоры резиденции сменялись один за другим — главные, потом боковые, потом совсем узкие, служебные, о существовании которых знали немногие. Би Хан шагал впереди, не оборачиваясь, но спиной чувствовал ее присутствие. Ее дыхание. Ее запах — легкий, с той самой нотой обожаемых им лилий, которая сводила его с ума. Наконец они остановились перед массивной деревянной дверью, украшенной резьбой — дракон, обвивающий цветущую ветвь. Би Хан толкнул ее, и они вышли в сад. Шанна ахнула. Это было не просто сокрытое от чужих глаз место в стенах резиденции — это был целый мир. Огромный сад, раскинувшийся на горной террасе, сбегал вниз каскадами зелени и воды. Пруды, соединенные изящными мостиками, сверкали в лучах закатного солнца, и в их темной глади отражались розовые и белые лотосы. Лилии — сотни лилий — росли повсюду: вдоль дорожек, у воды, под сенью плакучих ив, чьи длинные ветви почти касались земли. Воздух был густым и сладким от их аромата, смешанного с запахом влажной земли и горных трав. Певчие птицы перекликались в кронах деревьев, их трели эхом разносились по саду, отражаясь от каменных стен, ограждавших это место от остального мира. Шанна замерла у входа, не в силах сделать ни шагу. Глаза ее расширились, губы приоткрылись, и на лице отразилось то самое, детское, чистое восхищение, которое Би Хан так редко видел в людях. Обычно перед ним трепетали, кланялись, отводили взгляд. Она же просто смотрела. И в этом взгляде не было ни страха, ни расчета. — Господин… — выдохнула она. — Это… — Идем, — мужчина мягко тронул ее за локоть, увлекая за собой по извилистой дорожке. Они прошли мимо пруда с золотыми карпами, лениво шевелящими плавниками в закатной воде. Поднялись по каменным ступеням на верхнюю террасу, откуда открывался вид на горы. Би Хан подвел ее к деревянным перилам и остановился, глядя вдаль. Шанна встала рядом. Впереди простирались горы. Их вершины тонули в облаках, окрашенных закатом в оттенки розового, золотого и пурпурного. Где-то внизу, в долине, клубился туман, похожий на молочную реку, а над ним, в высоком небе, появились они. Да пэны. Огромные птицы с размахом крыльев, заслоняющим солнце, плыли по небу одна за другой. Их оперение переливалось в лучах заката — синее, зеленое, с золотыми проблесками. Летели медленно, величественно, их гортанные, протяжные крики эхом разносились над горами, смешиваясь с пением маленьких птиц в саду. Шанна смотрела, не отрываясь. Грудь вздымалась часто и глубоко, пальцы вцепились в перила, а в глазах стоял восхищенный блеск. Би Хан положил руки на перила, так же смотря вдаль. И краем глаза — на нее. На то, как ветер играет с выбившимися прядями ее седых волос. Как закатный свет ложится на смуглую кожу, делая ее похожей на теплую бронзу. Как дрожат ее ресницы, когда очередная птица пролетает особенно близко. Он вдруг понял — не умом, а сердцем, — что ему хорошо и спокойно. Впервые за долгое, очень долгое время. Просто стоять здесь с ней. Смотреть на этих дурацких птиц. Чувствовать ее тепло рядом. Шанна в какой-то момент повернула голову и поймала его взгляд. Всего на мгновение — он тут же отвел глаза, уставившись на горизонт с преувеличенным вниманием. Но она успела заметить. И почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Они стояли в тишине еще несколько долгих мгновений. Птицы улетали все дальше, их крики становились тише, растворяясь в вечернем воздухе. — Ты можешь приходить сюда, — прошептал Би Хан, не глядя на нее. — Когда захочешь. Шанна повернулась к нему, не веря своим ушам. — Господин… разве этот сад не только для… — Ты — моя приближенная, — перебил он ровно. — Имеешь право. Женщина опустила глаза, и на губах ее расцвела робкая, нежная улыбка. — Благодарю вас, господин. Он кивнул, все еще глядя вдаль. Потом вдруг заговорил — тихо, не поворачивая к ней головы. — Хочешь поговорить об этом? Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто. Она знала, о чем он. О том, что было вчера. — Да, господин, — голос ее дрогнул. Запнулась, не зная, как продолжить. Слова путались, разбегались, не желая складываться во что-то осмысленное. Как объяснить то, чего она сама не понимала до конца? — Ты считаешь, что это было ошибкой? — спросил он все так же ровно, не глядя. Шанна глубоко вздохнула. — Нет. Не считаю. А вы? Би Хан молчал. Долго. Так долго, что она уже начала жалеть о своем вопросе. — Нет. Одно слово. Такое короткое… Би Хан выпрямился, развернулся к ней — не полностью, вполоборота — и заговорил. Голос его звучал глуше обычного. — Если ты хочешь, мы можем обо всем забыть. Сделать вид, что ничего не было. Как малые дети. Шанна подняла на него глаза. В груди что-то сжалось. — А если не хочу? Мужчина осматривал ее — долго, пристально, будто пытаясь разглядеть в девичьем лице ответы на все вопросы, которые мучили его самого. И увидел. Не расчет, не желание нажиться на его положении, не страх. Только безмятежность. Нежность. Он думал о предложении Эдении. О принцессе Китане, которая смотрела в стол, пока ее сестра торговала ее будущим. О фиктивном браке, политических интригах, наследнике, которого от него ждали. Все это было чуждо ему. Он ненавидел полигамию, ненавидел семейные дрязги, ненавидел саму мысль о том, что его жизнь может стать разменной монетой в чьей-то игре. Даже если бы не было ее — Шанны, этой странной, тихой женщины с лунными волосами и глазами испуганной лани, — он вряд ли согласился бы на предложение Милины. Слишком много лет он строил свою жизнь так, чтобы ни от кого не зависеть. Чтобы никто не мог указывать ему, что делать. Но теперь, когда она стояла рядом — теплая, живая, такая хрупкая и настоящая, — он просто не мог. Не мог представить, что вернется в свои покои, а ее там не будет. Что кто-то другой займет место, которое она заняла — не по праву, а как-то само собой. Это было бы предательством. Не ее. Себя самого. — Значит, — произнес он наконец, — пусть все идет своим чередом. Шанна смотрела на него, затаив дыхание. — Я не дам никому узнать о том, что было между нами, — продолжил он чуть тверже. — Иначе это подкосит не только мою репутацию в клане, но и твою. Я этого не хочу. Она почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха — от благодарности за то, что он думал не только о себе, но и о ней. — Спасибо, господин, — прошептала Шанна, опуская голову, чтобы скрыть повлажневшие глаза. — Не надо, — оборвал он, но без резкости. — Скоро чайная церемония. Пора возвращаться. Он уже сделал шаг к выходу из сада, но остановился и добавил через плечо: — Кстати. В ближайшие несколько недель никаких советов и переговоров не планируется. Шанна выдохнула с явным облегчением. — Это хорошая новость, господин. Я далека от политики и терпеть не могу все эти дворцовые интриги. Честно говоря, я в них ничего не понимаю. Уголок его губ дрогнул — почти незаметно, но она увидела. И это было, возможно, лучшей наградой за все пережитые страхи. — Значит, у тебя есть время для передышки, — сказал он. А у меня — время подумать над предложением Эдении. Они направились к выходу из сада. Вечерний сумрак уже сгущался, и в кронах ив загорались первые светлячки. У самой двери Би Хан вдруг остановился так резко, что Шанна едва не врезалась ему в спину. Он повернулся, окинул ее внимательным взглядом с головы до ног. — Сделай что-нибудь со своими волосами. Шанна моргнула, непонимающе касаясь рукой пучка на затылке. — Господин? — Собери их в достойную прическу. — пояснил, отводя взгляд куда-то в сторону. — Чтобы на чайной церемонии радовала глаз. Она замерла. Смысл сказанного дошел до нее не сразу, а когда дошел — краска залила щеки до самых ушей. Радовала глаз. Он что, серьезно сказал «радовала глаз»? — Да, господин. — пролепетала женщина, не зная, куда девать глаза. — Я постараюсь. Би Хан кивнул и, не говоря больше ни слова, шагнул в коридор. Шанна последовала за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на губах расцветает глупая улыбка. Она сделает эту прическу. Самую красивую, на какую только способна. Чтобы радовать глаз.

***

Покои императрицы Эдении утопали в золоте и пурпуре. Тяжелые шелковые занавеси колыхались от легкого ветерка, проникающего сквозь резные ставни, а в воздухе витал густой, пряный аромат духов. Низкий столик из черного дерева был уставлен фруктами, вином и сладостями, к которым никто за весь вечер так и не притронулся. Милина полулежала на груде подушек, лениво перебирая пальцами золотую цепочку на шее. Ее поза была расслабленной, небрежной, но в глазах — тех самых, унаследованных от почившей матери, — горел холодный, расчетливый огонь. Рядом с ней, чуть поодаль, сидела Таня — прямая, собранная, с неизменной полуулыбкой на губах. Ее пальцы машинально поглаживали резцовый край нефритового кубка, а взгляд был устремлен на третью участницу этой молчаливой сцены. Китана стояла у окна, спиной к сестре и ее самой ближайшей советнице. Плечи были напряжены, руки скрещены на груди, а в отражении темного стекла угадывалось лицо — прекрасное, холодное и глубоко несчастное. — Я не стану этого делать. — произнесла она наконец, не оборачиваясь. Милина лениво приподняла бровь. — Не станешь делать чего, дорогая сестра? Китана резко развернулась. Глаза ее сверкали — не яростью, нет. Скорее отчаянием, тщательно скрываемым за маской принцессы, которую она носила с детства, прячась в тени величия своей сестры. — Выходить замуж за человека, которого я не знаю. За мужчину, который смотрит на меня как на пустое место. Играть роль послушной невесты, втираться в доверие, и в итоге — убить или свергнуть. В комнате повисла тишина — густая, вязкая, как мед. Таня перевела взгляд на императрицу, ожидая ее реакции. Та не заставила себя ждать. — Я не рвусь в этот бой, Милина. Императрица медленно села, выпрямив спину. Улыбка исчезла с женского лица, уступив место уверенной непроницаемости. — Ты забываешься, сестра. — голос ее прозвучал тихо, в нем звенела глухая сталь. — Это не просьба. Это приказ. Китана вздрогнула, но взгляда не отвела. — Ты должна втереться в доверие к Грандмастеру, — продолжила Милина. — Влюбить его в себя, любовное зелье ему подмешать — мне плевать. А затем — забрать власть. Его звание в клане. Мне тоже плевать, каким образом. Хоть убей. — Сомневаюсь, что кто-то из его воинов допустит смерть господина, — вклинилась Таня спокойным, рассудительным тоном. Она поставила кубок на столик и сложила руки на коленях. — Вспомните хотя бы его гуннюй — и та рванулась на защиту одного из слуг, подставив голову под топор. А ведь это была всего лишь казнь какого-то мальчишки. Представьте, как они будут рвать глотки за самого Грандмастера. Милина недовольно поморщилась, но спорить не стала. Вместо этого она задумчиво прищурилась, в глазах мелькнуло что-то граничащее с интересом. — Да, кстати об этой… гуннюй, — произнесла она, растягивая слова. — Ее выступление на казни было удивительным. Броситься под топор ради предателя. Это либо глупость, либо невероятная преданность. И то, и другое можно использовать. Она перевела взгляд на Таню. — Есть какие-то наводки по поводу нее? Кто она? Откуда? Таня чуть склонила голову. — Мои люди собрали кое-что, госпожа. Немного, но достаточно. Она выдержала паузу, наслаждаясь вниманием, и продолжила. — Шанна. Родилась в бедной семье слуг. С детства жила в доме Шин Суа — мелкий, умирающий клан, от которого уже почти ничего не осталось. Ее мать казнили по приказу прежнего хозяина — за какую-то провинность, подробностей мы не узнали. Сама Шанна с тех пор служила примерно, без нареканий. Двадцать шесть лет. Образованная — умеет читать, писать, знает этикет. Покорная, мудрая, тихая. Говорят, что добрая — слишком добрая для служанки. Возможно, именно поэтому бросилась спасать того мальчишку. Милина выслушала, не перебивая, и на ее губах медленно расцвела улыбка — холодная, оценивающая. — Добрая, значит, — протянула она. — Образованная. Покорная. И, судя по тому, что мы видели, не лишенная смелости. Интересное сочетание. Она повернулась к Китане, которая все еще стояла у окна с каменным лицом. — Слышишь, сестра? Возможно, эта гуннюй станет твоей подружкой. Добрая, покорная, образованная — идеальная компаньонка для принцессы на чужбине. А если она так предана своим, представь, как будет предана тебе, если ты сумеешь ее расположить. Китана медленно повернула голову и посмотрела на сестру долгим, тяжелым взглядом. В ее глазах не было ни протеста, ни согласия. Только усталость. И покорность — та самая, которую вдалбливали в нее с самых малых лет. — Как прикажешь, сестра, — произнесла она глухо. Милина удовлетворенно кивнула и снова откинулась на подушки, давая знак, что разговор окончен. Таня потянулась к кубку с вином, но прежде чем сделать глоток, вздохнула. — Остается лишь дождаться ответа от Би Хана. Милина фыркнула. — Ответ будет. Он не дурак, чтобы отказываться от такого предложения. Союз с Эденией — это сила, ресурсы, защита. Что он может противопоставить? — А если он все-таки откажется? — Таня приподняла бровь. — Грандмастер, насколько я вижу, не настроен на брак. Он вообще не производит впечатления человека, который хоть когда-нибудь думал о женитьбе. Императрица задумалась, покручивая в пальцах золотую цепочку. — Тогда, — произнесла она наконец, голос прозвучал почти лениво, — придется объявить Лин Куэй войну. Таня кивнула, словно ожидала именно этого ответа. Китана отвернулась к окну, глядя на чужие горы, чужое небо, чужую жизнь, в которую ее собирались бросить, как пешку на игровую доску. А Милина улыбалась. У нее всегда был запасной план.

***

Переговоры с военачальниками затянулись до самого вечера. Би Хан возвращался в свои покои через темные коридоры резиденции, улавливая каждый низкий поклон верных слуг, семенящих по домашним делам, и каждый шаг отдавался в висках глухой, ноющей усталостью. Мо Сян шагал рядом, что-то говорил о необходимости усилить восточные дозоры, о запасах оружия, о том, что генерал Хуань опять запросил больше людей, чем ему требовалось на самом деле для противостояние на рубеже. Би Хан слушал вполуха, отделываясь короткими, рублеными фразами. — Разберемся завтра. Хватит. У дверей его покоев Мо Сян наконец отстал, поклонившись и растворившись в полумраке коридора. Би Хан толкнул седзи и вошел. И замер на пороге. В комнате горели свечи — не все, ровно столько, сколько хватало, чтобы разогнать тьму господской комнаты. Их теплый, дрожащий свет ложился на стены, на лакированную мебель, на фигуру женщины, сидящую в почтительном поклоне у низкого столика. Благовония — те самые, с ароматом граната и еловых шишек, которые она зажигала в то первое утро, — вились тонкой струйкой дыма, наполняя воздух терпкой, успокаивающей сладостью. Шанна подняла голову. Волосы, обычно убранные в простой, скромный пучок, теперь были уложены в изысканную, сложную конструкцию — высокую, с ниспадающими локонами у висков, с серебряными шпильками, мерцающими в свете свечей, и крошечными цветками лилии, вплетенными в седые пряди. Это было… красиво. По-настоящему красиво. Так, как подобает гунной из великого дома. И она сделала это сама. Для него. Да, потому что попросил. И что с того? Раздражение, копившееся весь день — от тупости генералов, от бесконечных споров, от необходимости быть Грандмастером каждую секунду, — схлынуло. Он прошел к столику и опустился на подушку напротив нее. Шанна, не проронив ни слова, взяла чайник и наполнила его чашку. Движения ее были плавными и отточенными — горячая жидкость полилась точно в центр чашки, не расплескавшись. Женщина поставила чайник и замерла, ожидая, когда он отпустит ее или прикажет что-то еще. — Налей и себе, — произнеа Би Хан, не глядя на гуннюй. Шанна на мгновение замешкалась — не от непонимания, от удивления. Потом взяла вторую чашку и наполнила до середины. Они остались сидеть друг напротив друга, разделенные низким столиком, свечами и паром, поднимающимся над чаем. Тишина длилась долго. Пять минут. Может, больше. Они просто пили чай — он, глядя куда-то в стену, она, опустив глаза к своей чашке. — Как прошел ваш день? — спросила вдруг Шанна и тут же прикусила губу, жалея о сказанном. Голос ее прозвучал тихо и робко. Она сама не знала, зачем открыла рот. Служанки не спрашивают господина о его дне. Гунной не интересуется делами Грандмастера, если тот сам не сочтет нужным поделиться. Она нарушила негласное правило — и теперь ждала, что он одернет ее, напомнит о ее месте. Би Хан сделал глоток, прикрыв глаза. — Сносно, — ответил он ровно. — Военачальники не такая хорошая компания, как хотелось бы. Шанна выдохнула — сама не заметила, что задерживала дыхание. Он не разгневался. Он ответил. Как будто это было… нормально. — А твой? Шанна подняла глаза, не уверенная, что расслышала правильно. — Мой? — Твой, — повторил, все так же глядя в сторону. Она замерла с чашкой в руках. Грандмастер Лин Куэй, человек, перед которым трепетали целые кланы, спрашивает у нее, простой служанки, как прошел ее день. Не потому, что это требуется этикетом. Не потому, что ему есть до этого дело. Или ей просто хотелось так думать. В конце концов, она ведь для него не более чем женщина для секса на долгий срок. Удобная, покорная, всегда под рукой. Разве может быть иначе? Почему она вообще согласна на такой расклад? Идиотка. — Все в порядке, — ответила она, опуская глаза. — К тебе хорошо относятся? Шанна снова удивленно посмотрела на него. Этот вопрос — простой, такой человеческий — прозвучал из уст Би Хана почти нелепо. Он и сам, кажется, понял это, потому что нахмурился и сделал глоток чая, будто пытаясь скрыть за теплой чашкой собственную неловкость. Зачем он спросил? Он не знал. Слова вырвались сами, и теперь было поздно забирать их обратно, хотя очень хотелось — чтобы не чувствовать эту неловкость. — Да, господин, — тихо ответила Шанна. — Шифу в том числе? — Шифу особенно, — она чуть улыбнулась, вспоминая на деле добродушного старика, который прикрывается старческой суровостью. — Если бы не он и Фуа… Она осеклась. Имя вырвалось раньше, чем она успела остановить собтвенную опрометчивость. Фуа. Мальчишка, который продал ее за свою невесту. Который сейчас сидит в темнице и коротает отведенные ему дни. Она почти забыла о нем за это время. Но сейчас, в тишине, за чаем, воспоминание всплыло само. Женщина замолчала, ожидая, что грандмастер разгневается, напомнит ей, что предатель не заслуживает упоминания за его столом. Но Би Хан смотрел на нее соверешенно спокойно, без тени ревности или праведного гнева. Его завораживало это в ней — неспособность ненавидеть, упрямая, почти детская доброта, которая прорывалась особенно к тем, кто причинил ей боль. Глупо и нелепо. — Ты все еще о нем беспокоишься? Шанна опустила глаза к чашке. — Не знаю, господин. — Да или нет? Она помолчала. — Больше да, чем нет. — Почему? — Я уже почти забыла о нем, — она покачала головой, будто сама не понимала собственных чувств. — Но почему-то все равно тоскливо. Наверное, он просто был первым, кто отнесся ко мне по-доброму в этом доме. Би Хан молчал, переваривая ее слова. — Ты бы хотела с ним поговорить? Шанна подняла на него глаза. В них читалось сомнение, смешанное с щиплющей полученные шрамы болью. — Не знаю. А смысл? Только больше теребить свежую рану. Он кивнул. Его гуннюй была права. И от этого ее ответа — зрелого, мудрого, лишенного истерики или ложного благородства, альтруизма — внутри у него что-то потеплело. Шанна не цеплялась за иллюзии. Но все равно тосковала. И в этом было что-то глубоко человеческое, что он сам давно в себе задавил. — Если будет угодно, — произнес Би Хан, — попроси стражников пустить тебя к нему. Я отдам им приказ. Шанна удивленно посмотрела на него. — Но разве я не в немилости у ваших стражей, господин? — С чего ты это взяла? — Я сорвала казнь, — гуннюй опустила голову. — А это сравни преступлению в вашем доме. Я думала, они презирают меня за это. Или, по крайней мере, не доверяют. Би Хан нахмурился. Брови его сошлись к переносице, и в глазах мелькнуло раздражение. Шанна тут же пожалела о своих словах, вжавшись в подушку. — Я сам решаю, кто в моем доме преступник, — произнес он медленно, и каждое слово звучало как удар горного колокола монастыря. — Если я скажу им пропустить тебя — они пропустят. Если скажу выпороть — они выпорют. Шанна вздрогнула и склонилась в низком поклоне головы. Страх — холодный, липкий — пробежал по спине. Она слишком много себе позволила. Слишком расслабилась. Забыла, кто перед ней. Би Хан смотрел на ее склоненную голову, на седые пряди, уложенные в изысканную прическу, и вдруг осознал, что сказал. Он не это имел в виду. Не угрозу. Но прозвучало именно как угроза. И теперь она сидит перед ним, дрожащая, ожидающая наказания за то, что просто ответила на его вопрос. Би Хан не умел извиняться. Не привык. Слова прощения застревали в горле, и он просто не мог их произнести. Но он мог сделать чуть иначе. — Тебе идет эта прическа, — произнес он вдруг. Голос его прозвучал мягче, чем он рассчитывал. — Наконец походишь на настоящую гунной. Шанна медленно выпрямилась. На лице ее читалось недоверие, смешанное с робкой надеждой. Он не сердится? Он… делает ей комплимент? — Спасибо, господин. — прошептала гуннюй, не зная, куда деть глаза. Би Хан взял чашку, сделал глоток и, не глядя на женщину, продолжил: — Откуда у тебя способности делать благовония? Моргнув, удивленная резкой сменой темы, Шанна неохотно вздохнула. Но ответила. — Я с детства этим занимаюсь, господин. Моя матушка научила меня, когда я была совсем маленькой. Говорила, что у меня к этому талант. — Интересно. — Би Хан кивнул, разглядывая струйку дыма, вьющуюся над курильницей. — Мо Сян говорил мне, что ты способная. Я до конца не верил. Шанна опустила глаза, и на ее губах расцвела робкая, теплая улыбка. — Благодарю вас, господин. Она все еще не могла понять, какие между ними отношения. Служанка и грандмастер — это ясно. Но то, что было ночью, и то, что происходит сейчас — чайная церемония, сквозившие неловкостью вопросы о ее дне, о благовониях, о прическе — это не укладывалось ни в какие рамки. Шанна не знала, как назвать то, что между ними. Но точно знала одно: ее это устраивает. Она чувствовала себя уже не в холодной железной клетке, а, скорее, в клетке, устланной мягкой периной. Несмотря на все, что было и чего еще не было, он относился к ней снисходительно. По-своему, грубо, но бережно. Би Хан поставил пустую чашку на столик и выпрямился. — На сегодня довольно, — произнес он. — Можешь идти. Шанна поднялась, склонилась в почтительном поклоне и направилась к седзи. У самого порога она на мгновение замерла, будто хотела что-то сказать, но не решилась. Дверь мягко задвинулась за ней, и шаги стихли в коридоре. Би Хан остался один. Сидел в полумраке, глядя на догорающие свечи, на пустую чашку напротив, на курильницу, из которой все еще вился тонкий ароматный дым. В комнате пахло ею — лилиями, травами, теплым и живым телом. И этот запах, казалось, пропитал стены, господскую мебель, весь чертов воздух. Думал о ней. Он не умел быть нежным. Не умел говорить то, что чувствовал. Не умел извиняться. Но он учился. Сам того не замечая, учился. Би Хан вздохнул, потер переносицу и, сурово сверля глазами письменный стол, к которому стремительно подошел в такт шороху шелкового ханьфу, потянулся за свитком с документами, которые так и не дочитал утром. Нужно было работать. Думать о клане, о предложении Эдении, которое не терпело большего промедления, когда императрица так сурово дышит ему в затылок. Нужно было быть грандмастером. Но мысли все равно возвращались к ней.

На небосводе пишет китаянка                 Слова любви, она роняет слезы                 Куда исчез ее любимый                 А может быть запутался он в диких                 Орхидеях или уснул случайно в лотосе                 прекрасном?                 Под светлою луной лик китаянки белый                  Как пион, а волосы струятся водопадом                 Ну, почему мужчины всех времен                 любимых покидают                 Делать так не надо...