Когда падают звезды

Первым пришло сознание. Не мысль, а само мгновение бытия, такое тяжелое, теплое ощущение мягкости матраса и... абсолютной тишины в голове. Ни тревоги, ни привычного фонового гула ожидания беды. Лишь тишина. Аделина открыла глаза, уставившись в потолок чужой спальни. В мозгу, медленном от глубокого, непривычного сна, поплыли обрывки: темная улица, дождь, свет фонаря на его лице, её же собственный, надрывный голос, слова, которые она не думала, что когда-то выпустит наружу... Тепло его рук. Его губы. Договор. «Вместе». Она осторожно повернула голову на подушке. Он спал на боку, лицом к ней. Растрепанные каштановые волосы падали на лоб. Грудная клетка поднималась ровно и глубоко, рот чуть приоткрыт. В полосе утреннего света, пробивавшегося сквозь жалюзи, на его щеке виднелась след от складки наволочки. Такой обыденный, такой беззащитный вид обезоруживал сильнее любого признания. Аделина задержала дыхание, будто боялась спугнуть эту хрупкую картину. «Пора вставать. Нужно осмыслить всё это на трезвую, утреннюю голову, и лучше на расстоянии.» — подумала девушка и стала медленно приподниматься на локте, намереваясь тихо улизнуть, чтобы собраться с мыслями и умыться, спрятаться на минутку в привычную скорлупу. Стив шевельнулся. Не проснулся, а лишь слегка дернулся, будто почувствовал уход тепла. Брови чуть сдвинулись, он хмыкнул что-то невнятное, и его рука, что лежала у неё на талии, инстинктивно потянулась вслед за ней, натягивая ткань её футболки. А если быть точнее, футболки Харрингтона, что была накануне вечером любезно предложена. — Ммм... Куда? — голос был низким, хриплым от сна. Он приоткрыл один глаз, совсем немного. Сейчас в нем была ленивая, тёплая усмешка. — Побег не одобряю. Нарушение правил утра. И он потянул девушку обратно. Не сильно, а так, настойчиво-лениво, пока она не рухнула обратно в кокон из одеяла и его рук, которые тут же обвили её снова, прижимая спиной к его груди. — Стив, тебе же на работу — начала она протестующе, но сама невольно пристроилась, вжимаясь в его теплый изгиб. — Не хочу ничего слышать — прошептал он ей в волосы, вдыхая аромат её шампуня. Смесь яблока и корицы. — Ты тоже спи или просто полежи рядом. Это одно из моих правил дома, валяться в кровати ещё какое-то время после пробуждения.  Она засмеялась, коротко и сдавленно. На деле, никаких установок и правил у него не было, Стиву просто хотелось подольше побыть с ней. Проявлять больше тактильности, ведь теперь он имел на это полное право. Аделина повернулась к нему лицом, чтобы быть ближе, чем вчера. Утром всё казалось и проще, и сложнее одновременно. — Есть ещё пункты? — поинтересовалась она, уже полностью позволяя себе наглость провести кончиками пальцев по его щеке, сглаживая ту самую смешную складку от подушки. Он поймал её руку, прижимая ладонь к своим губам и целуя суставы, один за другим, не отрывая взгляда. — Конечно. Пункт второй, — сказал он, и его голос обрёл твёрдость, хотя в глазах всё ещё играли искорки. Пару секунд парень просто смотрел на лицо Аделины, запоминая каждую мелочь, и молчал. — Ну…?— слегка протянула девушка, смутившись такого пристального внимания. — Не поверишь, все мысли разом вылетели из головы. — шепотом произнёс Стив. И в тот же миг его губы нашли её. Он целовал её не как вчера, в отчаянии и шторме эмоций, а медленно, лениво будто исследуя. Как будто у них и правда было всё время в этом мире. Поцелуй пах сном, мятной зубной пастой с вечера и чем-то неуловимо его. И когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Аделина почувствовала, как по телу разливается глупое, беззащитное тепло, которое собралось где-то внизу живота. Она отстранилась на сантиметр, чтобы вновь видеть всё его лицо. Пальцы, будто сами по себе, пошли в путешествие: провели по бровям, сгладили морщинку между ними, нарисовали линию скулы, коснулись уголков губ, которые тут же растянулись в улыбке. — Исследуешь трофей? — все так же не повышая голос, спросил Харрингтон. — Карту, — поправила она так же тихо. — Хочу запомнить каждую деталь. Он издал тихое, глубокое урчание, и его ладонь, скользнув с ее талии на спину, принялась водить по ней медленные, ленивые круги. Сквозь тонкую ткань футболки она чувствовала каждое прикосновение, каждое нервное окончание на ее коже вздрагивало и жгло. Позже он поймал её руку, прижимая к своему сердцу, которое билось ровно и сильно под ладонью: — Вот, ориентир. Всегда тут. Тишина снова повисла между ними, но на этот раз она была наполнена не неловкостью, а чем-то звенящим и значимым. Его слова висели в воздухе, окутывая в свой теплый кокон. Внезапно ее желудок предательски громко заурчал, нарушая заклинание утра. Стив искренне рассмеялся, закинув голову назад. — Ладно, я понял намек, — он отпустил ее, не без сожаления, конечно, и сел на кровати, потягиваясь так, что мышцы на его спине напряглись под футболкой. — Я, кажется, как-то вчера вечером хвастался, что делаю лучшие оладушки. Пришло время доказать это. — Я помогу.— Аделина уже приподнялась с кровати, но мягкий, чуть игривый, голос Стива остановил её. — Не-а. Лежи и принимай утренние лучи. — он наклонился, поцеловал её в макушку. — Ванная будет свободна, через пару минут. Всё, что увидишь там бери, не стесняйся. И…— встав в проеме, Харрингтон прищурил глаза и добавил, — Не исчезни, ладно? Аделина покачала головой, улыбка не сходила с ее губ: — Куда я денусь? — Не знаю. В тени растворишься. Ты дама весьма непредсказуемая. — Я постараюсь себя контролировать.— она закатила глаза и издала тихий смешок. Он кивнул, довольно хмыкнул, и вышел. В эту же минуту комната будто опустела, лишилась своего энергетического тепла. Аделина ещё несколько минут лежала, прислушиваясь к звукам из-за стены: скрип крана, поток воды, потом шаги по лестнице, а позже уже отдаленно грохот посуды и музыка. Что-то бодрое, попсовое из восьмидесятых. Она улыбнулась в потолок. Через пару секунд, блаженно потянувшись, поднялась и добралась до ванной. На краю раковины, рядом с его тюбиком и щёткой, стояла новая, теперь уже её, синяя зубная щётка. Рядом сложенное в аккуратную стопочку свежее полотенце. Эти маленькие, тщательно продуманные жесты грели сильнее громких слов. Она почистила зубы, умылась, смочила лицо холодной водой, пытаясь привести в порядок мысли. В зеркале смотрела на неё девушка с тёмными кругами под глазами, но с каким-то новым, незнакомым светом в них. Она вдруг поняла, что выспалась и чувствует себя лучше. Гораздо лучше. Спускаясь по лестнице, она уже чувствовала запах: горьковатый, насыщенный аромат свежесваренного кофе и чего-то ещё... сладковато-маслянистого? Пахло домом. Пахло спокойствием. Музыка на кухне играла уже громче. И сквозь этот шум было что-то ещё... Его мелодичный голос. Она остановилась в дверном проёме, прислонившись к косяку. Стив стоял у плиты спиной к ней, в одних спортивных штанах, мешая что-то в миске. Он слегка пританцовывал под ритм, покачивал плечами, напевая себе под нос. Солнце заливало кухню, играло на стеклянной кофейной колбе, на мокрой от умывания полосе на его шее. Он был здесь. Весь. Не герой, не защитник, а просто человек домашний, немного смешной, но беззаветно её в этой утренней тишине. Сердце Аделины совершило что-то немыслимое: тихо перевернулось, утонув в этой простой, совершенной картине. В этом праве просто стоять и смотреть. Она сделала несколько беззвучных шагов по прохладному полу и обняла его со спины, прижимаясь щекой к месту между лопаток, туда, где билось его сердце, слышное теперь и спиной. Он вздрогнул от неожиданности, затем его мышцы под её ладонями расслабились. — Шпионишь? — спросил не оборачиваясь, но положив свою свободную руку поверх её на своём животе. — Да, — прошептала она в его спину. — Когда я ещё смогу увидеть тебя поющего на кухне в одних штанах. Он засмеялся, и смех отозвался вибрацией у неё на щеке: — Хоть каждый день, это я могу утроить, — он потянулся, не выпуская её из объятий, и включил газ под сковородой. — Теперь твоя очередь быть сообщником. Держи. И он повернулся в её объятиях, всё ещё не отпуская, поднося к её губам ложку с тёплым, золотистым тестом. Пахло ванилью. — Это что? — прищурилась она. — Слепое доверие. Она открыла рот, смотря на него с прищуром. Вкус оказался теплым, сладким, невероятно пушистым и простым. Пахло детством, которого у неё не было. Пахло счастьем, которое, возможно, могло быть теперь. — Блинчики? — удивилась она, смакуя. — Мои фирменные оладья, — важно поправил он, и его глаза сияли ярче утреннего солнца. — Ну как? Она не ответила словами. Просто поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы, ещё сладкие от пробы теста. Это был самый честный ответ из всех возможных. *** Запах завтрака, кофе и его кожи смешался в единый аромат этого нового утра. Они не торопились, растягивая моменты за столом, как последние капли сладкого сиропа на тарелке. Его нога под столом невольно находила ее, и это глупое, тайное прикосновение заставляло ее сердце биться чаще, чем любой поцелуй. Когда чашки опустели, а тарелки остались лишь с крошками, наступила неизбежность возвращения в реальность. Молча, в унисон, они поднялись и начали готовиться к выходу. Она переоделась во вчерашнюю одежду, что уже успела высохнуть за ночь. Позже, Стив помог надеть ей куртку, и его руки на плечах задержались на мгновение дольше необходимого, сжимая ее в тихом, тактильном «не хочу отпускать». Поездка в машине прошла в тишине, но это была не неловкая тишина. Она была наполнена музыкой из радио, его рукой на рычаге КПП, которая иногда находила ее колено, и целым миром смыслов в украдкой брошенных взглядах. Он припарковался у ее дома, и двигатель замолк, обнажив звенящую тишину раннего воскресного утра. Роса еще блестела на траве, а солнце только начинало прогревать крыши домов. — Ну, вот и дома, — произнес парень, и в его голосе прозвучала легкая, почти ноющая нота сожаления. — Да, — выдохнула она, глядя на знакомую дверь, которая вдруг показалась ей порталом в другую, прошлую жизнь. Харрингтон вышел из машины, чтобы открыть пассажирскую дверь. Старомодная, почти утраченная галантность, которая от него вдруг не казалась наигранной. Они медленно пошли по тротуару, и каждый шаг отдавался эхом в пространстве между ними. Воздух был холодным и чистым, пахло мокрым асфальтом и цветами. Она достала ключи, и их звон показался невероятно громким. Повернулась к нему, облокотившись спиной на дверь, не в силах просто так повернуться и уйти. — Спасибо, — сказала Паркер, и это простое слово вмещало в себя все: за оладья, за ночь, за тишину и за ту хрупкую надежду, что он ей подарил. — За все. Он стоял так близко, что девушка чувствовала исходящее от него тепло. Его руки уперлись в дверь по обе стороны от ее головы, заключая ее в свое личное пространство, не касаясь ее. Его взгляд скользнул по ее лицу, словно стремясь запечатлеть каждую деталь при дневном свете. — Тебе тоже, — тихо ответил он. Его глаза были серьезными, будто он до сих пор не мог поверить в происходящее — Аделина… это ведь не сон? Вопрос, вырвавшийся шепотом, был таким уязвимым, что ее сердце сжалось. Она подняла руку и коснулась его щеки, проведя пальцами по щетине, ощущая ее колючую нежность. — Нет, — прошептала она в ответ. — Не сон. И тогда он наклонился, и их губы встретились с новой, обретенной уверенностью. Этот поцелуй был уже не открытием, а подтверждением. В нем не было вчерашней осторожной нежности или утреней ленивости, была лишь медленная, глубокая сладость, которая обещала продолжение. Вкус кофе и его губ, тепло его дыхания на ее коже, твердая поверхность двери за спиной и его тело, излучающее жар в сантиметре от нее, все это слилось в единое, ослепительное ощущение реальности. Когда они наконец разомкнулись, дыхание сбилось, превратившись в облачка пара в холодном воздухе. Он прикоснулся лбом к ее, и они стояли так несколько мгновений, просто дыша друг другом, не в силах разорвать эту нить. — Позвони мне, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба. — Когда соскучишься или просто так. — Хорошо, — кивнула она, и улыбка, настоящая, без тени сомнения, озарила ее лицо. Он сделал шаг назад, и пространство между ними снова наполнилось утренним холодком. Еще один взгляд, долгий и многообещающий. Потом он развернулся и пошел к своей машине, не оглядываясь, будто боясь, что если обернется, то точно не сможет уйти. Аделина смотрела ему вслед, пока «БМВ» не скрылась за поворотом. Только тогда она, все еще с легкой улыбкой на губах, повернулась к своей двери... *** Робин, переставляя кассеты в разделе «Фантастика», машинально просматривала обложки: «Бегущий по лезвию», «Звёздный путь», «Инопланетянин». Миры, где проблемы были глобальными, но хотя бы фиктивными. Резкий телефонный звонок заставил её вздрогнуть. Она подняла трубку, прижав её плечом к уху. — «Family Video», если у вас сломался видеомагнитофон, наши соболезнования. — Робин, слушай! — Голос Дастина в трубке был взволнованным, но не паническим. Скорее... озадаченным. — Это насчёт «компаса». Она сжала кассету, чувствуя, как привычное напряжение сковывает плечи: — Говори. Он умер? — Нет! В том-то и дело! Он... стабилизировался. Импульсы угасли почти до нуля, но сам образец не деградирует. Это противоречит всем нашим расчётам! — Ты хочешь сказать... — Он просто в режиме ожидания. Мюррей, с которым я только что говорил, считает, что мы ошиблись. Морглы не «выращивают замену» в ускоренном режиме. Похоже, потеря ключевого узла заставила их сеть... впасть в спячку. На перестройку у них уйдёт не два дня, а возможно, неделя. А может даже больше! Бакли замерла, переваривая информацию. Не опасность, а отсрочка. Не отсчёт минут, а подарок времени. — Ты уверен? Это не их хитрость? — Наши датчики по всему городу показывают то же: фоновая энергия упала до рекордного минимума. Они не активны. Они зализывают раны. У нас есть время, Робин. Настоящее время. Чтобы подготовиться как следует. Ледяная струйка тревоги в её спине не исчезла, но оттаяла, сменившись осторожным, невероятным облегчением. — Значит... Хоппер прав. У нас есть шанс обустроить базу не на коленке. Собрать всё, что нужно. Продумать каждый шаг. — Именно! — энтузиазм Дастина прорвался наружу. — Мы можем сделать это правильно! Без спешки. Я уже составил список необходимого оборудования. И... — он понизил голос, — может, даже попробую усовершенствовать наши средства связи. Знаешь, на случай, если в шахтах эфир будет глушить. Робин не могла сдержать улыбку. План, порядок, время всего этого им так не хватало. — Ладно, профессор. Распространяй информацию. Собрание сегодня вечером, как и договаривались, но теперь у нас другая повестка не паника, а планирование. И, Дастин... — Да? — Спасибо. Это... хорошие новости. Она положила трубку и прислонилась к стойке, закрыв глаза на секунду. Неделя. Целая неделя возможного затишья. Это было больше, чем они смели надеяться. Робин так и замерла с кассетой «Привидение» в руке, но потом ее вновь отвлек звук. Звон колокольчика над дверью. Пришел Стив, а вместе с ним странное… состояние. Оно висело вокруг него ореолом, мягким и тёплым, как свет от лампы со старомодным абажуром. Он даже не успел ничего сказать, просто кивнул в приветствии, снял куртку, повесив на стул за стойкой, и провёл рукой по волосам, а девушка уже всё поняла. Поняла по тому, как уголки его губ, даже в расслабленном состоянии, были приподняты. По тому, как его плечи, обычно несущие весь груз хоукинсского безумия, казались…лёгкими. — О, Господи, — выдохнула Робин, отставив кассету. Голос её звучал не саркастично, а с почти религиозным трепетом. — Это случилось. Эпическое, легендарное, долгожданное… Ты, Стивен Харрингтон, наконец-то не облажался в вопросах сердечных. Мир замер в ожидании. Стив взглянул на неё, и в его глазах, обычно таких уставших, напряжённых глазах, вспыхнула искорка. Не просто улыбка. Искорка чистой, неподдельной, глупой радости. — Ой, отстань, Бакли, — сказал он, махнув рукой, но в голосе не было ни капли раздражения. Только смущение, окрашенное в тёплые тона. — Не могу! — Робин подлетела к стойке, как на реактивной ракете, уперлась в неё локтями и уставилась на него, как биолог на редкий, внезапно зацветший экземпляр. — Я должна задокументировать этот феномен. Стив Харрингтон в состоянии абсолютного, безоговорочного… чего? Блаженства? Влюблённости? Да ты светишься, как тот самый светлячок, которого Дастин пытался поймать в прошлом июле и в итоге сел в крапиву! Он рассмеялся, коротко и счастливо, и хоть этот звук был привычным в этих стенах, что-то было по-другому, на столько, что Робин на секунду опешила. — Может, хватит? Клиенты будут не в духе, если мы тут языками чесать будем.— пытаясь перевести тему, сказал Стив. — Клиентов нет! Будь они прокляты! Говори. Всё. Я твоя лучшая подруга, я имею право знать. Как Аделина? Что вчера было? Я звонила ей недавно, она звучала… спокойно. Не «я-в-окопе» спокойно, а по-настоящему. Это твоих рук дело? Парень облокотился на стойку, и его лицо стало серьёзным, но не напряжённым. Он смотрел куда-то в пространство за её плечом, будто заново переживая вчерашний вечер: — Она… пришла, — начал он просто. — Сама. И сказала… много чего. Про ярость. Про страх. Про то, что она сломанная. — Стив посмотрел на Робин, и в его глазах проскользнула тень искорки — И…и мы решили, что… будем этими сломанными частями друг для друга. Точкой опоры. Вместе. Последнее слово он произнёс не как романтическую декларацию, а как договор. Как клятву, высеченную глубоко на камне. Робин слушала, не моргая. Исчезла вся её клоунская мимика, и остались только понимание и та самая, редкая, неподдельная нежность, которую она позволяла себе не так часто. — Вместе, — повторила она тихо. — Боже, Харрингтон. Это… это красиво. И чертовски по-взрослому. Для двух дурней, что не могли никак признаться в чувствах. — Мы просто боялись.— Стив опустил голову, будто его поймали за чем-то постыдным. — Знаю, — она кивнула, подперев голову руками. — Просто приятно видеть, что вы наконец-то это осознали. И… я рада. Правда. За неё, потому что она заслужила кого-то, кто будет с ней рядом, а не перед ней. И за тебя, потому что ты заслужил кого-то, кто видит тебя насквозь и всё равно выбирает остаться. Робин помолчала, а потом её глаза снова заблестели озорством: — Хотя, признайся, ты сейчас внутри скачешь, как пони на радуге, да? Ты приготовил ей завтрак? Использовал свои знаменитые блинчики как оружие обольщения? Говори! Стив покраснел, но уже не от смущения, а от смеха, который пытался сдержать. — Может быть. — Ага! Может быть! — Робин торжествующе ткнула в него пальцем. — Я так и знала! Ещё небось был без футболки, показывая всю свою апалоновскую красоту. Он сдался, позволив той самой лучезарной, безупречной улыбке озарить всё его лицо. И в этот момент он действительно выглядел как тот самый мальчишка, каким Робин его никогда не видела: не королём школы, не героем, а просто парнем, который безумно, до глупости счастлив. — Ладно, ладно, — сдалась и она, улыбаясь в ответ. — Не буду мучить. Просто… береги это, Стив. Береги её. И себя тоже. Не лезь первым под пули, если можно обойти. Ваш «вместе» — это теперь самая важная стратегическая точка на карте. Её нужно удерживать. — Я знаю, — кивнул он, и в его взгляде снова появилась та самая, стальная харрингтоновская решимость, но теперь с новой, тихой целью. — И… спасибо. Что всегда вот так. Бьёшь по голове, но… понимаешь. — Да я просто за свою инвестицию переживаю! — отмахнулась она, снова делая вид, что занята кассетами. Но уголки её губ дрожали от улыбки. — Я же в вас двоих столько эмоциональных сил вложила. Хочу дивиденды в виде вашего продолжительного и не очень травматичного счастья. Дверь звякнула, зашла пожилая пара. Ребята синхронно вздохнули и надели маски доброжелательных продавцов, но прежде чем двинуться навстречу, Робин ловко швырнула в Харрингтона бумажным шариком из чека: — Эй, Стив? — Что ещё? — он поймал шарик, вопросительно выгибая бровь. — Она тебе идёт. Эта… новая версия тебя. Очень. Он не ответил. Лишь кивнул, и тёплый свет в его глазах, казалось, не угас даже когда он начал объяснять мистеру и миссис Бэйлор, почему кассеты с фильмом «Голубая лагуна» уже разобрали. Робин, притворяясь, что наводит порядок под стойкой, украдкой смотрела на него и думала, что мир, возможно, и не становится безопаснее… но в нём стало чуточку больше света. И это уже было немало. *** День пришел в окна Аделины тягучим, медовым светом, и даже пылинки в его луче танцевали лениво, будто знали, что спешить некуда. В такой тишине стук в дверь прозвучал не как вторжение, а как условленный сигнал. Два чётких удара, пауза, и затем ещё один. Их код. Паркер открыла дверь. На пороге стояла Макс, не в своей обычной боевой готовности, а скорее… в рабочем настроении. Доска для скейта была прислонена к стене с почти церемониальной аккуратностью, а в руках она сжимала две банки «Coca-Cola», конденсат с которых уже стекал тонкими дорожками по её пальцам. — Въездная пошлина, — деловито протянула она одну банку. — Знаю, что у тебя тут только травяные отвары настаиваются. Но иногда можно нарушить режим. — Страшное преступление, — с улыбкой приняла дар Аделина, пропуская её внутрь. — Проходи, нарушительница. Девичья гостиная превратилась в нечто среднее между кабинетом психолога и штабом. Они устроились не на полу, а в углу дивана, поджав под себя ноги, на журнальном столике рядом с замысловатым кристаллом, который Уилл когда-то подарил Аделине «для энергетического баланса», была вазочка с любимыми конфетами рыжей бестии. — Итак, — Макс сделала длинный глоток, сморщившись от шипящей сладости, и вытерла губы тыльной стороной ладони. — Сегодня работаем или болтаем? Предупреждаю, у меня в голове сегодня не бардак, а так, лёгкий творческий беспорядок. — Может, как раз и начнём с беспорядка, а там посмотрим, — предложила Аделина, усаживаясь поудобнее. — «Вода» или «стена»? Девушка задумалась, постукивая ногтями по алюминиевой банке: — Вода. Стены…навивают какую-то тревогу — она сказала это без надрыва, констатируя факт. Прогресс. — Отлично, — кивнула Аделина. — Помнишь, что нужно представить? — Что я — озеро. Большое, глубокое. А всякая дрянь это камни. — Макс закрыла глаза, её лицо расслабилось не сразу, но быстрее, чем в прошлые разы. — И они должны тонуть. Проходить сквозь меня и ложиться на дно. — Не должны. — тихо поправила Паркер. — Они могут тонуть. Ты даёшь им разрешение пройти, не задевая самого главного. Ты не поверхность, ты вся толща. Ты можешь принять удар, не разбившись. Они сидели в тишине несколько минут. Дыхание Макс было ровным, лишь брови чуть сдвигались, когда встречалась с особенно «колючим» камнем. Потом она открыла глаза. В них было не разочарование, а усталая удовлетворённость. — Вроде получается. С мелкими. Крупные… они как булыжники. Не тонут, а тащат ко дну. — Значит, их не надо топить, — мягко сказала Аделина. — Их нужно сначала вытащить на берег. Разглядеть. Решить, что с ними делать. Макс посмотрела на неё с тем пронзительным, почти рентгеновским вниманием, которое было у неё, когда она чувствовала, что разговор ведёт к чему-то важному. — Как? — Есть один способ. Некий ритуал, — девушка выбирала слова осторожно. — Ты можешь написать письмо. Тому, чей камень самый тяжёлый. Не просто письмо, а всё, что застряло у тебя здесь, — она легонько коснулась своего горла. — Злость. Боль. Вопросы, на которые нет ответов. Даже… ту каплю хорошего, что, может, и была. А потом — сжечь его. Отдать огню. Не со злостью, а как освобождение. Чтобы этот груз перестал тянуть тебя ко дну. Идея повисла в воздухе, плотная и реальная. Макс не отпрянула, она, наоборот, все взвешивала. — Письмо… Билли, — произнесла она его имя не шёпотом, а чётко, проверяя, как оно звучит сейчас, в этой безопасной комнате. — Если, конечно, хочешь. Это только твой выбор. — А если я напишу и… станет хуже? — в её голосе впервые за сегодня прозвучала та самая, юная, спрятанная глубоко неуверенность. — Тогда мы будем это вместе разбирать. Но иногда, чтобы стало легче, нужно сначала позволить себе почувствовать всю тяжесть. Полностью. Макс кивнула, обхватив банку обеими руками. Казалось, решение уже начало формироваться где-то в её глубине, принимать очертания: — Ладно. Это… имеет смысл. Я подумаю. Может, даже напишу. Не сегодня. Но… обязательно напишу. Она замолчала, и её взгляд стал рассеянным, будто она уже видела тот лист бумаги, чёрные строчки, краешек пламени. Потом она резко встряхнула головой, как бы возвращаясь в комнату. — Хотя, есть камни и помельче, но тоже противные. Острые. О них тоже писать? — в её тоне зазвучал знакомый, едкий оттенок. — Можно и так. О чём речь?— Аделина отпила из шипящую сладость. — О Лукасе, — выпалила Макс, и сразу же нахмурилась, будто злясь на саму себя за эту откровенность. — Мы не воюем. Просто…он… пытается. Приносит фильмы, которые, как он помнит, я любила. Говорит о ДнД с Уиллом, но смотрит на меня, ждёт, понимаю ли я. А я… я сижу и чувствую, как во мне всё сжимается в каменный ком. Злость, потому что он тогда не поверил. Страх, что снова не поверит, если что. И ещё… досада. На себя. Потому что иногда я смотрю на него и вспоминаю, как смеялась над его дурацкими шутками, и мне это… небезразлично. А потом злюсь ещё сильнее. Она выдохнула весь этот поток мыслей и отпила колы, избегая взгляда Аделины: — Глупо, да? На фоне всего. — Макс, — Паркер дотронулась до её руки, совсем легко. — Если бы чувства расставлялись по глобальности угрозы, мир был бы куда проще. Твоя боль от его предательства настоящая. Ей тоже нужно место. Ей тоже нужен воздух. — И что с ней делать? — в её глазах было искреннее недоумение. — Письмо ему писать? «Дорогой Лукас, ты предатель, но иногда я скучаю по тому, как мы тупили вместе»? Аделина не смогла сдержать лёгкую улыбку: — Можно и так. А можно просто… дать ей быть. Не давить на себя, заставляя «простить» или «забыть». Иногда вода не может унести камень сразу. Она может годами обтачивать его острые края, пока он не станет просто… частью берега. Не колючим. А просто частью пейзажа. — Годами, — скептически протянула Макс. — Зато честно. И без надрыва.— пожала плечами Аделина. — Ты уже не та, что была тогда. Он тоже изменился, наверное. Дайте время этим новым версиям себя, чтобы узнать друг друга. Заново, без давления прошлого. Макс обдумывала это, её палец водил по мокрому кругу на столе. — Ладно. Сначала письмо огню. Потом… посмотрим на береговую линию. — она сказала это с таким стратегическим видом, что Паркер чуть не рассмеялась. В этом была вся Макс: даже свои эмоции она разбирала, как тактическую карту. Когда их «сеанс» подошёл к концу и Мейдфилд собиралась уходить, она на пороге обернулась. Её лицо было серьёзным. — Спасибо. Не только за… практику с камнями. А за то, что не делаешь из этого драмы. И не говоришь, что я веду себя как истеричка. — Чувства не делают тебя истеричкой, Макс. Они делают тебя человеком. А быть человеком, особенно таким сильным, как ты, это самая сложная работа. Поверь мне. Ты справляешься блестяще. На лице Макс вспыхнуло что-то вроде смущённой благодарности. Она кивнула, резко, по-деловому, и уже хотела уходить, но вновь остановилась: — О, да. Робин звонила. Радостно так трещала, что у меня аж в ухе зазвенело. Говорит, что Стив на работе светится, как лампочка в пятьсот ватт. Так что… поздравляю, что ли. Надеюсь, он тебя не слишком достаёт своей харрингтоновской заботой. — Пока что в самый раз, — улыбнулась Аделина. — Ну и хорошо. А то пришлось бы потом слушать весьма пессимистичные мысли о его никчемности, а он нам нужен во все оружия. И прежде чем Аделина успела что-то ответить на эту замаскированную под колкость заботу, Макс уже ловила свою доску и отталкивалась от земли, растворяясь в золотом летнем свете. Закрывая дверь, девушка прислонилась к ней спиной и улыбнулась. В комнате пахло колой, доверием и тихой, растущей силой. *** Позднее вечером после собрания, Аделина всё-таки набирает номер Стива. Он поднимает трубку после первого гудка. — Не спится? — его голос, низкий и тёплый в трубке, кажется, заполняет всю тёмную комнату. — Неа, — она прижимает телефон к уху, глядя в окно на одинокий уличный фонарь. — Просто хотела услышать твой голос. — Он всегда в твоём распоряжении, — он помолчал. — Мне приехать? — Нет. Просто... поговори со мной. О чём-нибудь обычном. И он стал рассказывать. О том, что Дастин снова что-то паяет, о дурацком фильме по телевизору. Она закрыла глаза, слушая этот тихий, уверенный голос, и чувствовала, как тревога отступает, уступая место спокойной, новой уверенности. Они ещё в самом начале. Но они вместе. Когда она положила трубку, и тишина в комнате сгустилась, став тёплой и обволакивающей, как плед. За окном медленно гасли последние краски заката, окрашивая Хоукинс в сиренево-лиловые тона. Впервые за долгое время будущее не казалось пропастью, а было туманной, но не страшной дорогой. Дорогой, на которой она была не одна. *** Рация на пассажирском сиденье хрипло затрещала, нарушая умиротворяющий гул мотора: — Хоппер, приём. — это был голос Мюррея, лишённый привычной истеричной нотки, что само по себе было тревожным знаком. — Я в эфире, Мюррей. Говори. — У меня... необычные новости. Не по нашим «пушистым» друзьям-вампирам. Это что-то другое. Кто-то очень профессиональный и очень незаметный начал рыскать в цифровых архивах больниц штата за последний год. Ищут случаи «спонтанной ремиссии» или «необъяснимого заживления». Особый интерес был к несчастным случаям с последующим чудесным выздоровлением. Очень специфический интерес, Джим. Хоппер замер, и его пальцы крепче сжали руль. По спине пробежал холодок, не связанный с вечерней прохладой. Он прекрасно понимал о чем говорит Мюррей. — «Лазарь»? — мужчина потер переносицу, пытаясь подавить нарастающую тревогу. — Паттерн похож. Они ищут иголку в стоге сена, но у них есть очень чувствительный магнит. Пока они далеки. Но если твоя... если наша новая союзница хоть раз проявила себя на местном уровне, даже случайно... они найдут ниточку. Рано или поздно. Хоппер молча смотрел в темнеющее окно, на огни Хоукинса, которые вдруг показались ему невероятно хрупкими. — Понял. Молчи об этом. Я разберусь. Он бросил рацию на пассажирское сиденье и ещё долго сидел в тишине, вслушиваясь в гул мотора и в новый, тихий шёпот тревоги в собственной голове. *** А тем временем, далеко за пределами Хоукинса, в стерильной комнате без окон, на экране радара вспыхнула слабая, едва уловимая точка. Она пульсировала, подобно сердцебиению спящего зверя, и снова исчезала в шуме эфира. — Интересно, — пробормотал техник, записывая координаты. — Очень слабый отголосок. Почти призрачный. Но паттерн... паттерн знакомый. Доктору Райану это стоит увидеть». И где-то в глубине системы, в файле с грифом «Лазарь», автоматически открылась новая строка: Локация: Хоукинс, Индиана. Статус: Неподтверждён. Приоритет: Наблюдение.