Исповедь тишины

      Всегда есть последний раз. В последний раз дышишь, и воздух кажется сладким и обжигающе острым, как лезвие. В последний раз моргаешь, и веки смыкаются с осознанием, что следующее открытие будет уже в ином мире – или в полном его отсутствии. В последний раз чувствуешь, как ветер, этот невидимый и беспощадный гигант, бьет тебе в лицо, пытаясь столкнуть с края раньше, чем ты сам, по своей собственной, никем не навязанной воле, решишься шагнуть в пустоту.       Гарри Поттер стоял на самом краю утеса, известного среди местных маглов с их пристрастием к мрачному и буквальному как «Скала Самоубийц». По иронии судьбы, горькой и циничной, именно это гиблое место считалось одним из самых безопасных и надежных убежищ Ордена Феникса – насыщенная древними, хаотичными магическими полями порода надежно скрывала его от любых видов слежки, сканирования и прорицаний. Получалось, последнее пристанище «мальчика-который-выжил», символа надежды всего волшебного мира, должно было стать местом, куда его заклятый враг, Темный Лорд, никогда не посмотрит. Горький, черный как деготь и крепкий как виски юмор этой ситуации не ускользал от Гарри. Он оценил его по достоинству.       Его жизнь давно превратилась в осаду. Осаду пророчествами, долгом, чужими ожиданиями. Он был и знаменем, которое несли впереди войска, и крепостной стеной, что веками принимала на себя все удары. Но каждая стена знает: рано или поздно она падет. Мудрая — выбирает, как именно это произойдет. И потому Гарри Поттер не просто падал в бездну. Он совершал акт стратегического, выверенного до миллиметра самоуничтожения. Это был не крик отчаяния, а тихий, холодный приказ самому себе. Финальный ход на гигантской магической шахматной доске, растянувшейся на семнадцать лет, где ему навязали роли и пешки, и короля, но где только сейчас он стал игроком, ставящим на кон всё — включая собственную душу.       Ветер свистел в его ушах, вырываясь из каменных расщелин где-то внизу, в непроглядной, пожирающей свет мгле. Он слышал, как его поношенная, в пятнах грязи и крови одежда хлопает на ветру, словно крылья гигантской, раненой птицы, которая вот-вот сорвется в пике. Его пальцы, бледные и исцарапанные, судорожно сжали холодный, шершавый, мокрый от морской влаги камень под ногами. Каждый мускул, каждая клетка его тела, прошедшего через адские тренировки, бесчисленные схватки и пытки, яростно протестовали, требуя отползти назад, в безопасность, в привычный хаос войны, где был хоть какой-то шанс. Но Гарри был не только телом, этим сосудом из плоти и костей. Он был еще и разумом. А разум, холодный и безжалостный аналитик, уже все взвесил, все просчитал и вынес окончательный вердикт. Приговор был подписан. Оставалось лишь привести его в исполнение.       «Все еще уверен в своем выборе?» – прозвучал в его сознании голос. Не извне, а изнутри, из самого центра его «я». Спокойный, лишенный привычной язвительной нотки, без тени паники или умоляющих ноток. Это был голос существа, давно смирившегося с неизбежным, но соблюдающего формальности. «Последний шанс передумать. Мы все еще можем развернуться и побрести обратно в лагерь. Сказать им, что разведка ничего не дала, что след ложный. Придумать что-нибудь правдоподобное. Ты всегда был хорошим лжецом, когда было нужно».       «Придумать что, Том?» – мысленно, не шевеля губами, ответил Гарри, не отрывая взгляда от зияющей перед ним пропасти. Она манила, эта пропасть. Не как смерть, а как тишина после долгого, оглушительного грохота. «Еще одну изощренную ложь? Еще одну ночь в этой проклятой, продуваемой насквозь палатке, где я притворяюсь спящим, а сам слушаю, как ты анализируешь каждый шаг Волан-де-Морта, с леденящей точностью предсказывая его следующие ходы? Еще один день, когда я вижу, как Гермиона пытается не смотреть на мой шрам, а ее взгляд полон невысказанных вопросов, а Рон… Рон пытается не замечать, что я в пылу спора или в момент опасности иногда говорю твоими словами, твоими интонациями?»       Он почувствовал легкое, почти неосязаемое движение внутри – не физическое, а ментальное. Словно вздох, но без воздуха. Чувство, которое мог испытывать только тот, у кого нет легких. «Они твои друзья, Гарри. Они сильны. Они простили бы. Возможно, не сразу, но… простили бы».       «Простили бы что?» – мысленно усмехнулся Гарри, и его усмешка была столь же горькой, как вкус полыни. «То, что я – живой, дышащий крестраж? То, что часть души величайшего монстра в истории волшебного Британии живет у меня в голове, дает советы по тактике и комментирует мои сны? О, да, я уверен, это прошло бы на ура. Представь: «Извините, что не сказал раньше, друзья, но мой личный, карманный Волан-де-Морт младший считает, что нам стоит атаковать с левого фланга, и, кстати, он находит твою новую прическу откровенно безвкусной, Гермиона». Они бы не просто не простили, Том. Они бы убили меня сами. Со слезами на глазах, с криками о предательстве, но убили бы. И, черт побери, были бы абсолютно правы. Это был бы разумный, логичный поступок».       Это была чистая правда. Ужасная, неудобная, режущая своим цинизмом, но правда. Тот самый осколок души Лорда Волан-де-Морта, что приютился в нем в ту ночь, когда он получил свой знаменитый шрам-молнию, стал чем-то бесконечно большим, чем просто случайным магическим пассажиром, рудиментом провалившегося проклятья. Он стал его вечным спутником. Его личным, никем не видимым демоном-искусителем. Его… единственным по-настоящему честным и бескомпромиссным собеседником.       Сначала это был просто голос. Тихий, настойчивый шепот в кромешной темноте чулана под лестницей, рассказывающий ему волшебные истории, чтобы заглушить голод, холод и всепоглощающее одиночество. Потом – советчик. Наставник. Тот, кто подсказывал, как обойти очередную смертельную ловушку в Подземельях Хогвартса, как противостоять взгляду Василиска, как выжить в этом безумном Турнире Трех Волшебников, когда весь мир, казалось, ополчился против него. Том был блестящ. Безжалостно, пугающе эффективен. Его решения, его схемы всегда работали. В отличие от замысловатых, многоходовых планов Дамблдора, которые неизменно вели к новым жертвам, новым потерям и новым шрамам на его и без того израненной душе.       Гарри давно перестал быть тем наивным, очкастым ребенком, который безоговорочно верил в черное и белое, в добрых волшебников и злых Пожирателей. Он понимал, что первоначальная «забота» Тома была не чем иным, как холодным, животным расчетом. Осколок души, инстинктивно и яростно защищающий свою обитель, свой дом. Как только Тому удавалось сдерживать свой врожденный садизм, нарциссизм и манию величия, он не понимал, но Гарри был абсолютно уверен – темный волшебник прикладывал поистине колоссальные усилия воли, чтобы не сломать, не испортить, не растлить свой собственный крестраж раньше времени. Ведь тогда, в самом начале, уже далеко не юный Том Риддл, вставший на путь темного искусства, едва ли желал быть нянькой, сиделкой и духовным наставником собственного убийцы и будущей жертвы. Это было бы слишком уж иронично даже для него.       Но с годами, с совместно пережитыми опасностями, болью и страхом, что-то в этой схеме переломилось. Треснуло. Том перестал быть просто эхом, бездушным отпечатком личности. Он начал мутировать, эволюционировать, становясь самостоятельной, уникальной личностью. Кардинально отличной от своего чудовищного оригинала. И Гарри… Гарри начал его любить. Так же яростно, безнадежно и всепоглощающе, как ненавидел самого Волан-де-Морта. Это была любовь-болезнь, любовь-проклятие, разрывающая его сознание на две враждующие части. Он любил того, кто был с ним в самые темные, самые одинокие минуты. Кто знал о нем абсолютно все – каждую постыдную, мелкую мысль, каждую слабость, каждую тайную, низменную злобу, каждую слезу, пролитую в подушку, – и все равно оставался. Не осуждал. Не высмеивал. Просто был рядом.       «Они бы не убили тебя», – возразил Том, но уже без прежней, железной уверенности. В его ментальном голосе послышалась трещина. «Они бы попытались… извлечь меня. Найти способ. Дамблдор… Снейп… Они бы попробовали».       «Что убило бы нас обоих», – жестко, без обиняков, закончил за него Гарри. «И это был бы куда менее эффектный и куда более мучительный финал. А я, знаешь ли, всегда был немного драматичен. Люблю красивые жесты. Скала Самоубийц… это по-нашему. Символично. Пафосно. И чертовски практично – никаких следов, никакого тела для опознания. Чистота эксперимента».       В его голове прозвучал не звук, а именно ощущение – короткого, сухого, беззвучного смеха. «Ты развил во мне чувство юмора, Гарри. Извращенное, циничное, но тем не менее. Я до сих пор не уверен, должно ли меня это пугать или же безмерно восхищать. Это мое самое большое и самое странное достижение».       Волан-де-Морт, узнав, наконец, правду о природе своей связи с Поттером, о том, что мальчик является его ненамеренным крестражем, сначала был в ярости, граничащей с истерикой. Но затем, его холодный, изощренный ум увидел в этом уникальную возможность. Он был абсолютно уверен, что Гарри, носитель его собственной души, его плоти от плоти, пусть и нежеланной, неизбежно, по зову крови, перейдет на его сторону. Оставаться со Светом, с Орденом, для него было равносильно смерти – рано или поздно его бы уничтожили свои же, узнав правду. Логика Темного Лорда была безупречной, железной. И, боги, как Гарри был близок к тому, чтобы согласиться. В тот момент, когда Тот-Кого-Нельзя-Называть предложил ему место рядом с собой, не как врагу, а как… наследнику? Союзнику? Самому ценному крестражу?       Он почти сказал «да». Но не из страха смерти – он смотрел в ее пустые глазницы слишком часто, чтобы бояться. И уж точно не потому, что разделял те же больные, расистские идеи и жажду бессмысленной власти, что и темный волшебник. А из-за одной-единственной, безумной, идиотской, детской надежды. Он думал, что если он перейдет, если он окажется рядом с главной душой, с тем, кого он втайне, стыдясь самого себя, называл «Марволо» в своих мыслях, то сможет… что? Изменить его? Смягчить? Достучаться? Показать ему ту самую безусловную заботу, поддержку и любовь, которую все эти годы дарил ему его личный Том? Он был готов закрыть глаза на лагеря для маглорожденных, на пытки, на ритуальные убийства, на все то зло, что тот сеял. Готов был стать величайшим предателем в истории волшебного мира, проклятым на веки вечные, ради призрачного, безумного шанса спасти того, кого он любил, от самого себя, от того чудовища, в которого он превратился.       Это была бы самая большая и роковая ошибка в его жизни. И его спас от нее, по иронии судьбы, его же личный демон. Его Том.       «Он не я, Гарри», – тихо, почти ласково сказал Том, словно читая его самые потаенные, самые стыдные воспоминания. Что, в общем-то, он и делал всегда. Они были одним целым. «Он никогда не поймет. Он не увидит в тебе союзника или друга. Он увидит только угрозу, слабость, досадную ошибку, которую нужно исправить, ассимилировать, поглотить. Он уничтожит в тебе все, что есть от тебя. Сотрет твою личность, как стирают пыль с мебели. А я… я не позволю ему этого сделать. Никогда. Я не для того столько лет оберегал тебя, чтобы отдать на растерзание самому себе».       Вот он, главный, оглушительный парадокс их существования. Маленький, изуродованный, неполноценный осколок души, отщепенец, возненавидел свою собственную, основную сущность. Он не желал воссоединения. Он боялся его. Потому что воссоединение означало для него конец. Полное, тотальное исчезновение в чудовищном, ненасытном эго главной души. И если свою собственную, индивидуальную свободу Том-осколок уже давно похоронил, смирившись с ролью вечного пассажира, теневого советника, то свободу Гарри, его уникальное «я», его свет, который он втайне обожествлял, – нет. Гарри такого конца не заслуживал. Он не заслуживал быть поглощенным, переваренным и выплюнутым в виде очередного воспоминания в амбициях Темного Лорда. Он был слишком ценен. Слишком… живой.       – Знаешь, о чем я сейчас думаю? – спросил Гарри вслух, но ветер тут же вырвал его слова и унес в ночь. Он выпрямился во весь рост, откинув плечи. Ветер, почуяв дерзость, яростно рванул его, пытаясь свалить, но Гарри устоял, вцепившись пальцами босых ног в шершавый камень. Он давно снял свои потрепанные кроссовки – странное, иррациональное желание почувствовать под ногами что-то реальное в последний раз.       «О том, как нелепо и отталкивающе будет выглядеть твое тело после падения с такой головокружительной высоты?» – предположил Том с леденящей душу, почти инженерной практичностью. «Кости, даже усиленные магией, превратятся в мелкие осколки. Напоминает разбитую хрустальную вазу. Внутренние органы… не думаю, что их стоит обсуждать в эстетических категориях. Это будет… некрасиво. Абсолютно не соответствует твоему героическому статусу. Хотя, с другой стороны, это лишает Орден возможности устроить тебе пышные похороны. Что, несомненно, плюс»       «Нет, не об этом», – перебил его Гарри, и его губы дрогнули в подобии улыбки. «Я думаю о том, что он почувствует. Прямо сейчас. В тот самый миг, когда мы шагнем. Ты же всегда говорил, что связь между нами и им – не метафора. Она реальна».       «Она более чем реальна,» – подтвердил Том, и в его ментальном голосе послышалась странная, хищная, почти голодная нотка. «Он чувствует нас всегда. Как смутный, навязчивый зуд в самом основании сознания. Как часть самого себя, которую нельзя почесать, нельзя извлечь, можно лишь терпеть. А в момент твоего… нашего… ухода, он почувствует не просто исчезновение. Он почувствует разрыв. Ощущение, будто лучшую, самую острую, самую живую часть его собственной души вырвали с корнем, с мясом и нервными окончаниями. Он сойдет с ума, Гарри. По-настоящему. Не та театральная, показная ярость, что он изображает для своих раболепных Пожирателей. А настоящее, глубинное, всесокрушающее, первобытное безумие. Он не сможет с этим справиться. Его разум, такой упорядоченный, такой холодный, не выдержит хаоса такой потери».       «Хорошо», – тихо, почти нежно сказал Гарри. И впервые за долгие, изматывающие недели бегства, страха и бесконечной лжи, на его лице появилась не маска усталой решимости, а настоящее, пусть и до мозга костей горькое, выражение покоя. Оно разгладило морщины на его лбу, смягчило напряжение в уголках рта. «Значит, это сработает. Наша смерть… убьет и его. Не физически, нет. Он останется жив, его тело будет дышать, его магия будет изливаться в мир. Но то, что от него останется, будет уже не Темным Лордом, не гениальным тактиком, не угрозой для мира. Это будет безумный, неконтролируемый зверь в оболочке могущественного волшебника. С ним будет легче справиться. Орден… Дамблдор… они справятся. Они должны справиться».       «Вот такой вот героический, самопожертвующий жест», – прокомментировал Том беззвучно. «Я бы назвал это возмутительным идиотизмом, если бы не был его прямым соучастником. И, должен признать, сама идея – раздавить его, уничтожить как личность его же собственной душой, той самой, что он так стремился умножить… это поистине гениально. Дико, извращенно, но гениально. Жаль, я не додумался до этого сам, когда был… целым».       «Потому что ты – лишь его бледная, испорченная моим влиянием тень», – мысленно, с непривычной нежностью, парировал Гарри. «А я… я Гарри Поттер. И я всегда нахожу дурацкий, максимально драматичный способ насолить тому, кто мне не нравится. Даже если этот кто-то – я сам. В какой-то степени».       Он сделал последний, глубокий, насколько позволяли сжатые легкие, вдох. Воздух на вершине утеса был особенным – он пах озоном надвигающейся грозы, соленым дыханием далекого моря и… свободой. Не той иллюзорной свободой, что обещают героям в сказках, а настоящей, безжалостной, тотальной свободой от всего: от долга, от судьбы, от любви, от ненависти. Он поднял голову, глядя на редкие, проплывающие в разрывах туч звезды. Он думал о Гермионе, о ее умных, полных беспокойства глазах. О Роне, о его верной, как скала, дружбе. О Сириусе… о Люпине… о всех, кого он любил и ради кого, как ему всегда говорили, должен был жить. Но эти образы, эти имена были теперь словно рассматриваемыми сквозь запотевшее, толстое стекло. Они отдалялись, становились призрачными, уступая место единственному реальному, осязаемому присутствию, которое оставалось с ним здесь, на этом краю света. Присутствию, которое было с ним всегда. С самого начала.       «Готов?» – спросил он у того, кто был частью его самого. Не врагом. Не паразитом. А другой половиной. Более темной, более циничной, но безоговорочно преданной. «С тобой? Всегда», – прозвучал ответ, и в нем не было ни капли пафоса. Лишь странная, извращенная нежность и леденящее, окончательное спокойствие. «Это наш общий побег. Наше общее освобождение. И наш общий… заключительный аккорд в симфонии его поражения».       Гарри Поттер шагнул в пустоту.       Первые несколько секунд падения были почти приятными. Невесомость, которую он испытывал разве что во время квиддича, обволакивала его, как теплая вода. Ощущение полета, свободного, ничем не ограниченного падения, было дурманящим. Ветер, который раньше яростно бил в лицо, пытаясь столкнуть, теперь подхватил его, закрутил, словно желая унести в последний, безумный танец. Он видел проплывающие мимо, совсем близко, клочья облаков, туманную дымку. Где-то далеко внизу, как россыпи светлячков, мерцали огоньки какого-то забытого магловского городка. Это было… красиво. Мир с этой высоты казался чистым, безмятежным и бесконечно далеким от всей той грязи, крови и боли, что остались там, наверху.       А потом физика напомнила о себе во всей своей безжалостной красе. Скорость нарастала с чудовищной, неумолимой силой. Воздух перестал быть невесомой, ласковой средой, превратившись в твердую, почти бетонную стену, которая с оглушительным, непрекращающимся грохотом била его по всему телу. Ему стало нечем дышать. Каждая возможность вдохнуть заканчивалась тем, что в легкие врывался не воздух, а огненный, разрывающий их изнутри вихрь. Уши заложило, потом в них появился пронзительный, высокочастотный звон. Его одежда яростно хлопала, рвалась, превращаясь в лохмотья, отчаянно пытаясь оторваться от тела. Ему казалось, что сама плоть отстает от костей под чудовищным напором встречного потока, сдирается, как перчатки.       «Интересное ощущение», – прозвучал в его сознании голос Тома, удивительно ровный и спокойный среди этого нарастающего хаоса. «Постепенная деградация физической формы под воздействием фундаментальных сил вселенной. Гравитация – поистине универсальный скульптор. Я никогда не испытывал ничего подобного. Ни в одном из своих… воплощений».       «Рад… что могу… подарить тебе… новые… впечатления…» – с трудом, через боль и нехватку кислорода, сформировал мысль Гарри. Его сознание начинало плыть, но он цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Он хотел прочувствовать все. До самого конца.       Боль пришла не как что-то отдельное, а как продолжение всего этого кошмара. Сначала было всеобщее онемение, а потом – всепроникающая, тотальная боль. Каждый мускул, каждая связка, каждый сустав кричали в унисон, протестуя против неестественного, насильственного состояния. Его тело выгибалось в дугу, потом скручивалось в спираль, кости начали потрескивать, словно сухие ветки. Он почувствовал, как что-то с громким, влажным щелчком смещается в его позвоночнике. Резкая, жгучая, как удар раскаленного ножа, боль пронзила спину и разлилась по всему телу.       Земля, бывшая до этого абстрактной идеей, темным пятном внизу, теперь начала стремительно приближаться, обретая черты, детали, форму. Он уже видел не просто пятно леса, а отдельные, остроконечные макушки сосен. Увидел темную, почти черную гладь озера у подножия утеса. Скалы, которые с этой высоты казались гладкими булыжниками, теперь проступали во всех своих шершавых, неровных подробностях. Все это мчалось навстречу с немыслимой, апокалиптической скоростью. Смерть перестала быть концепцией. Она стала единственной реальностью, целью, финишной чертой.       И в этот самый миг, когда физическая агония достигла своего пика, его разум, его самое внутреннее «я» пронзила не мысль, а чувство. Чувство колоссального, внутреннего разрыва. Не физического. Душевного. Ментального. То самое, о чем говорил Том. Та самая невидимая, но прочнейшая нить, что тянулась от него, от их с Томом симбиоза, к главной душе, к Волан-де-Морту, та самая связь, что делала его крестражем, вдруг натянулась, как струна на виолончели, готовой лопнуть, и… порвалась.       Это не было похоже на боль. Это было похоже на то, как будто из него выдернули стержень, на котором держалось все его существо. Огромную, фундаментальную часть его самого просто… выключили. Стерли.       И в этот же миг абсолютной внутренней пустоты, тишину его разума, заполненную лишь воем ветра, грохотом крови в висках и всепоглощающей болью, пронзил крик. Но не его собственный. Это был чужой, дикий, нечеловеческий, полный невыносимой агонии, ярости, ужаса и отрицания вопль, который донесся сквозь пространство, время и магию прямо из самого эпицентра его существа, из того места, где когда-то была связь. Это кричал Волан-де-Морт. Он чувствовал. Чувствовал, как гаснет, как исчезает в небытии его собственная душа, его часть. Та самая, что была в Гарри Поттере.       «Он чувствует!» – мысль Тома ворвалась в его сознание подобно удару раскаленного клинка – острому, точному и исполненному дикого, торжествующего злорадства. «Он чувствует, как я ухожу! Как ты уходишь! Он не понимает! Он не может понять, почему я не борюсь, почему я не цепляюсь за существование, почему я… отпускаю тебя! Добровольно! Смотри, Гарри, смотри, какой он жалкий! В нем нет величия! Есть только животный ужас!»       И Гарри «увидел». Не глазами, которые уже заволакивало черной пеленой, а той самой, еще не до конца разорванной частью себя, что была неразрывно связана с Томом. Он увидел темный, мрачный зал в неизвестной ему цитадели. Увидел Темного Лорда, который не просто стоял, а рухнул на колени, его длинные, бледные пальцы впились в его же собственные виски, словно он пытался физически, руками, удержать ускользающую часть своего разума. Он видел его лицо, искаженное не просто гневом, но настоящим, паническим, животным ужасом и полным, абсолютным непониманием происходящего. Он видел, как тот закинул голову и завыл, как раненый зверь в капкане, и этот вой был полон такой ненависти к миру, к самому себе, к ним, что казалось, он может разорвать ткань реальности.       Это была самая изощренная, самая полная месть, какую только можно было придумать. Любовь, та самая, что он презирал, оказалась сильнее всей его ненависти, сильнее всей его магии. Но только любовь осколка. Не целого.       Тепло внутри груди, которое было Томом, начало таять, растворяться, как кусочек сахара в ледяной воде. Оно уходило, унося с собой последние остатки страха и боли. Голос в его голове становился тише, дальше, распадался на отдельные, несвязные обрывки.       «Знаешь, Гарри… все это время… все свои жизни… я думал только о своем спасении… О бессмертии… о силе…» – мысль Тома была похожа на разорванную в клочья страницу, которую уносит ветром. «Но сейчас… прямо сейчас… я понимаю… что быть частью тебя… что любить тебя… это и было… куда большее бессмертие… чем все мои крестражи… вместе взятые…»       «Том…» – подумал Гарри в последний раз, и в этой мысли не было ничего, кроме благодарности.       «Я… з… де……»       Голос оборвался. Не стало тишины, потому что тишина – это отсутствие звука. А здесь не стало самого понятия звука. Не стало ничего. Абсолютная, всепоглощающая, финальная пустота. Одиночество, такого полного, бездонного и окончательного, какого он не чувствовал никогда, даже в самые темные ночи в шкафу под лестницей. А потом был Удар.       Это не было похоже ни на что, что он мог бы описать словами. Это не была боль в привычном понимании. Не была вспышка света. Не была мгновенная темнота. Удар был самим миром. Вся вселенная, все бытие, вся материя и пустота разом, с концентрированной, невообразимой силой, врезалась в него. Он не услышал оглушительного хруста своих костей – он стал этим хрустом. Он не почувствовал, как разрываются, раздавливаются, превращаются в кровавую кашицу его внутренние органы – он стал этой рвущейся, лопающейся плотью.       Его сознание, уже лишенное своей второй, самой важной половины, не просто погасло. Оно взорвалось, как сверхновая звезда, рассыпаясь на миллиарды мельчайших осколков отдельных ощущений, мимолетных мыслей, забытых воспоминаний. Последний, едва уловимый обрывок, что успел проскочить перед полным небытием, был не образ, не слово, а странное, почти нелепое чувство глубокого, беззлобного удовлетворения. Он был свободен. И он только что отправил в самое сердце ада того, кто отнял у него все, предварительно подарив ему единственное, что имело настоящую, непреходящую ценность – самого себя. В лице своего осколка. Своего Тома.       И в этот самый миг, за сотни миль от того места, где к скалам приливала алая, пенистая волна, в своем тронном зале, в мрачной цитадели Норфолка, Лорд Волан-де-Морт, непобедимый и бессмертный, застыл посреди фразы, обращенной к собравшимся Пожирателям Смерти.       Он говорил о власти, о грядущей победе, о том, как скоро последние остатки сопротивления будут стерты в пыль. Его голос, шипящий и властный, витал под сводами зала, и его Пожиратели, затаив дыхание, ловили каждое слово, каждую интонацию, полные страха и благоговения.       И вдруг… он замолчал. Словно кто-то выключил звук. Его рука, которую он поднял в повелительном жесте, так и осталась застывшей в воздухе. Его алые, змеиные зрачки сузились в щелочки, потом расширились, заполнив собой все глазное яблоко.       Что-то случилось. Сначала это было похоже на легкий, едва уловимый толчок где-то в самой глубине его существа. Как будто лопнула струна в огромном, идеально настроенном инструменте, которым был его разум. Потом – ощущение пустоты. Не физической, а метафизической. Огромной, зияющей, черной дыры, которая внезапно открылась в самом центре его души.       Он почувствовал… потерю. Но не такую, как при уничтожении дневника или кольца. Тогда он чувствовал боль, ярость, оскорбление. Это было похоже на ампутацию. Болезненно, но… понятно. Крестраж уничтожен. Точка.       Это было иное. Это было… отречение. Исчезновение. Не уничтожение извне, а добровольный уход. Исчезла не просто часть его магии, его защиты. Исчезла часть него. Самая… живая. Та самая, что всегда тихо шептала на задворках сознания, связывая его с Поттером. Та самая, что иногда, в редкие моменты тишины, напоминала ему о том мальчишке из приюта, который боялся темноты и мечтал о том, чтобы его кто-нибудь нашел.       И эта часть… она не была уничтожена. Она ушла. Преднамеренно. Осознанно. Она предпочла небытие – возвращению к нему. Она… любила Поттера. Любила так, как он, Волан-де-Морт, не способен был любить никого и никогда. Любила его сильнее, чем была связана со своим создателем.       Пустота внутри него была не просто дырой. Это был оголенный нерв вселенной. Это было невосполнимо. Его бессмертие, его величайшее достижение, к которому он стремился всю жизнь, вдруг обернулось вечностью с этой черной, кровоточащей пустотой в душе. Вечностью, в которой он навсегда останется неполноценным, ущербным, недочеловеком. Он стал меньше себя. В очередной раз.       «НЕТ!» – это был уже не крик, а сдавленный, хриплый, сорванный вопль, полный такой всепоглощающей, бессильной ненависти ко всему сущему, что само пространство вокруг него потемнело, сгустилось, и по стенам поползли черные, как сажа, трещины. «НЕ-Е-ЕТ! НЕ МОГУТ! ОНИ НЕ МОГЛИ!»       Он рухнул на колени, схватившись за голову. Его стройная, могущественная фигура сжалась в комок беспомощной ярости. Пожиратели в ужасе отпрянули, некоторые потянулись к палочкам, думая, что это атака, но атаки не было. Был лишь их повелитель, рыдающий и ревущий, как ребенок, у которого отняли единственную игрушку, и в этих рыданиях была ярость титана, смешанная с беспомощностью младенца.       – Мой Лорд… – осмелился прошептать Беллатриса, ее глаза были полны не страха, а какого-то болезненного экстаза от этой демонстрации абсолютной, ничем не сдерживаемой эмоции.       Он поднял на нее взгляд. Его лицо было искажено гримасой, в которой не было ничего человеческого.– Молчи! – прошипел он, и ее отбросило к стене с такой силой, что кости затрещали. Но он уже не видел ее. Он видел только пустоту внутри. – Они… они… ОН… мой … мой осколок… Поттер… Он… Они ушли… ДОБРОВОЛЬНО!       Он вскочил на ноги, его тело затряслось в конвульсиях чистой, нефильтрованной магии. Предметы в зале начали взрываться один за другим. Витражи осыпались цветным дождем. Пол под ногами Пожирателей затрясся.       – Я найду его! – заревел он, и его голос гремел под сводами, срывая со стен штукатурку. – Я ВЕРНУ ЕГО! Я ПЕРЕВЕРНУ КАЖДЫЙ КАМЕНЬ В ЭТОМ МИРЕ! Я РАЗОРВУ КАЖДУЮ ДУШУ, НО НАЙДУ ЕГО! ОН МОЙ! ОН ВСЕГДА БЫЛ МОИМ! ОН НЕ ИМЕЛ ПРАВА ЗАБРАТЬ ЕГО У МЕНЯ!       Но это были слова безумца, и он сам это знал. Он был повержен. Не мечом Гриффиндора, не силой света, не хитростью Старого Дурака. Его победила простая, глупая, никчемная человеческая эмоция, которую он сам же и отринул, считая ее главной слабостью. Любовью. Любовью его же собственной, отщепившейся души к тому, кого он ненавидел больше всего на свете.       И в оглушительном грохоте рушащейся цитадели, среди визга напуганных Пожирателей, Лорд Волан-де-Морт, победивший смерть, наконец осознал, что такое настоящее, окончательное, безвозвратное поражение. И оно пахло не серой и пеплом, не кровью и страхом. Оно пахло иронией, черной как сама вечная ночь, и любовью, горькой как полынь и морская соль. Любовью его же собственной души к тому, кто предпочел смерть – жизни с ним.       А на скале, высоко над бушующим морем, ветер все так же свистел в каменных расщелинах, унося с собой в ночь последний, неуловимый след Гарри Поттера и его личного демона, которых, в конце концов, ничто – ни жизнь, ни смерть, ни сама ненависть Темного Лорда – не смогло разлучить.