Когда падают звезды

Автомобиль Уиллеров пылил по подъездной аллее и тяжело вздохнул, остановившись у гаража. Задняя дверь хлопнула еще до того, как смолк мотор, и на летний раскаленный воздух выпрыгнул Майк: загорелый, в сбитой набок кепке, с коленкой в ссадине и таким выражением лица, будто он не просто съездил к тетушке, а покорил Эверест. — Мы вернулись! — прокричал он на весь сонный квартал, и где-то в ответ вздохнул, недовольный Тед. Нэнси, поджидавшая их на крыльце, фыркнула, но улыбка прорвалась сквозь напускное ворчание. Она сбежала по ступенькам и первым делом крепко обняла брата. — Мысли были только о том, как бы ты не сломал шею, ныряя с какой-нибудь скалы. — Это был пирс, — поправил ее Майк, сияя, и тут же пустился в оживленный рассказ про озеро, про лодку, про рыбу, которую он почти поймал. За ним из машины, медленнее, будто возвращаясь в реальность из долгого, доброго сна, выбрался Уилл. Он зажмурился от хокинсовского солнца, поправляя лямку рюкзака, и, увидев мать, которая уже бежала через лужайку, не смог удержать радостной улыбки. Джойс вцепилась в него так, будто боялась, что его снова унесет ветром в Изнанку. Она гладила его спину, вжималась в плечо, шептала что-то невнятное про то, что он вымахал, про то, что надо подшить джинсы. Уилл терпеливо слушал, крепко обнимая. Следом за своей порцией любвеобильности подошел Джонатан, он как старший брат был рад видеть младшего наконец отдохнувшим и полностью расслабленным. Без вечного взгляда маленького хомяка. А потом Уилл увидел ее. Аделина стояла у раскаленного борта джипа Хоппера, отбрасывая тень на выгоревшую траву. В ее позе была, теперь уже, привычная расслабленность, а когда взгляд коснулся парня, Паркер не смогла сдержать счастливой улыбки. Они смотрели друг на друга секунду, он с остатками озерной беззаботности на лице, она с глубокой, знакомой ему усталостью в глазах. И этого взгляда хватило. Она сделала первый шаг, следом ещё один. А потом они просто сошлись посередине лужайки, и Байерс младший обнял ее так крепко, что у нее хрустнули ребра. Она ответила ему тем же, вжимаясь лицом в его плечо, пахнущее солнцем, дорогой и чем-то безвозвратно летним. — Хороший мой, — выдохнула она ему в ухо. — Ты загорел. — А ты выглядишь… — он отстранился, держа ее за плечи, и его взгляд прошелся по темным кругам под глазами, по новым морщинкам у губ. Он не стал заканчивать. Вместо этого просто спросил: — Соскучилась? — До чертиков, — честно ответила Аделина, и снова притянула его к себе, уже мягче. Они стояли так, не обращая внимания на то, как Хоппер ворчит насчет срочных дел, как Тед Уиллер выгружает чемоданы, а Майк все еще тараторит Нэнси про пирс. Это объятие было их частным островком, крепостью из общего понимания, из всех тех долгих ночных разговоров, из тишины, которая значила больше, чем слова. Уилл наконец отпустил ее, но его рука так и осталась лежать у нее на спине, когда он повернулся к Хопперу. — Завтра на базе, шериф. Я готов. И в его глазах, уже не таких беззаботных, как минуту назад, горела та самая решимость, которая превращала мальчика с озера в солдата. Но в тоже время он был рад. Рад вернутся домой, где воздух был густым, а тишина узнаваемой. Где взгляд лучшего друга, пойманный украдкой, мог заставить сердце биться чуть чаще не от страха, а от чего-то нового, тёплого и пока ещё без имени. *** Если бы кто-то сейчас смотрел на ангар со стороны, то здание казалось бы безнадежным. Заброшенный гараж на самом краю города, где асфальт сходил на нет, уступая место дикой малине и ржавым остовам машин. Серая облупившаяся краска, огромные ворота, заклинившие навечно в полуоткрытом состоянии, и паутина, свисавшая с балок, как декорации дешевого театра ужасов. Но если пролезть внутрь, в полумрак, пропахший пылью, маслом и давней сыростью, картина менялась кардинально. В огромном, высоком пространстве кипела работа, и гулявший сквозняк гонял не только мусор, но и смех, и музыку из старенького магнитофона Дастина, и запах свежей краски. Аделина стояла на стремянке, вытянувшись, и старательно прокрашивала верхний угол дверного косяка. На ней были старые, потертые джинсы, заправленные в грубые рабочие ботинки, и, предмет ее тихого, личного удовольствия, огромная, мятая, серая рубашка Стива. Он вручил ее утром, бросая через плечо: «На, надень, ее не страшно замарать». Рубашка пахла им: средством после бритья, чистым хлопком и чем-то еще, что было просто Стивом. Она была настолько велика, что свисала с хрупких ее плеч, а рукава приходилось закатывать до локтей. Волосы, собранные в небрежный, уже выбившийся из резинки пучок, где прядь то и дело падала на лицо. Аделина выдохнула, отводя кисть и спускаясь с шаткой конструкции, и оценила свою работу. Белая краска легла ровно, запечатывая трещины и прошлую жизнь этого места. — Ты тут краской измазалась, — раздался голос прямо сзади, низкий и теплый. Она даже не вздрогнула. Просто почувствовала, как по спине пробежала знакомая волна тепла. Стив подошел так тихо, что было ясно: он наблюдал за ней уже какое-то время. Его руки легли ей на талию, чтобы повернуть её лицом к себе. — Где? — спросила девушка, пытаясь осмотреть себя. — Вот тут, — он протянул руку к ее лицу, и большой палец, нежный и шершавый одновременно, провел по переносице, стирая невидимую ей каплю. Прикосновение было настолько интимным и простым, что у нее перехватило дыхание. Он не отнял палец сразу, а провел им дальше, по скуле, собирая еще одну воображаемую пылинку. — И тут. — Врун, — пробормотала она, но щеки предательски вспыхнули. Он рассмеялся тихо, только для нее, и его челка смешно упала на лоб, но рука так и осталась лежать у нее на талии, как твердая точка опоры. — Эй, Харрингтон! — крикнул Дастин из дальнего угла, где он вместе с Робин возился с грудой каких-то проводов и коробок, похожих на снаряжение сапера. — Если ты закончил флиртовать, подай мне ту красную коробку! Это ретранслятор, а не украшение! — Это ретранслятор, — передразнил его Стив, закатив глаза, но послушно направился к коробке, чтобы отнести её. — Я тебе что курьер, Хендерсон. — Ну должен же ты чем-то заниматься, дурень, — парировала Робин, не отрываясь от пайки какого-то контакта. Искры от паяльника россыпью брызгали в полумрак. — Я пока я вижу только потного нытика, который носит коробки. Стив в ответ только выставил средний палец, но улыбка не сходила с его лица. Он был счастлив. Здесь. Сейчас. С коробкой в руках и этой сумасшедшей работой, которая казалась самой важной на свете. А в центре ангара разворачивалась своя драма. Хоппер и Джойс собирали массивные металлические полки, привезенные бог знает откуда. — Джойс, они же не встанут под этим углом! — ворчал Хоппер, держа одну сторону, пока она пыталась вкрутить болт. — Будут, если ты перестанешь дергать и просто подержишь как следует! — парировала она, и в ее голосе звучало не раздражение, а знакомое всем, кто их знал, игривое напряжение. — Влево. Нет, мое лево, Джим! — У тебя нет лева, у тебя есть только «не так»! — огрызнулся он, но сделал, как она просила, и полка с глухим стуком встала на место. Они переглянулись, потные, раздраженные, и вдруг оба фыркнули. Это было так по-семейному, что Аделина, наблюдавшая за ними со своего места, отвернулась, давая им этот миг приватности. Рядом с ними Нэнси и Джонатан вешали на только что покрашенную стену огромную, детализированную карту Хоукинса и его окрестностей. Они работали тихо переговариваясь о чем-то своем. Джонатан протягивал кнопку, Нэнси брала ее, и их пальцы на секунду соприкасались. Он отмечал точку на карте красным маркером, она кивала, сверяясь со своими заметками. Их взаимодействие было похоже на танец: выверенное, спокойное, полное глухого взаимопонимания. Иногда он смотрел на нее, когда та вставала на цыпочки, и в его взгляде была такая нежность, такая искренняя любовь. У главного входа царило другое настроение. Макс и Лукас принесли очередную коробку с припасами — консервами, водой, батарейками. Воздух между ними был густым, как кисель. Лукас пытался что-то сказать: — Макс, насчет того, что я... — Не сейчас, — отрезала она, даже не взглянув на него, и принялась выгружать банки с тушенкой на временный стол. Ее движения были резкими, угловатыми. Она настолько была погружена в свои мысли, что думать о чем-то другом не могла. Лукас замер с коробкой в руках, его лицо исказила обида и беспомощность. Он бросил взгляд на Аделину, будто ища поддержки, но та лишь слегка покачала головой: «Не сейчас. Дай ей время.» Он вздохнул и принялся помогать, но молчание между ними было оглушительнее любого крика. Аделина решила вернуться к своему косяку. Стив как раз принес ей новую банку краски, и их пальцы снова встретились на холодной жестяной поверхности. — Спасибо, — сказала она, и их взгляды скользнули друг по другу, быстрая, тайная проверка: Ты в порядке? Я в порядке. Мы вместе. Она снова взобралась на стремянку, а он остался стоять рядом, прислонившись к стене, наблюдая за тем, как девушка работает. Он не болтал, не мешал, а просто был там. Его присутствие было как стена за спиной надежное, непоколебимое. Будто случишь что, он тут же прийдет на помощь. — Знаете, что нам нужно? — внезапно заявил Дастин, отложив паяльник. Все, кроме Макс и Лукаса, перевели на него взгляд. — Название. У каждой достойной базы должно быть название. «Клуб Чертополоха» был эпичным. А это... пока что просто ангар. — «Дыра», — немедленно предложила Робин, вытирая руки об уже испачканные джинсы. — «Последний рубеж», — пробурчал Хоппер, закручивая очередной болт. — Слишком пафосно, — возразила Нэнси, отходя от карты. — Это должно быть... наше. — «Убежище», — тихо сказал Джонатан, и Нэнси посмотрела на него с одобрением. Аделина, все еще стоя на высоте, с кистью в руке, обвела взглядом это странное, зарождающееся место. Видела краску на своих руках, видела сосредоточенное лицо Стива, видела, как Джойс поправляет волосы Хопперу, смахнув с его лба стружку, видела, как Дастин и Робин снова спорят, но уже улыбаясь. Видела боль Макс и упрямство Лукаса, видела тихий союз Нэнси и Джонатана. — «Гнездо», — сказала она вдруг, и ее голос прозвучал громче, чем она ожидала. Все замолчали, смотря на нее. — Мы же его строим, да? — она спустилась с козла, чувствуя на себе всю внимательность своей команды. — Не крепость для обороны. Не бункер для страха. Мы... сносим сюда все, что у нас есть. Свои тревоги, свои навыки, свои банки с тушенкой. Выводим птенцов, — она кивнула в сторону входа, где маячили Макс и Лукас. — Это гнездо. Хрупкое, на вид ненадежное, но свое. Наступила пауза. Каждый обдумывал это название, будто примеряя на себя. Хоппер первый прервал тишину, хмыкнув: — «Гнездо». Мне нравится. Звучит не так пафосно. — «Гнездо неудачников», — с сарказмом протянула Робин, но в ее глазах блеснуло одобрение. — Это круто! — воскликнул Дастин. — У нас есть название! Значит, мы официально открылись! В этот момент огромные, полуоткрытые ворота ангара скрипнули, пропуская внутрь шквал солнечного света и две знакомые фигуры на пороге. Уилл и Майк замерли, ослепленные переходом от яркого дня к полумраку, и уставились на преображенное пространство. На карту, на полки, на людей с краской и инструментами в руках, на эту кипящую, странную, живую деятельность. — Вау, — выдохнул Уилл, и в его голосе прозвучал неподдельный восторг. — Вы... вы все это сделали пока нас не было? Их приход ворвался в настроение работы как свежий ветер. В «Гнезде» появился свой, особенный, живой пульс. Он стучал в мерцании паяльника, в стуке молотка, в тихом смехе у краски, в тяжелом молчании у входа и в новом, теплом свете в глазах того, кто только что вернулся домой. — О, отряд подкрепления прибыл! — крикнула Аделина, чтобы ребята её услышали. — Стоять в дверях не положено по технике безопасности! Проходите, получайте задания! Уилл переступил порог, и его охватило это странное чувство, не тревоги, а причастности. Он шёл к Аделине, обходя разбросанные ящики и катушки с проволокой. — Мы как раз… решили заглянуть, — сказал он, останавливаясь перед стремянкой. — Заглянули отлично, — она спустилась на пару ступенек, чтобы быть с ним на одном уровне. Её глаза внимательно скользнули по его лицу, как бы сверяя с образом в памяти. — Как ты? Не развалился после вчерашней встречи? — Жив-здоров, — он улыбнулся. Его взгляд снова упал на рубашку. — Это… новая? Она посмотрела вниз, как бы впервые замечая одежду, и смущённая усмешка тронула её губы. — А, это… Стив дал «рабочее обмундирование». Говорит, на малярку своё жалко, вот и выдал списанное. — она потянула за отворот, и Уилл увидел, как на внутренней стороне воротника выцветшими буквами выведено «Harrington». — Тебе идёт, — серьёзно сказал Уилл. — Врушка, — она засмеялась коротко и сдавленно, но в её глазах мелькнула тёплая искорка. — Что делать-то будет? — спросил Майк, оглядываясь и в предвкушении потерся руки. — Всё, что шеф скажет, — Аделина махнула кистью в сторону Хоппера. — Но для начала можете помочь мне вот с этим углом. Кисти можете найти в том углу. Или спросите у Нэнси, что можно сделать. У неё, как у швейцарских часов, всё по плану. Майк, поколебавшись, направился к своей сестре, а Уилл все же остался рядом с Аделиной. Она протянула ему запасную кисть и указала на нижнюю часть косяка. — Крась, не жалей. Главное не капай на пол, а то Хоппер заругается. Он тут на чистоте помеша́лся. Они красили молча несколько минут. Движения Уилла поначалу были робкими, но он быстро втянулся в ритм. Рядом с ней, в этом общем деле, было спокойно. Он наблюдал, как по ангару перемещается Стив: то притащит доску Хопперу, то подаст Джонатану уровень, то затеет короткий, полный скрытого смеха диалог с Робин, которая, сидя на полу, паяла какую-то схему и язвила на всё подряд. Раз за разом Харрингтон проходил мимо их стремянки. И каждый такой раз было легкое касание. То рукой по её спине, то пальцами по оголённому локтю. То он просто останавливался позади, будто проверяя работу, и его тень накрывала их обоих, а дыхание касалось её шеи. Аделина не оборачивалась, но её плечи расслаблялись, а в уголках губ играла та самая, крошечная, почти невидимая улыбка. Они не играли в любовь. Они в ней просто жили. И в этой будничности, в этих молчаливых, тёплых касаниях было больше близости, чем в любых страстных речах. Через час Хоппер объявил перерыв. Все собрались вокруг импровизированного стола из ящиков, где были разложены бутерброды, что готовила Джойс утром, и теплый, почти горячий чай. Стив, вытерев руки об полотенце, сразу же подошёл к Аделине, вытащил из кармана её джинс резинку для волос. — Руки грязные, — заявил он, видя её попытку поправить разваливающийся пучок. — Дай я. И он, стоя сзади, своими большими, неловкими пальцами собрал её рассыпавшиеся волосы и перетянул резинкой. Получилось довольно неплохо. — Ну, как-то так. — Спасибо, — вздохнула она, потянулась и чмокнула его в щёку, оставив бледно-розовый отпечаток от своей помады. — Теперь я помеченный, — улыбаясь словно Чеширского кота, констатировал парень. —Дурик.— девушка, усмехнувшись, легонько толкнула его в плечо. Уилл, откусывая кусок хлеба, смотрел на них всех. На Хоппера, который наливал Джойс в кружку чай, и на их пальцы, которые ненадолго сплетались на чашке. На Джонатана, который тихо что-то говорил Нэнси на ухо, а та улыбалась, глядя в пол. На Майка, который, жуя, разглядывал чертежи Дастина, и его взгляд иногда находил Уилла, задерживался и так же быстро отскакивал. Это не было бегством от угрозы. Это было строительством баррикады. Не из страха, а из желания защитить то, что стало важным. Этот пахнущий краской и чем-то горелым ангар, эти смешные, криво собранные волосы, эти молчаливые касания, всё это и было тем самым, что они собирались защищать. И впервые за долгое время Уилл чувствовал не тяжесть этой обязанности, а её смысл. Тёплый, простой и ясный, как ровная линия краски на свежем дереве. *** Вечер следующего дня застал Аделину за странным, почти забытым ритуалом, а именно приготовлением ужина не на скорую руку, а для кого-то. На кухне в ее домика пахло корицей, растопленным маслом и спелыми яблоками, которые Уилл принес с собой, протянув сетчатый пакет. — Мама передала, — пробормотал он, снимая куртку. — Говорит, тебе витамины нужны. — Значит, будем их запекать, — ответила Аделина, и этот простой план, сделать шарлотку, вдруг показался грандиозным и очень важным делом. Они готовили вместе, втиснувшись в крошечное пространство между плитой и столом. Байерс, стоя рядом, с серьезным видом хирурга очищал яблоки от кожуры длинной спиралью. — У тети Дороти, куда мы ездили, — рассказывал он, стараясь, чтобы кожура не порвалась, — был сарай, полный старых комиксов. Не про супергероев, а про каких-то уток-детективов. Майк говорил, что это для малышей, но мы все равно их все перечитали. Лежали на сене и хохотали. — Утки-детективы? — Аделина улыбнулась, взбивая тесто. — И кто же там был злодеем? Злой фермер, который воровал кукурузу? — Хуже! — Уилл сделал драматическую паузу. — Енот-гипнотизёр! Он заставлял всех кур нести квадратные яйца, чтобы их удобнее было упаковывать. Они оба расхохотались. Аделина тем временем уже вылила тесто в смазанную форму, и Уилл стал аккуратно выкладывать сверху яблочные дольки, стараясь создать подобие солнечных лучей. — Ты там, я смотрю, отлично отдохнул, — заметила она, наблюдая, как его руки, уже не такие худые и бледные, как раньше, уверенно работают с яблоками. — Загорел даже. Настоящий покоритель озёр. Уилл покраснел, но выглядел довольным. — Майк научил меня правильно закидывать спиннинг. Я, правда, ничего не поймал, только один раз зацепил его же за палец крючком. Он орал так, что с противоположного берега люди прибежали. История обрастала смешными деталями: как они пытались приготовить уху из единственной пойманной Майком мелкой рыбешки, и получилась соленая мутная вода. Как заблудились в лесу, следуя за «очень умной» белкой. Как тетя Дороти заставила их целый день полоть грядки с морковью в наказание за сожжённые на костре кроссовки Майка. Аделина слушала, улыбаясь, и ей было тепло на душе. Эти простые, глупые, нормальные неприятности были тем самым лекарством, в котором Уилл нуждался. Она так соскучилась по нему, по их таким спокойным вечерам. — У нас тут тоже столько всего произошло, — сказала она, когда пирог отправился в духовку, и они сели за стол с кружками чая, который девушка настаивала с самого утра. — Представляешь, Робин устроила мне настоящий допрос с пристрастием, как только мы остались с ней одни. — Про Стива? — угадал Уилл, и в его глазах блеснул неподдельный интерес. — Естественно. «Ну, и? Детали, Паркер, мне нужны детали! Он целуется так же драматично, как и причёсывается?» — передразнила Аделина голос Робин, и парень фыркнул, поперхнувшись чаем. — У меня была точно такая же реакция. Уилл смеялся, прикрыв ладонью рот. — А Стив? Он какой? Я имею в виду... теперь? Аделина задумалась, размешивая чаинки в кружке. — Он... он просто рядом. Не душит. Не строит из себя героя. Таскает коробки, спорит с Дастином о проводах, крадёт у меня последний кусок пиццы... — она улыбнулась чему-то своему, вспоминая все моменты. — И даёт свои дурацкие рубашки, когда я собираюсь красить. Говорит, они всё равно старые. А сам потом ходит и ищет, куда бы ещё прикоснуться, чтобы стереть несуществующую пыль. — Это мило, — заключил Уилл. — У вас… все хорошо. Это видно. Вы смотрите друг на друга, когда думаете, что никто не видит. Как в старых фильмах, которые мама смотрит. — Спасибо, что не говоришь «как в мыльных операх», — пошутила Аделина. — Нет, — серьезно покачал головой Уилл. — Это лучше. По-настоящему. Они помолчали какое-то время, слушая, как гудит духовка и обещает выдать что-то вкусное. — А ты? — спросил Уилл вдруг. — Знаешь, ты теперь... светлее. Внутри. Раньше ты была как очень крепкий фонарь, который светит только тогда, когда надо, и сразу выключается. А сейчас... ты как окно, в котором горит свет. Постоянно. Немного, но горит. Это было сказано так просто и так точно, что у Аделины на мгновение перехватило дыхание. Она не знала, что ответить. Просто кивнула, чувствуя, как по щекам разливается тепло, которое не имело ничего общего с жаром от плиты. — Спасибо, Уилл, — наконец выдохнула она. — Это... лучший комплимент, который мне когда-либо делали. Когда пирог, золотистый и благоухающий, наконец занял почетное место на столе, они ели его молча, с блаженными выражениями на лицах. Говорили уже о пустяках: о новом альбоме, о том, как Хоппер чуть не прибил себе палец молотком в ангаре, о планах на завтра. Позже, когда тарелки были пусты, а чай допит, Уилл задремал на диване под пледом, который Аделина накинула на него. Она сидела в кресле напротив, смотрела на его спокойное, умиротворенное лицо и думала, что он прав. Внутри действительно горел свет. Неяркий, неброский, как раз на то, чтобы осветить кухню, где пахнет яблоками, и диван, где спит её лучший друг. И этого было более чем достаточно. *** Дни, последовавшие за возвращением ребят, слились в единую, густую, на удивление мирную полосу. Затишье. Оно было обманчивым, хрупким, как первый лед, но команда цеплялась за него с отчаянной благодарностью утопающих. Через пару дней после встречи за пирогом, Аделина снова была в ангаре. Работа превратилась в рутину, и это было прекрасно. Она красила уже вторую дверь, а Стив таскал внутрь мешки с цементом, чтобы залатать дыру в полу. Когда он проходил мимо, и его плечо намеренно коснулось ее плеча, отчего мазок кисти съезжал в сторону. — Харрингтон, — предупредительно сказала она, не отрываясь от работы. — Что, Паркер? — он остановился, делая вид, что заинтересованно изучает ее мазки. — Ты мне мешаешь. — Я тебе помогаю, — он парировал, и его рука легла ей на поясницу, чтобы «поддержать», пока она тянулась к верхнему углу. Его пальцы были горячими даже через толстую ткань его же, уже другой, рубашки.— Тут немного не докрасила. — Твоя помощь пахнет ехидством и цементом. — Зато она искренняя, — он фыркнул, не убирая руку. Она позволила ему так стоять еще минутку, чувствуя, как сквозь усталость и привычную тревогу пробивается простая, глупая радость. В центре ангара разыгрывалась своя, знакомая комедия. Дастин, с синим проводом в зубах и красным в руке, пытался объяснить Хопперу принцип работы датчика движения. — Видишь, шеф, тут контур замыкается… — Я вижу, что у тебя скоро язык замкнется от этого напряжения, — проворчал Хоппер, но слушал, скрестив руки на груди. Джойс в это время раскладывала на новеньких, еще пахнущих деревом полках аптечку, консервы, одеяла. Ее движения были точными, хозяйскими. Она обустраивала не штаб, а убежище. Для своих. Робин и Нэнси собирали стол из разномастных досок и двух железных козлов. Получалось довольно криво. — Уиллер, твой конец опять выше, — констатировала Робин, присев на корточки и щурясь. — Потому что ты толкаешь его вниз, Бакли!— с легким раздражением парировала девушка. — Я? Я всего лишь пытаюсь компенсировать твой врожденный оптимизм, который заставляет тебя видеть мир под углом! Спор мог бы затянуться очень надолго, если бы не Джонатан. Он молча подошел, вставил под короткую ножку сложенную газету и легонько толкнул столешницу. Стол встал ровно, без единого скрипа. Нэнси и Робин переглянулись, довольно улыбаясь. — Иногда нужно не спорить, а просто подложить газету, — весело заметил он и пошел дальше, к стеллажу с инструментами. А главного входа, заваленного ящиками, сидела Макс. Она писала письмо Билли в самом дальнем углу «Гнезда», там, где свет от основной лампы рассеивался, превращаясь в полумрак. Девчушка сидела на складном стуле, пристроив блокнот на ящик с патронами, и выводила слова шариковой ручкой, которая то и дело отказывалась писать, и ей приходилось яростно трясти ее, чтобы чернила потекли снова. Вокруг кипела жизнь ангара: стучал молоток Хоппера, шипела пайка Дастина, Робин и Стив перебрасывались колкостями, перетаскивая какой-то тяжелый ящик. Гул голосов, скрип, смех все это сливалось в сплошной, надежный белый шум. И Макс, склонившись над листом, нахмурив брови от сосредоточенности, чувствовала себя здесь не одиноко, а наоборот защищенно. Ей не надо было скрываться в тишине своей комнаты, где каждое шуршание бумаги звучало бы как обвинение. Здесь, среди этого общего дела, ее личная буря была лишь частью общего шторма. И это позволяло дышать. Иногда через этот гул к ней пробивались шаги. Аделина проходила мимо, направляясь к стеллажу с инструментами или неся банку с краской. Она не останавливалась, не заглядывала через плечо. Просто на секунду ее рука опускалась на рыжую макушку Макс, легкое, почти невесомое касание. Ладонь была теплой, шершавой от краски и работы. Или она порой ставила рядом на ящик кружку с остывшим, но все еще сладким чаем. И просто шла дальше. Без слов. Макс никогда не смотрела вверх в эти моменты. Не благодарила. Она лишь на секунду замирала, чувствуя, как ком в горле, стоявший там с самого начала, немного смещался, давая проход воздуху. И потом снова погружалась в письмо. Теперь слова шли чуть легче. Потому что она писала их не в вакууме одиночества, а в гуле жизни, которую они все вместе отстаивали. И рядом была рука, которая могла вовремя коснуться макушки, напоминая без всяких слов: Я здесь. Мы здесь. Ты не одна. *** Вечером того же дня Стив заехал за Аделиной. Не по делу, а просто так. — Едем, — сказал он, открывая перед ней дверь своей «БМВ». — Куда?— с легкой улыбкой проговорила девушка, запрыгивая на пассажирское сидение. — Увидишь. Он привез ее на смотровую площадку на холме, откуда был виден весь Хоукинс, утопающий в вечерних огнях. Они сидели на капоте, завернувшись в один плед, и делились бутылкой колы. — Я обычно приезжаю сюда один, — вдруг сказал Стив, и его голос прозвучал задумчиво, без привычной бравады. — Чтобы очистить голову или просто побыть наедине с собой в тишине, которая прерывается лишь звуками сверчков. — И как? Помогает? — спросила Аделина, отламывая кусок пиццы, которую он предусмотрительно захватил по дороге к ней. — Чаще да, но иногда мыслей бывает так много, что я не знаю, куда от них деться. Он замолчал, глядя на огни города. В этот момент ему было очень спокойно и хорошо. — А сейчас как?, — тихо спросила Аделина. Ее большие голубые глаза внимательно наблюдали за его профилем. Стив повернулся к ней. В темноте его глаз почти не было видно, но она чувствовала его взгляд на своей коже, как легкое теплое касание. — Сейчас? Сейчас мне очень спокойно, — ответил он. — Потому что рядом ты, моя душа. Он поднял руку и, глядя ей прямо в глаза, заправил выбившуюся прядь за ухо. Аделина прерывисто выдохнула. Его слова и то как он смотрит на неё, заставляли сердце биться в бешеном ритме. Ей до сих пор не верилось, что это все происходит по-настоящему, что это не просто хороший сон, после которого она проснется и будет чувствовать сильное опустошение. Это был её мир, её крепость и свобода, и Паркер сделает все чтобы защитить свой островок спокойствия. Даже если для этого потребуется отдать свою жизнь. Так и протекали следующие дни. Работа в «Гнезде» стала ритмом, стуком сердца их маленького, хрупкого мира. Мира, который они строили своими руками, зная, что за стенами ангара уже начинает сгущаться тьма, но отчаянно веря, что эти стены, из краски, дерева и общей воли, смогут ее сдержать. Хотя бы еще на день. Хотя бы еще на один. *** Через пару дней, Стив приехал за Аделиной снова, но не для того, чтобы забрать на романтичное свидание, а для более мрачного дела. Над головой было низкое, свинцовое небо, которое не плакало, а словно медленно выдыхало влажное, холодное забвение. Он постучал в дверь один раз, сдержанно. — В путь? — спросил он, когда она открыла ему. В его глазах не было обычной легкой насмешки, только глубокая, спокойная готовность. Она кивнула, не спрашивая, куда. Они и так знали. Пару часов назад Макс позвонила Паркер, и тогда девушка поняла: «Время пришло». В салоне его «БМВ» пахло кофе, кожей и его одеколоном, такой знакомый, надежный мирок. Он тронулся с места, и машина мягко поплыла по мокрому асфальту. — Она попросила просто быть рядом, — сказала Аделина, глядя на расплывающиеся за окном дворики. В груди колыхалось беспокойство. — Не лезть. Не утешать. Просто… присутствовать. — Умная девчонка, — тихо отозвался Стив. — С ней словесный мусор не проканает. Иногда тишина самая громкая и нужная вещь на свете. Он бросил на нее быстрый взгляд, его рука на мгновение сорвалась с рычага КПП и легла ей на колено и сжала его один раз, коротко, сильно, по-домашнему, и вернулась обратно к рулю. Ничего лишнего. Просто молчаливая поддержка. Макс ждала на крыльце своего дома, закутанная в красную куртку, которая в этот день не кричала о бунте, а горела одиноким, тревожным костром. В руках она сжимала синюю тетрадь в твердой обложке. Когда та села на заднее сиденье, то лишь кивнула в ответ на их тихие приветствия и уставилась в окно, но взгляд ее был обращен внутрь, в ту бурю, которую она везла с собой. Стив больше не нарушал эту тишину. Он лишь встретил ее взгляд в зеркале заднего вида, кивнул, и повел машину дальше, к окраинам, где город сдавался, уступая место полям и погосту. Кладбище встретило их пронзительной, мокрой тишиной, нарушаемой лишь шелестом мельчайшего дождя по пожухлой траве и редким карканьем вороны на согнутой ограде. Харрингтон съехал на парковку и заглушил мотор. Звук мелких капель по металлической крыше стал внезапно таким громким и одиноким. Макс просидела еще полминуты, не двигаясь, прежде чем, без слова, толкнуть дверь и выйти. Хлопок прозвучал приглушенно, как хруст сломанной ветки в лесу. Аделина потянулась к своей двери. — Подожди, — тихо позвал ее Стив. Она обернулась, а он уже копался в кармане куртки, доставая смятую пачку «Мальборо», вытряхнув одну себе, затем, после секундного раздумья, вторую. Протянул ей через разделитель. — На. Можешь не курить. Просто… держи. Чтобы руки не дрожали. Она взяла сигарету. Их пальцы соприкоснулись: его были сухими и теплыми, ее уже холодными от предчувствия. Аделина вышла, но не пошла за Макс. Осталась у капота, прислонившись к мокрому металлу. Стив вышел с другой стороны, опираясь на крышу и зажигая свою сигарету, уставился куда-то вдаль, за ряды серых камней, давая им пространство. Он был как скала: неподвижный, надежный фон, на котором разыгрывалась их личная драма. Макс шла по мокрой траве медленно, но без колебаний. Ее кроссовки оставляли темные следы на серебристой от влаги зелени. Она остановилась перед черной гранитной плитой. «Билли Харгроув». Даты. Пропасть между ними была такой короткой и такой бездонной. Она долго стояла, просто глядя на камень, будто ожидая, что он заговорит первым, а потом медленно опустилась на корточки, поставив тетрадь перед собой на землю, как алтарь. Открыла ее. Дождь сразу же принялся сеять мелкие темные точки на разлинованные страницы, но она, казалось, не замечала этого. И тогда начала читать. Сначала это были лишь беззвучные движения губ. Но постепенно, преодолевая сопротивление тишины и дождя, до Аделины начали долетать обрывки. Не связный текст, а осколки, вырванные из контекста боли. «…ненавидел, когда я слушала The Clash… говорил, это для ущербных…» Тихий, сдавленный голос, который рвался на каждом слове. «…помню, как ты разбил зеркало на «Каморо»… осколки были везде… я потом один нашла за сиденьем… до сих пор остался маленький шрам…» Пауза. Дождь шелестел, будто забирая с собой всю ее боль. «…иногда мне кажется, что если бы я тогда… если бы не убежала в свою комнату…»— голос сорвался, превратился в хрип. Она замолчала, уткнувшись лицом в колени, ее плечи затряслись. Аделина замерла, чувствуя, как комок подступает к ее собственному горлу. Она закурила сигарету, которую все еще держала в пальцах. Горький дым стал якорем в реальности. Он обволакивал, на секунду даруя спокойствие. Но лишь на секунду. Макс вытерла лицо рукавом, оставив грязную полосу на щеке, и снова уткнулась в тетрадь. Теперь голос стал тверже, злее. Он набирал силу, подпитываясь не слезами, а яростью. «…ты был мудаком, Билли! Самодовольным, жестоким мудаком! Ты ломал мои вещи… орал на меня… смотрел так, будто я грязь на своем ботинке…»— она почти кричала, но теперь крик был беззвучным, запертым в тисках ее собственной груди, и от этого казался еще страшнее. «…и знаешь что? Я рада, что ты не видишь меня сейчас! Потому что я не сломалась! Слышишь?! Я…не сломалась! Ты хотел этого? Чтобы я боялась? Чтобы я была тихой мышкой? Ну, получи, черт тебя дери! Посмотри на меня!»— она вскочила на ноги, сжимая тетрадь в белых от напряжения пальцах. Стояла, тяжело дыша, грудью вперед, с вызовом к безмолвному камню. Дождь стекал по ее лицу, смешиваясь со слезами и яростью. И тут, на пике этого немого крика, что-то в ней сломалось. Не сдалось. Нет, именно сломалось, как плотина, не выдержавшая напора. Сила из нее ушла разом. Она снова опустилась на колени, уже не на корточки, а как подкошенная, совсем не заботясь о том, что ее одежда испачкается. Сейчас это было не важно. Голос ее стал тихим, усталым, бесконечно взрослым. «…но я тоже скучаю. Иногда. По тому, каким ты мог бы быть. По тому запаху бензина и сигарет, который был в машине… По тому, как ты однажды, помнишь, прогнал этих идиотов от Лукаса… не для меня… просто потому, что они тебе не понравились…»— она всхлипнула, один раз, горько и стыдливо.— «…прости. Прости, что не смогла… что не остановила… что не была… лучше. Просто… прости.» Последние слова повисли в сыром воздухе и растворились в шорохе дождя. Макс сидела, опустив голову, совершенно пустая. Вся буря вышла из нее, оставив после себя только выжженную, безжизненную равнину. И затем она медленно, будто со скрипом, подняла руку. В пальцах блеснула дешевая зажигалка с наклейкой какой-то веселой пальмы. Она щелкнула ею один раз, не получилось, второй, и лишь на третий вспыхнуло маленькое, яркое пламя. Девушка поднесла его к нижнему углу вырваной страницы. Бумага вспыхнула мгновенно, с сухим, жадным треском. Оранжевый язычок жадно пополз вверх, пожирая чернильные строчки, превращая ее гнев, ее боль, ее тоску и ее прощение в черный, курчавый пепел. Макс не бросала лист. Она держала его, смотря, как огонь пожирает последние слова, как пламя лижет ее пальцы, но она не отдергивала руку. Казалось, та ждала, пока физическая боль не затмит ту, другую, не имеющую места в ее теле. Когда огонь подобрался к самым ее пальцам, она наконец разжала руку. Горящий клочок упал на мокрую траву у подножия надгробия. Пламя шипело, борясь с влагой, становилось меньше, слабее, и наконец потухло окончательно, оставив после себя лишь бесформенный черный комок и тонкую струйку дыма, которая тут же растворилась в сером небе. Макс сидела еще пару минут, просто глядя на пепел, а затем медленно поднялась. Она была бледной, изможденной, но в ее позе не было прежней сгорбленности. Была какая-то новая, хрупкая прямота. Она не оглянулась на могилу. Просто повернулась и пошла обратно, к машине, шагая по мокрой траве, и каждый шаг казался тверже предыдущего. Аделина затушила свою уже вторую сигарету о подошву ботинка. Когда Мейдфилд поравнялась с ней, она не стала открывать дверь. Просто отступила, дав ей место. Макс молча села в салон машины, и Паркер последовала за ней. Стив, докуривший уже третью сигарету, бросил окурок, раздавил его и сел за руль. Он не спрашивал «как ты?». Не говорил «все позади». Он просто завел мотор, дав ему прогреться, и тронулся с места так плавно, будто вез хрустальный груз. В салоне стояла тишина, но теперь она была другой. Не напряженной, а усталой, почти мирной. Макс молча смотрела в окно, и по ее щеке медленно скатилась одна-единственная, последняя слеза. Она не вытерла ее. Аделина видела это в отражении в стекле. Она сама смотрела вперед, на мокрую дорогу, и чувствовала, как Стив время от времени бросает на девчонку быстрый, полный тревоги и понимания, взгляд в зеркало заднего вида. Он говорил: «Держись. Почти дома». И они ехали. Прочь от камней и пепла. Обратно к своему хрупкому, наспех сколоченному «Гнезду», которое, несмотря ни на что, все еще ждало их. И в этой тишине, в этом совместном движении вперед, уже начинало зреть семя чего-то нового. Не исцеления, рана была ещё слишком глубока. Но принятия. Принятия боли, памяти и того, что жизнь, несмотря ни на что, обязана продолжаться. Даже под низким, свинцовым небом. Даже сквозь моросящий, бесконечный дождь.